День шел за днем, а старый поэт никак не мог успокоиться. У костра под открытым небом или на постоялом дворе – где бы ни проснулся Маати – едва открыв глаза, он заново начинал спорить с Семаем. Тащился на усталом муле по заросшим проселочным дорогам, изнемогая от липкой духоты, и говорил вслух, размахивая руками. Ужинал, провожая поздние летние закаты, и представлял, что напротив сидит Семай, красный от смущения, уничтоженный натиском его неоспоримых доводов. Потом разум возвращался из мечты в реальность, и Маати снова окатывало волной горького стыда.

На улицах предместий больше не звенели детские голоса, и в этой тишине он слышал немой упрек. Каждая встречная женщина была ему обвинением. Он не сумел убедить Семая. В целом мире только один человек мог протянуть ему руку помощи; Маати обратился к нему и получил оплеуху. Половину лета потратил зря. Лучше бы работал над грамматикой и писал свою книгу. Он столько времени потерял. Как знать, если бы остался, может, удалось бы пленить андата и замыслы Оты пошли бы прахом.

А вдруг теперь вообще ничего не получится? День за днем поэта одолевал страх. Олени и зелень речных долин остались позади. Когда Маати достиг высокогорных пустошей между Патаем и руинами Нантани, он почти уверился, что допустил непоправимую ошибку. И в этом тоже был виноват Ота Мати. Император Ота, великое исключение из правил.

Маати выехал на тракт и наконец добрался до поворота, откуда уходила дорога к школе. Еще полдня пути, и он увидит своих учениц. Эю.

Поэт заночевал у перекрестка, завернувшись в тонкое покрывало. Стар он уже был для таких путешествий. Каждая косточка ныла, словно его поколотили. Уже много дней прихватывало спину, да так, что Маати не мог поспать толком. Руки и ноги налились тяжестью. Ночью похолодало, в воздухе висел запах пыли. Маати слушал, как шныряют кругом не то мыши, не то ящерицы, как ухают вдалеке совы. В небе мерцали звезды. Искристые огоньки плыли перед слабыми старческими глазами, сливаясь в облако.

А было время, когда он мог различать созвездия. Засыпал на голых булыжниках, если случалась нужда. Было время, когда поэт Семай, хозяин Размягченного Камня, уважал старшего товарища.

Как теперь признаться Эе, что ничего не вышло? Она ведь знает Семая, видела, как Маати работал с ним вместе. Все огорчатся, но только Эя поймет, что на самом деле значит его отказ.

В путь Маати собирался неохотно. В последний раз позавтракал под открытым небом, встречая неторопливый рассвет. Не спеша навьючил поклажу на мула и зашагал на запад. Тень под ногами сначала вытягивалась, потом начала уменьшаться. Теперь поэт все дольше отдыхал на привалах, оглядывая знакомые места. Вот пересохший ручей. Здесь они сидели с мальчишками, получившими черные одежды, и рассказывали друг другу о почти забытой родне. А тут стояли деревья, по которым они когда-то лазали. Только пни остались, а деревья срублены на дрова гальтами. Вот пещерка под скалой, куда посылали малышню ловить змей. Воспоминания наполняли воздух, как запах диких цветов и пыли. Тогда Маати жилось намного проще. По крайней мере, в те дни у него еще была надежда.

До школы поэт добрался только на закате. Каменные чертоги оказались меньше, чем он их помнил, но бронзовая дверь, через которую входил дай-кво, выглядела так же величественно. Узкие, высокие окна чернели копотью – метинами давнего пожара. Стена одной из построек, где находились когда-то спальни, обрушилась, рассыпав камни по траве. Огородов не осталось, а там, где была ограда, теперь только горки булыжников. Годы и война не пощадили школу, но все же она сохранила свои черты. Пройдет еще десяток лет, и дожди вымоют известь между камнями. Случится еще один пожар, и тогда, скорее всего, рухнут крыши. Земля возьмет свое.

