Ближе всего к землям Гальта лежал Нантани, но раны, что нанесла городу война, были слишком глубоки и до сих пор не забылись. Боги подстроили так, чтобы Ота вернулся в город своего детства, Сарайкет.

Самые быстрые суда вошли в порт на несколько дней раньше остального флота. Они бросили якорь в половине ладони от берега. Ота окинул взглядом город и гавань. В стороне теснились мачты кораблей, вставших так, чтобы освободить побольше места для прибывших. В каждом окне висели флаги – от набережной и выше по холму на север, до самых дворцов, где яркие цвета полотнищ тускнели за влажной дымкой.

В гавань стеклась огромная толпа, ветер доносил обрывки барабанной дроби, трели флейт и шум голосов. Здесь пахло по-другому. Ота никак не ожидал, что воздух, напоенный ароматом зелени, всколыхнет в душе столько воспоминаний.

Император Хайема провел в чужих краях почти девять месяцев, а возвратился в сопровождении всей гальтской знати. Невиданное событие! Люди, что заполнили набережную, будут вспоминать его, пока их не коснутся длинные пальцы смерти. Сегодня в Хайем прибыла императрица. Императрица из Гальта.

В книгах, что стали пеплом, когда Ана еще лежала в колыбели, Ота читал, что жизнь правителя, как зеркало, отражает жизнь его государства. Если судьба дарит императору много детей, его земли богаты и плодородны. Если у него нет наследников, поля не приносят урожая и чахнет скот. Пьяница и распутник властвует страной продажных женщин, а тот, кто отдает свои дни науке и молитвам – суровым народом мудрецов. Раньше Ота готов был в это поверить, а теперь понял, что все совсем не так.

– Могли бы и подготовиться к нашему прибытию, – недовольно заметил Баласар Джайс.

На нем был парадный доспех из многослойной простеганной ткани с парчовым верхом. Лицо старого гальта блестело от пота. Император сложил руки в позе беспомощности перед волей богов.

– Ветер дует, как дует. На берег сойдем до темноты.

– Мы-то – да, – ответил полководец. – А вот остальным выгружаться всю ночь.

Он был прав. На следующий день в Сарайкете прибавится жителей. Гальты заполнят и комнаты для гостей, и постоялые дворы. Наверное, даже половину постелей в веселом квартале. Второй раз на памяти Оты в город явилось такое множество их белокожих, круглоглазых соседей. Только сейчас – не затем, чтобы проливать кровь.

– Ага, к нам выслали гребные суда, – заметил он. – Теперь дело пойдет быстрее.

Галеры, сверкая белыми веслами и коваными перилами, подошли в полдень. Под крики, смех и перекличку матросов к императорскому кораблю, который уже убрал паруса, прикрепили пеньковые канаты. Ударил колокол, корабль накренился, встал против ветра и начал последний, самый короткий переход на пути к родным берегам.

Ради торжественного события в гавани построили особую пристань. Широкие балки сияли белой краской. Императора ждал паланкин, окруженный почетным караулом; поодаль воины сдерживали толпу зевак. Корабль с Отой, Баласаром и шестью советниками должен был пристать к берегу первым. За ним, скорее всего, подойдет «Мститель» с Аной и ее родителями, и тогда придворные господа церемоний поднимут гвалт, за которым и шума океанских волн не услышать. Ота был просто счастлив поручить руководство этой битвой за почести начальнику гавани.

Корабль подтянули к самой пристани, и народ взревел. Борт вздымался и опадал на легких волнах, под ликующие крики толпы на причал перекинули сходни. Первыми, соблюдая должный порядок, по ним прошли слуги, а уж потом и сам Ота. Он кожей ощутил шум толпы, словно ветер, сотканный из звуков. Почетный караул склонился в позе глубокого почтения. Император ответил как подобало. Впереди, улыбаясь во весь рот, стоял Синдзя.

– Ты усы сбрил! – выкрикнул Ота.

– С ними я на выдру был похож, – ответил воин. Его улыбка вдруг застыла, и он поклонился вправо. – Мое почтение, Баласар-тя.

– Здравствуй, Синдзя, – произнес гальт.

В памяти ожило прошлое. Во время войны Синдзя служил Баласару и помогал советом во всем, что касалось городов Хайема. На самом деле он шпионил за гальтами, обманул полководца и убил воина, которого тот любил как брата. Даже сейчас воздух между Синдзей и Джайсом стыл от напряжения. Баласар устремил взгляд в пустоту, скривил губы, словно подсчитывал, сколько его людей осталось бы в живых, если бы не предатель Аютани. Спустя удар сердца все стало по-прежнему. Они обо всем забыли. Точнее, сделали вид, как требовал этикет.

