– Не буду я ничего ей запрещать! У девочки железный характер. Нам всем у нее учиться надо! – Фарер Дасин скрестил руки на груди и гордо вскинул голову.

Говорил он, разумеется, о своем народе. Императорский двор и жители Хайема к этим «всем» никак не относились. Они по-прежнему были чужими, врагами.

За мраморным столом напротив Оты, Даната и четырех знатнейших утхайемцев сидели шестеро мужей из Верховного Совета, Иссандра Дасин и Баласар Джайс. Зря они разделились, как войска на поле боя, подумал Ота. И вообще, лучше было бы обсудить все в узком кругу. Побеседуй он с четой Дасинов наедине, может, и пришли бы к согласию.

Девушку, которая разворошила его политический улей, на встречу не позвали. Только этого не хватало!

– Не забывайте о договорах, – сказал Баласар. – Нельзя просто так взять их и выбросить.

– В самом деле, Дасин-тя. Бумаги подписаны, – заметил один из утхайемцев. – Неужели вы хотите все расторгнуть лишь потому, что ваша дочь отказалась выходить замуж?

– Ничего подобного! – возразил советник, сидевший по правую руку от Фарера. – У нас дел невпроворот.

И снова пошло-поехало. Все загомонили, стараясь перекричать друг друга. Император молчал. Он взглянул на сводчатый потолок из синих и золотых плиток, на раздвижные ставни. Вдохнул поглубже – в чертоге витал аромат засахаренного миндаля. За окном шумели деревья. Наконец Ота снова посмотрел на собравшихся. Эту хитрость он узнал, когда служил посыльным: нужно отвлечься, а потом со стороны оценить, как ведут себя люди, что написано у них на лицах. Нередко это красноречивее всяких слов.

Сейчас Ота заметил три вещи.

Во-первых, не он один сидел тихо. Иссандра откинулась на спинку кресла и задумчиво смотрела перед собой. Усталость и печаль женщины дополняли горькое торжество ее супруга. Молчал и Данат, но он подался вперед и жадно слушал, стараясь не упустить ни единой фразы. Лучше бы попробовал реку выпить.

Во-вторых, ни в том, ни в другом лагере Ота не видел единства. Кто-то из гальтов держался с вызовом, кто-то не прочь был пойти на уступки. Утхайемцами владели гнев и страх. То же чувствовал и весь город. Во дворцах, в чайных, в банях, на каждом углу вели переговоры и заключали сделки, и все вдруг оказалось под угрозой. Ота вспомнил, что сказала однажды Эя: вскрывается та рана, где больше шрамов.

Третьим и, пожалуй, самым очевидным открытием, было то, что он теряет время.

– Друзья, – сказал Ота и повторил громче: – Друзья!

Мало-помалу гвалт стих.

– Утро выдалось тяжелое. Давайте разойдемся и обдумаем сказанное.

Он умолчал, что именно.

Может, кому-то это предложение и было не по нраву, но спорить никто не стал. Ота простился позой благодарности с каждым, даже с Фарером Дасином, хоть и не испытывал к тому добрых чувств. Все, кроме Даната, вышли. В зале собраний наступила тишина, от этого он показался слишком просторным и каким-то заброшенным.

– Ну, – сказал сын, присев на край стола. – Что скажешь?

Он был в том же одеянии, что и вчера, на церемонии. Даже ткань выглядела усталой.

Ота рассеянно почесал руку и попробовал сосредоточиться. Спина болела, в груди ворочалась тревога. Сегодня точно будет не уснуть. Он вздохнул.

– Для начала скажу, что я болван. Лучше бы написал дочерям. Ведь они смотрят на все иначе. Ты, кстати, тоже.

Данат жестом попросил объяснения. Ота встал, потянулся, но спину так и не отпустило.

– Политические браки стары как мир. И мы, и гальты заключали их веками. Теперь, когда правила изменились, эти союзы не так уж много значат. Ана-тя даже не представляет, что это такое. Допустим, Радаани женит сына на дочери Саи, но их дома не соединятся кровными узами. Нет детей – нет родства между семьями. Так же происходит и в Гальте. Браки по расчету сохранились, однако в них вступают по иным причинам. И почему я об этом не подумал?