Маати привязал мула к низкому подгнившему столбику и вошел в просторный зал. Когда-то по утрам здесь выстраивались ученики, перед тем как отправиться на работу или урок. Дальше вели широкие коридоры, освещенные закатным солнцем. Тела мальчиков, которых застало в школе гальтское воинство, исчезли без следа. Где нашли приют их останки? И куда пропали ученицы Маати? Неужели что-то случилось?

Маати дошел до внутреннего дворика и немного успокоился. Кто-то вымел дорожки и выполол сорняки между камнями, а в окне бывших учительских покоев горела, разгоняя густеющие сумерки, лампа.

К двери срединного зала приладили новую кожаную петлю. На чистых стенах и вымытых совсем недавно полах лежали отсветы множества свечей. В воздухе сплелись аромат карри и женские голоса. Маати даже растерялся немного, будто шел по знакомой улице, а попал в чужой город. Откуда-то долетали голоса, манящие, словно музыка. Вот Ашти Бег сухо бросила что-то, в ответ рассмеялась Большая Ке. Тихо беседуют Ирит и Вандзит. Маати приблизился.

– Хорошо, – сказала Эя, – но как ты подберешь такую грамматическую структуру, в которой это еще не заключено? Или я хожу по кругу?

– По-моему, да, – заметила Маленькая Ке. – Маати-кво говорил, что в пленении андата воплощаются все значения. И здесь то же самое.

Они помолчали. Кажется, кто-то вздохнул.

– Внесите это в список, – сказала Эя.

Маати шагнул в залитый светом дверной проем.

– Какой такой список?

На удар сердца они растерялись, но тут же радостно загомонили. Кружок стульев опустел, и старый поэт оказался в объятиях учениц. От злости, страха, отчаяния, которые мучили его всю дорогу, не осталось и следа. Вандзит усадила Маати на свободное место. Все окружили учителя. Сияющие глаза, радостные улыбки. Маати словно вернулся в родной дом. Эя ответила; поэт уже забыл, о чем спрашивал, и не сразу ее понял.

– Это список того, в чем мы не смогли разобраться. Когда приехали, навели тут порядок, а потом… В общем, мы сами проводили уроки.

– Не совсем так, – добавила Маленькая Ке, сложив руки в позе извинения. – Мы просто решили повторить, что выучили.

– После нескольких занятий поняли, что вопросов слишком много. Вот и решили их записывать. Кое-что…

Маати жестом успокоил ее. Поза вышла неуклюжей, потому что ему уже вручили чашку риса, приправленного карри.

– Вы правильно сделали. Я бы и сам это посоветовал, если бы подумал как следует. Давайте сюда ваш список. Завтра с утра начнем его разбирать. Ну как? Все готовы к серьезной работе?

Смех Маати потонул в хоре счастливых голосов. Только Эя молчала. Она улыбалась краешком губ, но как-то невесело. Даже позой не объяснила, в чем дело. Только налила ему воды.

– А Семай-кво приехал? – спросила Большая Ке.

Маати не спеша прожевал рис, помолчал немного. Острая приправа жгла язык.

– Мы так и не встретились. Письмо в условленном месте было, но старое. Все мои поиски ни к чему не привели. Я, где мог, оставил для Семая весточки. Наверняка ему передадут, что я о нем спрашивал, и он к нам приедет. А моя задача вас к этому подготовить.

Все лучше, чем горькая правда. Если он не смог найти Семая, это не значит, что помощь не придет. Не такой уж и страшный обман – оставить им надежду. Да и Маати так легче, не пришлось во всем признаваться. Только Эя поняла, в чем дело, но притворилась, будто верит.

Мула отвели в стойло, вещи перенесли в комнату, приготовленную для учителя. Возле очага поставили широкую медную ванну и наполнили ее водой. Маати сразу вспомнил счастливые деньки при дворе, когда любые его прихоти исполнялись мгновенно. Неужели все это было? Совсем недавно, кажется, и в то же время давным-давно. Да и заботились о нем тогда рабы и слуги, а не любимые ученицы.