Остальные гальты сошли на причал и стали, покачиваясь на неподвижных досках. Толпа приветствовала каждого, точно героя, что возвратился с войны. Слуги в халатах из тонкого хлопка повели мокрых от пота гостей к паланкинам. Ота как самое высокое лицо должен был уехать последним.

– Думаю, гальты скоро начнут одеваться, как мы, – сказал Синдзя. – Они уже полумертвые от жары.

– Я и сам чуть живой, – признался Ота.

– Может, нарушим церемонию? Мне доставить тебя в дворцовый городок быстрее, чем курице шею свернуть.

– Нет, – вздохнул Ота. – Раз уж начали, давай сделаем как положено. Но потом сядь в паланкин со мной, ладно? Расскажешь, как тут дела.

– Решено. А дела? Ну, кое-что ты, конечно, пропустил, но в целом не произошло ничего особенного. Если не считать пиратов. И заговорщиков. Ты же получил доклад о ялакетском сговоре? Ниточки тянутся к Обару.

– Очаровательно.

– Не страшнее страшного, – бодро отмахнулся воин.

Слуги проводили императора к паланкину. Ота поплыл, качаясь, как на волнах, но теперь без всякого удовольствия. От этого колыхания и жары его мутило. За обшитым бусинами окном тянулись белые и голубые стены, крыши с красной и серой черепицей. В душном воздухе лениво повисли знамена, вдоль дороги стояли мужчины и женщины – одни замерли в позах приветствия, другие махали яркими лоскутками. Осенью или зимой на широких улицах топились бы печи огнедержцев, и по дороге Ота смотрел бы, как пляшут в них языки пламени.

– Беспорядков не было? – спросил он.

– Пошумели немного. В основном женщины швырялись камнями. Их подержат под стражей, пока не причалят все корабли. Мы с Данатом решили поселить Ану и ее родителей в доме поэта. Конечно, это не хайские чертоги, но там удобно. К тому же место уединенное, и Дасинам никто не будет мешать. Ведь на них теперь до конца жизни будут глазеть, как на трехголовых телят, боги свидетели.

– У Аны, по-моему, есть любовник, – сказал Ота. – Он переоделся матросом, но изящества под грубой одеждой не скроешь.

– Ясно. Скажу ребятам, чтобы держали ухо востро. Мы ведь не хотим, чтобы он к ней наведывался?

– Нет, не хотим.

– Она, понятное дело, не девственница?

Ота позой объяснил, что беспокоиться нечего. Даже если Ана стала женщиной – а это, конечно же, так и есть, – ребенка у нее не будет. При условии, что юноша, с которым она говорила на «Мстителе», – гальт. На миг императору стало не по себе.

– Если стража его схватит, ничего не делайте без моего ведома. Положение и без того непростое, лучше не усложнять.

– Ваше слово – закон, высочайший.

Император улыбнулся. Как же ему не хватало Синдзи! Немногие видели за высокими титулами самого Оту, еще меньше людей осмеливалось над ним подтрунивать. Эту простоту выковало время. Синдзя помог Оте взойти на трон хая Мати. Они любили одну женщину и чуть не поубивали друг друга из-за нее. Это Синдзя обучал его сына искусству боя и стратегии, это с ним Ота напился после смерти Киян. Синдзя всегда говорил, что думает, просили его или нет. Лучшего советчика и друга не найти.

Чем выше по склону поднимался паланкин, тем больше менялась толпа вдоль дороги. Улицы близ набережной наводнял рабочий люд, а здесь, в купеческом квартале, халаты стали богаче, яркие полотнища флагов украшала золотая вышивка. Затем, почти без всякого перехода, гербы и цвета торговых Домов сменились знаменами утхайема. За окошком поплыли высокие стены и резные ставни дворцов. Женщины и мужчины в изысканных одеяниях склонялись в позах приветствия, а слуги и рабы обмахивали своих господ веерами. Где-то слева запел незримый хор, сплетая голоса в сложной гармонии. Паланкин остановился перед великолепным дворцом, лучшим, самым прекрасным из всех, – дворцом императора. Ота вышел, оглядел стройные ряды придворных и наконец отыскал среди них человека, встречи с которым так долго ждал.