– Наверное, у нее были любовники.

– Любовников заводили всегда.

– Не без опаски. Если нет риска забеременеть, девушки становятся благосклоннее.

– А ты откуда знаешь?

Данат покраснел. Ота подошел к окну. Внизу волновался сад, ветер ерошил кроны деревьев, цветы качали головками. Веяло прохладой и близким дождем – собиралась гроза.

– Папа-кя.

Он обернулся. Данат сидел на столе, поставив ногу на сиденье, прикрытое подушкой, точно легкомысленный юнец в дешевой чайной. Однако по глазам было видно: его что-то смущает.

– Не забивай себе голову, – сказал Ота. – Может, жизнь и пошла по-новому, но в делах любовных мало что изменилось. До тебя тысячи мужчин совершили такое же открытие.

– Я не о том. О свадьбе. Я, наверное, не могу… Я раньше не представлял, каково жить с тем, кто тебя ненавидит. А теперь понял, – сокрушенно признался Данат.

Налетел ветер, ставни дрогнули. Ота закрыл их, и в чертоге потемнело, золотые плитки окрасились в бронзу, а синие почернели.

– Все будет хорошо. В конце концов, у других советников тоже есть дочери. Не очень-то красиво получится, но…

– И другая невеста мне тоже не нужна. В лучшем случае попадется более покорная. В худшем – такая, которая ненавидит меня, но хорошо притворяется.

Император сел, нахмурил брови. Из-за усталости слова Даната никак не укладывались в голове.

– Ты… – Ота осекся и начал снова: – Ты не хочешь жениться на Ане?

– Я думал, что смогу. И женился бы, если бы она так с нами не поступила. Я всю ночь промучился, но выхода не вижу.

– А я прекрасно вижу. С давних времен повелось, что знатные семьи женят своих наследников. Так они объединяются. Это знак доверия.

– Но ты же так не сделал. Ты был хаем Мати. Мог бы взять себе десяток жен, однако не взял. Даже после того, как мама умерла. – Данат помолчал. – И сейчас еще не поздно. Ты мог бы жениться на одной из этих девушек. На Ане-тя.

– Ты отлично знаешь, что это невозможно. Чтобы мужчина моих лет возлег с девчонкой? Да это не браком назовут, а развратом.

– Да. Но если я займу твое место, изменится только видимость, а не суть. Я сделаю все, что в моих силах. Ты ведь знаешь. Возьму в жены чужестранку, буду ей хорошим мужем. Но насиловать я никого не собираюсь.

– Не будь ослом, – бросил Ота и тут же понял, что говорить этого не следовало.

Улыбка сына застыла, стала жесткой, холодной, точно камень. Ота поднял руки, показывая, что берет слова обратно, однако Данат и бровью не повел.

– Я не стану делать того, что не могу принять. Если это единственный путь к спасению, значит мы спасения недостойны.

Ота проводил его взглядом. Сколько доводов ни приводи, как ни выбирай слова, как ни пытайся представить обстоятельства в новом свете, ничего не поможет. Он сжал виски.

В молодости он смотрел на мир если не проще, то хотя бы увереннее. Только с годами понял: не он один знает, что правильно, а что – нет. До того как боги выбили из него это заблуждение, он сделал то же самое, что и Данат: поступил, как подсказывала совесть, и приготовился к любым, пусть самым страшным, последствиям.

Ну почему дети так на него похожи?

Должен быть какой-то выход, ниточка, потянув за которую можно распутать этот клубок. Осталось только ее найти.

Ота вышел. Дворцы гудели как улей, отовсюду доносились возмущенные голоса. Колонны, обернутые к торжеству дорогой тканью, насмехались над ним. Подданные бросали на императора неуверенные, притворно-радостные взгляды, но он не обращал внимания. Из-за влажного, жаркого воздуха казалось, что к лицу прилипла сырая тряпка; по спине ручьями тек пот. Есть, есть какой-то способ. Нужно подумать хорошенько.

Его ждали письма и прошения об аудиенции, кипы бумаг высотой в локоть. Ота отложил все это на потом и отправил слуг за чистыми листами и холодным чаем. Он сел за стол, поднес блестящий бронзовый кончик пера к бруску туши и задумался.