Маати погрузился в теплую воду, прикрыл глаза. Боль в измученных суставах немного утихла. Жаль, он немолод. Вот бы раньше женщины относились к нему с таким вниманием. В иное время после ужина и ванны ему захотелось бы других удовольствий. Если бы усталость не въелась в каждую косточку, он, пожалуй, и сейчас подумал бы о плотских утехах.

Нет, конечно, это неправда. Иногда он чувствовал желание, но вот уже много лет, как оно утратило над ним свою власть. Совсем не то, что в юности. Наверное, потому в селение дая-кво и не пускали женщин. Как сосредоточиться на работе, если тебя мучает страсть? Да и само пленение может от этого измениться. Андаты, как зеркала, отражают сущность хозяев. Нетрудно представить, кого вызывали бы к жизни молодые поэты – распутниц и проституток. Мало того что рабы поэтов обладали бы низменной природой. С годами страсть угасает, а значит, удерживать андата все труднее. Не так ли и с женщинами?

По двери царапнул ноготок, и Маати открыл глаза. Чуть не заснул прямо в ванне! Поэт неуклюже встал, протянул руку за халатом, стараясь не плеснуть водой на угли.

– Сейчас! – откликнулся он, завязывая пояс. – Не бойтесь, я не утонул. Входите.

В комнату шагнула Эя, прижимая что-то к груди. В дрожащем свете пламени Маати никак не мог рассмотреть, что это. Вроде бы книга. Он изобразил позу гостеприимства, и рукава прилипли к рукам.

– Может, мне потом зайти? – спросила Эя.

– Нет, что ты. – Маати подвинул к жаровне кресло. – Я только смыл дорожную пыль. Ты принесла ваш список?

– Да. – Эя села. На ней было платье целительницы, темно-зеленое с золотой нитью. – И еще кое-что.

Маати устроился на широком бортике ванны и сложил руки в жесте удивления и любопытства. Эя подала ему свиток. Вопросы были написаны крупным, разборчивым почерком, каждому давалось небольшое пояснение. Маати прочел три. Два оказались довольно-таки простыми, а вот последний его заинтересовал. Он касался трудностей в создании новых определений, а еще – возможности заключать абсолютные структуры в относительные. В таком случае грамматика приобретала необычный оттенок, будто лишь предполагала, что огонь горяч, а не утверждала это.

Мысль показалась Маати весьма любопытной.

– Тут все вопросы такие?

– Некоторые – да. Особенно те, что задавала Вандзит. На них мы так и не смогли найти ответа.

Маати поджал губы и кивнул. Абсолютное, ставшее относительным. К чему это приведет? Он заулыбался, но сначала сам не понял – чему.

– А неплохо я придумал – оставить вас одних.

Отсвет пламени упал на лицо Эи. Она тоже улыбалась.

– Ладно, признаюсь. Мне ужасно понравилось. Поначалу было немного стыдно, будто мы пирожки с кухни таскаем. Всем хотелось попробовать, но мы думали, что это как-то… неправильно, что ли. Не знаю, как сказать поточнее. Вроде бы понимаешь, что нельзя, но от этого только соблазна больше. Стоило начать, и мы словно под горку покатились. Никак не могли остановиться. Я часто не знала даже, на правильную ли дорогу мы свернули, но…

Она пожала плечами, кивнув на свиток.

– Ничего страшного. Возможно, кое-что нам и пригодится, – заметил Маати.

– Хорошо, если так. А еще я нашла во дворцах книги.

– Книги? – растерялся поэт. – А разве их не все сожгли?

– Это не наши. Трактаты западных целителей. Вот, взгляни.

Она подала ему книжечку в переплете из холста. В очаге лопнула ветка, и в стороны, будто светлячки, брызнули искры. Маати прищурился.