Данату шел двадцатый год. Он был похож и на отца, и на мать: лицо длинное, северное, но черты тонкие и глаза как у лисицы. За эти месяцы его щеки утратили юношескую мягкость, скулы проступили резче. Сын возмужал, стал настоящим красавцем; ему очень шел темно-серый халат с алым поясом. Только отец видел в этом юноше сразу всех: новорожденное дитя, неуклюжего малыша, хилого мальчика, неловкого грустного подростка и молодого наследника. Все они стояли теперь перед Отой, сложив руки в позе приветствия и пряча улыбку в глазах. Император нарушил церемонию и попросту обнял сына. Руки у Даната были словно железные.

– Ты молодец, – тихо сказал Ота.

– Пока тебя не было, ни один город не сгорел, – шепнул молодой человек.

По голосу было заметно, как он гордится отцовской похвалой.

– Однако ты заговорил, как Синдзя.

– За все приходится платить.

Ота рассмеялся и вслед за слугами пошел в свои покои. Церемонии теперь не скоро кончатся. Встречи, торжественные приемы, переговоры, танцы, пиры затянутся на много недель. Мысль об этом наводила тоску, будто он на закате дней взялся за дело целой жизни. Но пока Ота сидел в прохладе своих чертогов напротив Синдзи и рядом с Данатом, который разливал по каменным пиалам холодную воду, мир казался безупречным.

Конечно, если забыть, что он совсем не таков.

– Может, у нас получится обе прорехи починить одной доской, – рассуждал Синдзя. – Если мы дадим хороший отпор пиратам, то и Чабури-Тан спасем, и Обар припугнем, чтобы не высовывался.

– А если плохой отпор? – спросил Ота.

– Значит, плохи наши дела. Нельзя сразу готовиться к поражению. Тебя послушать, так нам ни один выход не годится.

Ота вытянул ноги. После долгого плавания ему все еще казалось, что пол качается, точно палуба. Как ни странно, чувство было приятное.

– А чем ты хочешь сражаться? Подушками? – спросил император. – Силен ли наш флот? Хватит ли воинов, чтобы одолеть врага в честном бою?

– Если их не хватает сейчас, на следующее лето уж точно больше не станет, а те, кто есть, состарятся на год, – настаивал Синдзя. – Даже если ты волшебством уложишь гальтских девушек в постель ко всем до последнего негодяя, их дети смогут канат свернуть только через десять лет, о битвах и говорить нечего. Медлить нельзя. Иначе мы ослабеем прежде, чем наберемся сил.

– Если наберемся, – добавил Ота. – А ведь еще нужны корабли. Не знаю, сколько получится освободить. Ведь у нас одиннадцать городов и боги знают сколько предместий. Надо тысячи мужчин переправить в Гальт, а оттуда привезти женщин.

– Верно. Отправим за море всех, кто способен держать в руках меч, и сражаться будет некому.

– А что, если попросить помощи у гальтов? – предложил Данат. – Они не новички в морских битвах. У них есть боевые суда и опытные воины.

Ота заметил, что его старый друг задумался, и решил промолчать.

– Не нравится мне это, – покачал головой Синдзя. – Не знаю почему, но не нравится.

– Просто мы привыкли действовать сами по себе, – сказал Данат. – На первый взгляд, как-то странно просить, чтобы гальты вели нашу войну, но ведь земля теперь общая. Через поколение Чабури-Тан будет принадлежать и гальтам.

Оте стало не по себе. Конечно, это правда. Много лет он именно того и добивался. Но когда сын высказал все вот так, открыто и прямо, у императора сжалось сердце.

– Тут есть еще одна загвоздка, – сказал Синдзя.

– Баласар? – спросил Ота.

Старый воин сцепил на колене пальцы и мрачно усмехнулся.

– Да. Баласар.

– Он меня простил. Может, вы двое…

– Извини, Ота-тя. Вы с ним были врагами, тут все по-честному. Но я-то нарушил клятву, обманул его, убил его лучшего друга. Баласар ценит верность, а я его предал. Это совсем другое дело.

– Может быть, и так.

– Но ведь не обязательно, чтобы поход возглавил Баласар-тя, – сказал Данат. – Или Синдзя-тя, при всем уважении.

– Конечно, не обязательно, – ответил Синдзя. – Я не спорю. Просто… В общем, твой сын прав, Ота-тя. Лучше, если против врага выступит объединенный флот. Не знаю, получится ли убедить гальтов, однако подумать об этом стоит.

Ота почесал колено.

– Фарер-тя, будущий тесть Даната. У него есть опыт в морских сражениях. Он, конечно, ненавидит нас всех из-за этой затеи со свадьбой, но говорить придется именно с ним.

Данат сделал большой глоток воды, улыбнулся и стал похож на мальчишку.

– После церемонии, – рассудил Синдзя. – Напоим его, развеселим, подсунем договор, и он подпишет как миленький.