«Киян-кя, любовь моя, у нас тут все отлично – ну прямо как решето плавает. Ана отказалась выходить за Даната. Данат не хочет жениться на Ане. Гости мои – самое ужасное общество на свете, если не считать больных чумой. Пожалуй, мне удалось только одно: не наброситься с кулаками на сына. Кажется, все кругом живут прошлым и я один тревожусь о том, что будет дальше. Нам не выжить, родная. Хайем и Гальт идут на дно, а мы настолько подлы и близоруки, что готовы погибнуть, лишь бы и враг утонул.

К Данату и Ане это не относится. Чего требовать от безрассудных юнцов? Я имел в виду Фарера Дасина. Он гордится поражением. Наверняка при моем дворе полно таких же, как он.

Тут два лагеря, дорогая, но не те, о которых мы думаем. Не Хайем и Гальт, а люди, что глядят в прошлое, и люди, которые думают о будущем. Только боги знают как, но я должен перетянуть Даната и Ану на мою сторону».

Он помедлил. В голове мелькнула смутная догадка. Так случалось, когда Киян была еще жива и говорила с ним из соседней комнаты, а он не мог расслышать. Ота положил перо и закрыл глаза.

Убедить Ану. Завоевать ее.

– Ага, – сказал император.

* * *

– Иссандра-тя. Спасибо, что пришли. Вы ведь уже знакомы с моим сыном?

Солнце тронуло холмы к западу от Сарайкета. В распахнутые окна лилось пламенное золото лучей, благоухали вечерние розы. На лакированном столике ждали закуски – сыр, сушеные яблоки и сливовое вино. Иссандра Дасин встала с кушетки навстречу Данату.

– Иссандра-тя. – Юноша ответил ей позой приветствия.

– Ему нужна ваша помощь, – сказал Ота.

Сын бросил на него удивленный взгляд.

– Ваша дочь убедила его, что жениться на той, кто тебя не любит, – недостойный поступок. Я готов с этим поспорить. Поможете мне?

Иссандра опустилась на кушетку и вздохнула. Со дня их первой встречи она будто постарела.

– Сделать это непросто.

– Что сделать? – спросил Данат.

– Завоевать Ану. Что же еще?

Ота положил в рот кусочек яблока. Данат захлопал глазами, открыл рот, но так и не нашел, что сказать.

– Итак, ты боишься, что жена тебя возненавидит, однако будет скрывать свои чувства, – начал император так, словно объяснял ребенку устройство простенького механизма. – Ана, как мы все знаем, не умеет притворяться. Значит, ей можно верить. Правильно?

– У нас есть небольшое преимущество, – заметила Иссандра. – Ее нынешний друг немного туповат. В других обстоятельствах Ана давно бы его разлюбила, а теперь это для нее дело чести. – Она посмотрела юноше в глаза. – Впереди трудный путь, сынок.

– Вы хотите, чтобы я… соблазнил вашу дочь? – спросил тот, запнувшись.

– Именно.

Данат опустился на подушку. Щеки у него пылали не хуже заката.

– А что, если ты перед ней извинишься? – предложил Ота. – Хороший повод поговорить по душам. Ана перестанет связывать тебя с политикой, проникнется доверием.

– За что же мне извиняться? – недоумевал Данат.

– За мое поведение. Тебе стыдно, что я с ней так дурно поступил.

– Ана тут же его раскусит, – покачала головой Иссандра. – И спуску ей давать нельзя, иначе она так и будет вами помыкать. Потребуй, чтобы она сама извинилась. Выслушай, а потом объясни, что своим отказом она тебя унизила. Твое положение ничуть не лучше, вы оба только фишки в этой игре. Кстати, у тебя есть любовница?

– Ну… я…

– Значит, нужно подыскать. Желательно покрасивее моей дочери. Не делай такие глаза, мой мальчик. Я жила при дворе. Пока вы, бедняги, размахиваете мечами, на дворцовых приемах идут не менее жестокие войны.

В дверь постучали, вошла служанка и приняла позу смиренного извинения.

– Высочайший, к вам прибыл гонец.

– Подождет. Если что-то важное, отошли его к Синдзе-тя.