Чернила выцвели. Даже при свете дня разобрать эти меленькие каракули было бы нелегко, а уж теперь и подавно. Маати с досадой перелистал страницы и вдруг заметил, что с одной из них на него таращится какой-то глаз. Поэт вернулся и начал изучать письмена внимательнее. Глаза были на всех рисунках. Вырванные, аккуратно пронзенные клинками. Рядом с каждым оком стояли подробные комментарии.

– Зрение, – сказала Эя. – Книгу составил некий Арран, но, скорее всего, писало ее много людей, которые брали себе одно и то же имя. Четыре или пять поколений назад на севере, во владениях стражей, сделали немало замечательных открытий. У нас, конечно, решили не замечать чужих успехов. Но это великие достижения. Арран гений.

– Даже если никогда не существовал, – пошутил Маати.

– Именно так, – серьезно кивнула Эя. – Мы с Вандзит поработали с этими записями и набросали черновик. Тебе стоит взглянуть.

Она вытащила из рукава несколько листков. Маати не сразу решился их принять. Вандзит и ребенок из ее кошмаров. Вандзит, у которой война отняла так много. Поэт боялся и думать, что кто-то из учениц поплатится за неудачное пленение. Нет, только не она.

Эя ждала. Маати взял сложенные листы и развернул.

Это был только набросок, но хорошо продуманный, связный, с разделами и пометками, что к чему относится. Во многих местах перечислялись два-три возможных решения. Андата хотели назвать Ясным Взором. В его основу лягут труды лекарей Западного края и женская грамматика. Даже если какой-нибудь поэт Второй Империи умудрился создать нечто подобное, такой подход, такие описания и гибкость формулировок сделают пленение совершенно другим. Новым.

– Почему Вандзит? – спросил Маати. – Не Ашти Бег, не Маленькая Ке?

– Думаешь, Вандзит не готова?

– Я… Я бы так не сказал. Разве что она молода и ей на долю выпало больше испытаний, чем остальным. А вдруг…

– У всех нас есть недостатки, Маати-кя, – сказала Эя. – Выбирать не приходится. Вандзит умна и настроена решительно.

– Думаешь, она сумеет пленить андата?

– Вандзит самая способная из твоих учениц. Пожалуй, кроме меня.

Маати со вздохом кивнул. Скорее своим мыслям, чем Эе. От страха к горлу подкатил ком.

– Дай мне время. Надо подумать хорошенько.

Она изобразила позу повиновения учителю. Маати опустил глаза.

– Почему он не приехал? – спросила Эя.

– Потому что… – начал старый поэт и вдруг понял, что не знает ответа. Он сложил листки, хотел спрятать в рукав, но вспомнил, что халат мокрый, и бросил их на свою низкую койку.

– Потому что не захотел.

– А как моя тетка на это смотрит?

– Не знаю. Я было решил, что она примет мою сторону. Ей не очень нравится, как они живут. Вернее, она, в отличие от Семая, думает о будущем. Он же и слышать ничего не хотел.

– Сдался.

Маати вспомнил Семая – его морщины, усталые глаза. Искреннюю улыбку. Когда они встретились впервые, тот был моложе, чем сейчас Эя. Вот что жизнь сделала с этим мальчиком. С ними всеми.

– Да, – кивнул поэт.

– Значит, обойдемся без него.

– Ты права. – Маати поднялся. – Прости, Эя-кя, за день я так устал, что с ног валюсь. Надо отдохнуть, а завтра приступим с новыми силами. Где этот список? Ах вот он! Спасибо. Я его просмотрю, и тогда решим, с чего лучше начать. Ладно?

Она ласково пожала его руку:

– Хорошо, что ты вернулся.

– Я тоже очень рад.

– Ничего не слышал о моем отце?

– Нет. Да я и не расспрашивал. Какое первое правило в состязании? Не оглядываться.

Эя тихо рассмеялась.