– Если бы все было так просто, – вздохнул Ота. – У Верховного Совета, Нижней Палаты и Закрытого Собрания каждый шаг решается с такими спорами, что легче кошек в ряд выстроить. Уму непостижимо, как они умудрялись войны вести.

– Тогда надо побеседовать с Баласаром, – сказал Синдзя.

– Так я и сделаю.

Они заговорили о другом. В прибрежных городах ткачи и каменщики старались привлечь подмастерьев, обещая им плату, и теперь в крестьянских хозяйствах не хватало рабочих рук. В Амнат-Тане собрали мало налогов, а на зимних дорогах совсем распоясались грабители. При дворе в моду вошли халаты в гальтском стиле. Речные суда стали ходить быстрее, когда хозяева научились пользоваться паровыми котлами. Эя написала, что помогает какому-то лекарю в Патае и не сможет приехать на свадьбу брата.

Ота долго сидел, склонившись над ее письмом, вчитывался в аккуратный, разборчивый почерк. Слова простые, слог сдержанный, ничего неуместного. Дочь не обвиняла отца, не спорила. Уж лучше бы она забросала его упреками. По крайней мере, злость – не равнодушие.

Что теперь подумают при дворе? Ведь если на свадьбу приедут не все члены императорской семьи, это вряд ли пройдет незамеченным. С другой стороны, Эя давно порвала с отцом. Если она появится на церемонии, женщины Хайема, возможно, сочтут это предательством. От них и так в каком-то смысле отвернулись. У следующего поколения не будет хайятских матерей. Правда, гальтских отцов тоже не будет, но разве это кого-то утешит? Ота сложил письмо дочери и спрятал в рукав. Как ни печально, ее отсутствие к лучшему.

Император ушел в спальню и отпустил слуг. Он лежал на кровати, глядя, как тонкий светлый полог чуть колышется от легкого ветерка. Оте не верилось, что он вернулся домой, наконец-то слышит на улицах родную речь, вдыхает воздух, которым дышал в юности.

Наверное, Дасины уже устроились на новом месте. Может, сидят сейчас на крыльце, смотрят на пруд с карпами и мостик, что перекинулся над ним. А может, убирают раздвижные стены, чтобы впустить в дом побольше свежего воздуха. Ота бывал там. В молодости, когда они с Маати Ваупатаем дружили и любили посидеть за чашей вина. В другой жизни. Он закрыл глаза и представил комнаты, в которых жили поэт Хешай и его андат Бессемянный. Разбросанные повсюду свитки и книги, жаровню, полную пепла, запах благовоний и кислого вина. Бессемянный отвернулся с усмешкой, и Ота понял, что спит.

Разбудил его голос. День почти прошел, солнце уже спустилось к западу. Ота привстал, сонно моргая, и слуга повторил:

– Высочайший, прием начнется через полторы ладони. Прикажете передать Госпоже вестей, чтобы отложила его?

– Нет, – пробормотал Ота.

Сколько же этот человек здесь простоял?

– Ни в коем случае. Подайте чистые одежды. Или… лучше принесите их в купальню. Я буду там.

Слуга изобразил позу всецелого повиновения. И к чему такие церемонии? Правда, Ота уже привык, что другие воспринимают его роль намного серьезнее, чем он сам.

Он принял ванну, потом встретился с двумя утхайемцами и представителем торгового Дома, имевшего связи в Обаре и Бакте. Наконец в сопровождении свиты император отправился на великое празднество. Хайем встречал бывших врагов дарами, музыкой, представлениями, реками вина и горами яств, которые, наверное, весили больше дворцов.

За окнами прекрасного чертога благоухали ночные цветы. Всюду на возвышениях стояли шептальники, готовясь передать слова торжественных речей в самые отдаленные уголки дворца. Ота не сомневался, что у ворот ждут и скороходы – о подробностях празднества узнают сегодня по всему городу. В зале было не протолкнуться. Кругом шумели голоса. В них, точно в море, тонули все звуки, а потому певцов и музыкантов, что бродили по садам, услаждая слух гостей, пришлось отпустить.

Ота сидел в черном лакированном кресле, расправив плечи и сложив руки со всем изяществом, на какое был способен. За троном лежали подушки для Даната, Синдзи и первых чиновников. Примерно третья часть из них еще пустовала. Все облачились в шелка, всюду сверкали драгоценные камни. Никому и в голову не пришло бы отправиться сегодня куда-нибудь еще. Места, подобного этому, не было в Сарайкете, а может, и в целом мире.