– Это посыльный из Чабури-Тана. Он говорит, письмо нужно передать вам в руки. Дело срочное.

Ота ругнулся шепотом, но все-таки вышел. Иссандра и Данат продолжили разговор. В маленькой прихожей было тихо, как в могиле, плотные гобелены заглушали все звуки, и услышать, что происходит в зале встреч, было невозможно. Посыльный, ровесник Даната, окинул императора спокойным оценивающим взглядом. Будь у него побольше опыта в благородном ремесле, это осталось бы незамеченным. Ота взял письмо и разорвал шелковые нити, не дожидаясь, пока слуга подаст нож.

Ота неплохо знал тайнопись, но прочесть ее с ходу было невозможно. Послание отправил Кадзиит Миян, покорный слуга императора Оты Мати, основателя Третьей Империи. Ота пропустил витиеватое приветствие, побыстрее отыскал место, где речь шла о деле, и стал читать внимательнее. Закончил, снова пробежал глазами строки.

Наемники, защищавшие Чабури-Тан, расторгли договор и собираются покинуть город. Через месяц там останется лишь местное ополчение, которое пираты одолеют без всякого труда. Миян писал, что выбор у жителей невелик: молить врага о пощаде или спасаться бегством. Ни о какой обороне и речи быть не может.

Ота взял служанку за локоть.

– Отыщи Баласара и Синдзю. Приведи их… – Он глянул через плечо. – В зимний сад второго дворца. Ступай! А ты, посыльный, жди ответа.

В сумерках мир утратил краски, точно побледневшее лицо. Ота ходил взад-вперед по зеленому, но уже отцветшему саду. Разум кидался от одной беды к другой. Между ивами показалась какая-то другая девушка, за ней шел Баласар Джайс.

– Принеси нам светильник, – сказал император служанке. – И где Синдзя? Веди его скорее!

Она помешкала, не зная, какое приказание исполнить, и убежала. Ота и Баласар сели на каменную скамью. Полководец оделся в легкую куртку из хлопка с шелком, от него пахло вином, но гальт был совсем не пьян. Император взглянул на серое небо, на темные громады дворцов, усеянные, как звездами, огоньками окон, и мысленно обругал Синдзю. Где его носит?

– Баласар-тя, я прошу вас о помощи. Нужно, чтобы гальтский флот отправился в Чабури-Тан.

Он рассказал о письме, нападениях пиратов и своем замысле – показать врагам единство двух народов. Баласар молчал. Под конец Оте представилось, что он говорит со статуей.

– Единство увидят лишь там, где оно существует, – ответил из сумрака тихий голос полководца. – После того что произошло вчера, боюсь, гальтские воины набросятся на город не хуже любых пиратов.

– У меня нет ни судов, ни людей, – сказал Ота. – Без вас городу не выстоять, тысячи жителей погибнут. А гальтскому флоту стоит лишь подойти к острову, и пираты обратятся в бегство, не выпустив ни одной стрелы. Кроме того, этот поступок убедит всех, что Гальту, даже после вчерашнего, можно верить.

– Так не получится.

– Что же мне делать?

Полководец не ответил. Между ними, словно комочек теней и пепла, порхнула ночная бабочка.

– Есть один выход, – сказал наконец Баласар. – Правда, обстановка тут накалится еще больше. Некоторым семействам ваша затея с объединением пришлась по нраву. Они уже вовсю ведут переговоры и заключают союзы. Я их уговорю. Большого флота не выйдет, но если они дадут корабли и воинов да вы прибавите к этому какую-то силу, возможно, толк будет.

– Иными словами, я лишусь последних союзников.

– Такова цена. Отошли друзей, и ужинать придется с врагами. Не исключено, что это восстановит против нас двор.

Нас. По крайней мере, он сказал «нас».

– Хорошо. Но медлить нельзя. Поговорите с кем только можете, а потом дайте мне знать. Город нужно спасти во что бы то ни стало.

Лишь когда Ота шел к себе по чертогам первого дворца, утопающим в теплом свете ламп, он осознал, что просил о помощи того, кто стер с лица земли Удун и селение дая-кво, Нантани и Ялакет.