Когда она ушла, Маати сгреб в кучку угли в очаге и сел на кровать. Ночная свеча ровно горела в стеклянной колбе, воск таял, отмеряя часы до рассвета. Огонек фитиля еще не дошел до первой четверти, а Маати уже клевал носом. Поэт убрал с койки свиток и листы, натянул одеяло и уснул так сладко, как не спал уже много недель. Он проснулся на рассвете, с первыми птицами.

Маати пробежал глазами вопросы, пока не задумываясь, как на них ответить, а потом взялся за черновик. Наконец запах дымка и теплого меда выманил поэта из спальни, но его мысли занимало только пленение.

Ученицы собрались в одной из комнатушек, принадлежавших раньше наставникам. Ирит и Большая Ке сидели у того самого окна, в которое смотрел Маати, когда его, мальчишку, вызвал к себе Тахи-кво. Лысый жестокий Тахи. Он не узнал бы этот мир. Пленение андатов изучают женщины! И где?! В его собственных покоях! Поэтов не осталось, а жалкой и шаткой Империей скоро будут править гальты. Все изменилось. Все стало другим.

Возле очага сидела, скрестив ноги, Вандзит. Маати изобразил позу приветствия и опустился рядом с ней. Ирит и Большая Ке поглядели на него с любопытством, пожалуй даже с ревностью, но так и остались беседовать у окна. Вандзит протянула учителю свою миску. Маати ответил жестом благодарности и отказа, затем передумал и взял щепоть пшеничной каши с изюмом. Жирной, подсоленной, сладкой от меда. Вандзит улыбнулась, однако в глазах у нее была тревога.

– Я прочел твою работу. Вашу с Эей-тя, – сказал поэт. – Она заслуживает внимания.

Девушка опустила голову, поставила чашу на каменный пол и нерешительно сложила руки, спрашивая, что он думает.

– Я… – Маати кашлянул и посмотрел мимо Ирит и Большой Ке в ясную синеву западного неба. – Давай не будем торопиться. Не хочу, чтобы кто-нибудь из вас погиб от расплаты.

Вандзит стиснула губы и вскинула брови в немом вопросе.

– Подумай хорошенько. Ты видела судьбу твоих предшественниц и знаешь, чем грозит неудача.

– Я все решила, Маати-кво. Я хочу попробовать. Сколько еще ждать? – Она посмотрела поэту в глаза. – Я чувствую, что время пришло. Сейчас или никогда.

– Если сомневаешься…

– Нет, не сомневаюсь. Только порой тоска берет, но вы можете меня от нее избавить. Если позволите совершить пленение.

Маати хотел возразить, однако девушка повысила голос и продолжила торопливо, словно боялась услышать ответ:

– Я видела смерть. Не скрою, мне страшно. И все-таки я готова попробовать, если так надо.

– Я и не думал обвинять тебя в трусости.

– Я помогала хоронить Умнит. Знаю, какова расплата. Но ведь я похоронила и мать, и брата, и племянницу. Их убили ни за что. Только потому, что они оказались на улице, когда пал Удун. – Она пожала плечами. – Мы все когда-нибудь умрем, Маати-кво. Не лучше ли рискнуть, чем жить спокойно и без всякой пользы?

Смелая девочка. Какая смелая девочка! Совсем еще ребенок, столько всего пережила – и не сдается, готова собой пожертвовать! В глазах помутнело от слез, но Маати заставил себя улыбнуться.

– Ясный Взор – это подарок для вас. Я заметила, как вам тяжело читать, и мы с Эей подумали… Если сможем…

Поэт накрыл ее руку своей. Сердце щемило от радости. И от страха. Девушка тоже плакала. В коридоре послышался голос Эи, потом – Ашти Бег. Ирит и Большая Ке молчали. Поэт знал, они смотрят на него и Вандзит, но ему было все равно.

– Продумаем все до мелочей, – сказал он. – У нас обязательно получится.

Ее улыбка затмила бы солнце. Маати кивнул. Да, они попробуют. Вандзит станет первой женщиной, пленившей андата. Или еще одной жертвой.