Данат поднес Оте чашу холодного вина. Император лишь поблагодарил сына – в таком гомоне разговаривать было невозможно. Молодой человек опустился рядом с отцом. Фарера Дасина усадили на палисандровую скамью, у его ног на подушках расположились жена и дочь. Все трое восхищенно смотрели по сторонам. Ота жестом приветствовал Иссандру, женщина ответила безупречной позой.

Император взглянул на мрачного седовласого Фарера Дасина. Как бы завести с ним разговор о морском походе? Ота хоть и понимал, что их государства скоро объединятся, но все же никак не мог этого представить: Хайем и Гальт упрямо виделись ему независимыми. Наверняка Фарер Дасин и советники думают так же. Они, конечно, не правы. Сегодня заключают союз не только две семьи, но и две культуры, два правительства, две истории. Отныне все пойдет иначе, подумал Ота. Для своих потомков он станет таким же чужестранцем, как для него сейчас – гальты.

Сегодня, звездной и многолюдной ночью, в этом чертоге поворачивалось колесо времен. В сердце императора вдруг возникла необъяснимая уверенность: Фарер Дасин если и не возглавит поход в Чабури-Тан, то хотя бы выделит на борьбу с пиратами деньги. Раз уж они добились этого союза, теперь им все по плечу.

Заиграли флейты и барабаны, на возвышение поднялись слуги с фонариками из ткани. Ота встал, и все умолкли. Только дыхание множества людей вплеталось в песню птиц и сверчков.

Ота заговорил с уверенностью властителя, который не в первый раз обращается к своим подданным. Вскоре он заметил, что прямо на ходу меняет слова подготовленной речи. Не стоит говорить лишь о будущем, прошлое тоже заслуживает почтения. Пусть каждый в этом чертоге вспомнит: они создают новый мир, но, кроме него, есть и другой, в чем-то прекрасный, в чем-то жестокий; и этот мир теперь остается позади.

Императора слушали, будто певца, затаив дыхание и не сводя глаз. Тишину летней ночи нарушало только эхо его собственных слов, повторяемых сотней шептальников. Когда Ота сложил руки, завершая речь, он увидел слезы в глазах людей. Плакали и жители городов Хайема, и гальты. Он подошел к отцу невесты и, соблюдая все церемонии, предложил ему произнести речь. Фарер Дасин встал, поклонился Оте как равному и вышел вперед. Император сел. Он почти не волновался.

– Уверен, что стоило давать ему слово? – тихо спросил Синдзя.

– Без этого никак, – сказал Ота, улыбаясь подданным. – Все будет хорошо.

Фарер Дасин кашлянул, прочищая горло, принял странную, неуклюжую позу гальтских ораторов – выставил вперед ногу, одну руку поднял, а другой взялся за куртку. Опасения императора вмиг развеялись. Все было так, словно речь подготовила Иссандра и теперь говорила устами своего мужа. О радости, которую приносят дети, о горе, что принесла война, о пустоте мира, лишенного смеха младенцев. Теперь мраку настал конец.

Ота прослезился. Как жаль, что Киян не дожила до этой ночи. Если есть на свете боги, кроме тех, что живут в легендах, пусть они расскажут ей обо всем. Старый гальт поклонился. В ответ грянули рукоплескания, их шум был громче обвала или ревущих водопадов. Ота протянул руку Данату, а Фарер Дасин – своей дочери. Будущий император и его жена встретились в первый раз. Ота знал: этот вечер останется в песнях.

Ана была прекрасна. Платье очень ей шло, грим на лице великолепно сочетался с цветом волос и золотого ожерелья. Данат надел черные одежды, расшитые золотой нитью и скроенные на гальтский манер. Ота и Фарер отступили, оставив детей посреди возвышения. Данат улыбнулся. Ресницы девушки трепетали, щеки порозовели под слоем белил, грудь вздымалась от волнения.

– Приветствую тебя, Данат Мати, – сказала она.

– Приветствую тебя, Ана Дасин, – ответил он.

Невеста вдохнула поглубже. Ее хорошенькое кроличье личико так и сияло. Она уверенно и громко произнесла:

– Я никогда не соглашусь возлечь с тобой, а если ты прибегнешь к насилию, об этом узнает весь мир. Я люблю Ханчата Дора и останусь ему верна!

Ота похолодел. Фарер Дасин отшатнулся, будто в него швырнули камнем, и закрыл лицо рукой. Данат стоял, разевая рот, будто рыба. Шептальники замерли, но вздох спустя опомнились, и слова гальтской девушки полетели туда, откуда их было уже не вернуть. Голос толпы хлынул, заполняя чертог, словно воды хаоса пришли поглотить их всех.