В зале встреч никого не было, Иссандра и Данат ушли. Светильники не горели, вино, сыр и яблоки убрали со стола. Ота велел слуге принести ужин и лампу, сел. В груди, словно прилив, поднимались тревога, досада и злость.

Ана Дасин и ее недовольный высокомерный папаша скоро увидят, как пираты и заговорщики по кусочкам растащат обе Империи. Поля зарастут травой. Бездетные годы потянутся один за другим, точно зимы без весен. Столько всего нужно исправить, все распадается и рушится! А он, император, самый могущественный человек в Хайеме, устал до предела.

Когда подали ужин – свинину под черным соусом, рис, приправленный специями, яблоки в сахаре и пряное вино, – есть император уже не хотел. А тут и Синдзя наконец явился.

– Где ты был? – с негодованием вопросил он. – Я пол-ладони шатался по зимнему саду!

– А ты где пропадал? Тебя искала половина дворцовых слуг.

– Знаю. Шестеро нашли. Я замучился всем объяснять, что занят. Идем.

– Ты был занят?

– Ота-тя, пойдем со мной.

Император тяжело вздохнул и сложил руки в жесте приказа, как властитель, который требует от слуги почтения. Синдзя вскинул брови и принял позу вопроса и вызова.

– Я никуда не пойду, пока не закончу трапезу, – сварливо буркнул Ота.

Услышав свой голос, он смутился, но не настолько, чтобы взять слова обратно. Воин склонил голову набок, шагнул вперед и приподнял край стола. Чаша и тарелки полетели на пол. Одна разбилась. Ота вскочил, не помня себя от гнева. Щеки пылали так, будто он смотрел в огонь, в ушах звенело.

Синдзя попятился.

– Я могу тебя казнить. Ты ведь прекрасно знаешь.

– Ладно, это было слишком. Примите мои извинения, высочайший. Но вам нужно пойти со мной. Немедленно.

Вбежали слуги с глазами, круглыми, как луны, и начали собирать с пола бывший ужин.

– В чем дело? – спросил Ота.

– Потом скажу. Не при свидетелях.

Синдзя вышел. Император помедлил, выругался так, что слуги стыдливо отвели глаза, и последовал за другом. Остыв немного, Ота заметил, как прямо тот держит спину. И как только сразу не обратил внимания? Это все усталость. Из-за нее он совсем потерял чутье.

Покои Синдзи находились в третьем дворце. В иное время тут жил бы наследник хая, но в мире больше не было ни хая Сарайкета, ни его наследников. Стены из черного мрамора отполировали так, что сама тьма сверкала в отсветах факелов. Гальты вырвали драгоценные камни из дверей, обитых чеканным серебром. В них зияли теперь пустые впадины, но створки были по-прежнему великолепны. Пожалуй, даже стали еще прекраснее. С появлением шрамов у них появилась история.

Не говоря ни слова, Синдзя проверил, нет ли кого под окнами, закрыл внешние и внутренние ставни. Ота наблюдал за ним, спрятав руки в рукава, и все больше тревожился.

– Может, все-таки объяснишь, в чем дело?

Синдзя жестом попросил его потерпеть. Наконец он выглянул в коридор, отослал прочь слугу и запер дверь на засов.

– Беда, Ота-тя.

Он часто дышал, словно только что поднялся по лестнице.

– Удивил. Да у нас их сотня, – заметил император.

– Перед этой другие меркнут, – ответил из темной спальни женский голос.

Ота обернулся.

Идаан оказалась ниже ростом, шире в плечах и бедрах, поседела. На ней был скромный зеленый халат, забрызганный дорожной грязью. Император отшатнулся, точно увидел не сестру, а вестницу смерти. В сердце заполз холодок, но Ота ничем не выдал страха.

– Зачем ты приехала?

Она пожала плечами:

– Решила тебя отблагодарить. Ты казнил моего мужа и его родственников. Отнял у меня все, даже имя, отправил в изгнание – кровью и потом добывать себе хлеб.

– И правильно сделал.

– Я тоже так считаю. Никто другой не поступил бы со мной добрее. Серьезно. Я перед тобой в долгу. Тебе грозит опасность, брат мой, и предостеречь могу я одна. Скоро в мир снова придут андаты, и на сей раз поэты не будут подчиняться тебе.