Полуденное солнце сверкало в зеленой листве, всюду кружилась мошкара, жужжали мухи. Река – один из притоков Киит – вилась змейкой, прокладывая себе путь на юг. Маати привязал мула в тени раскидистой катальпы и сел на камень. Вынув из рукава мешочек с изюмом и зернами, он обвел взглядом летнюю местность – деревья, неровную проселочную дорогу, что шла от предместья на северо-запад, поля на юге.

Тут и там виднелись крестьянские дома. Хозяева пасли коз, выращивали просо, а ближе к воде – рис. По землям Хайема рассыпалось немало таких деревень. Они, словно корни, питали цветущее великолепие городов. Тут все было грубее и проще, изысканные манеры вызывали только недоумение, словно какой-то диковинный язык. Люди появлялись на свет, росли, женились и умирали, так и не узнав, что находится дальше, чем в дне пути от родного дома. Надгробия ставились в двух шагах от колыбелей.

Где-то на этих зеленых полях работал тот, кому ведомы тайны андатов – единственный на свете поэт, если не считать самого Маати. Старик задумчиво положил в рот щепотку изюму.

Покидая Утани, он и не думал, что придется так тяжело. К странствиям привык – больше десяти лет скитался и прятался по темным углам. Путешествие казалось совсем не трудным – всего-то недели две ехать на юг, в сторону летних городов. Однако Маати уже давно не отправлялся никуда без учениц. Теперь, когда он тащился по дорогам предместий на своем стареньком муле, ему очень не хватало компании.

Мир изменился. Поговорить было не с кем, и, оставшись наедине со своими мыслями, поэт обнаружил, что перемены гораздо серьезнее, чем он думал.

Многое оказалось таким, как он и предвидел. Города и деревни притихли, нигде не звучал смех играющих детей. Люди постарели, в волосах у них прибавилось седины. Улицы казались шире, будто стали велики, как халат – человеку, исхудавшему от старости или болезни. Обгорелые руины городов принадлежали теперь лишь молодым деревцам да лисам. От столицы до разрушенного Нантани, что на южном побережье, все заросло травой. Шрамы войны затянулись, но не исчезли.

Недоверие ко всему чужеземному было у местных жителей в крови. Маати слышал о женщинах Западного края, что приезжали сюда в поисках мужа и лучшей доли. Они думали, среди бесплодных жен их будут ценить, но в предместьях на это смотрели как на очередное вторжение, только медленное. Несчастных выгоняли угрозами или камнями. Если кто-то брал к себе в дом чужестранку, такая смелость обходилась ему дороже, чем поэту – неудавшееся пленение. Предателям ломали кости, сворачивали шею; их топили в отхожих местах, а трупы бросали плавать в мелких речушках.

А может, это всего лишь слухи. Чем дальше на юг уходил Маати, тем больше его одолевали сомнения.

Дважды его обгоняли ревущие паровые телеги. Правили ими местные жители, но сами машины были военными трофеями и когда-то принадлежали гальтам. Однажды старый поэт увидел, что дым и пар поднимаются прямо над рекой. Оказалось, по ней шла тяжелая баржа, которую двигал такой же фырчащий, помятый котел. Даже поля, что простирались внизу, теперь возделывали каким-то другим, неведомым до вражеского нашествия способом. Может, боль предательства, совершенного Отой, застила Маати взор, но ему казалось, что гальты продолжают завоевание, неспешно роют подземные ходы и потихоньку меняют все, к чему прикоснутся.

Зачесалась рука. Старый поэт вынул и раздавил клеща. Хватит время терять. Пусть ноги свинцом налились от усталости, а халат липнет к телу. Уж лучше выяснить все побыстрей, чем сомневаться и раздумывать. Маати положил в рот последние зерна, спрятал мешочек и отвязал мула.

Семь лет назад он покинул Семая на постоялом дворе в трех днях пути на северо-запад от реки и холма с катальпой. Прощание вышло не совсем дружеским, и все же поэты решили оставлять о себе весточки на случай, если нужно будет увидеться.

Маати нашел это место без всякого труда. За годы многое изменилось. Кухни и два старых дерева во дворе сгорели, юный конюх возмужал, а коричнево-желтые стены перекрасили в белый и синий. Хозяину заплатили, чтобы он хранил для поэтов особую коробочку, и теперь в ней лежало послание, сшитое и запечатанное воском. Семай взял себе новое имя. Разгадав тайнопись, Маати узнал, где поселился крестьянин по имени Дзядит Нойгу. Его жену теперь звали Сиан.

Маати перечел то, что вписал между строками, начертанными уверенной, искусной в каллиграфии рукой. От развалин старой мельницы – на восток, через пол-ладони увидишь саманный домик, а рядом кирпичную цистерну для воды. Старый поэт прищелкнул языком, подгоняя мула, и зашагал дальше.

К дому он подошел в полдень. Солнце палило, и даже в тени стоял зной. Путник зачерпнул воды, напился сам и напоил мула. Встречать гостя никто не вышел, но место не выглядело заброшенным – ставни блестели свежей краской, а на дорожке, что вела вдоль стены, не было ни сорняка. Маати отправился на задний двор.

В загончике заблеяли козы, с подозрением глядя на чужака недобрыми умными глазками. Впрочем, поэт и сам был не очень-то рад их видеть. Поодаль стояла высокая постройка – бойня. Внутри кто-то насвистывал.

Маати шагнул на порог, и в сарае потемнело. В воздухе плавал густой дым – помещение окуривали, чтобы на мясо не садились мухи. С крюка свешивалась козлиная туша, на полу стояли ведра с кровью и внутренностями. Мясничиха обернулась. Руки у нее были красные, кожаный фартук пропитался кровью, в кулаке сверкал кривой нож.

Если бы у Маати и Семая не нашлось других причин расстаться, этой женщины вполне хватило бы. Идаан Мати, опальная сестра императора. Совсем юной девушкой, не старше Вандзит, она вступила в заговор, убила отца и братьев ради того, чтобы вместе с мужем взойти на окровавленный трон. Идаан оклеветала Оту, и того едва не казнили за ее преступления. Семая она соблазнила и сделала своим орудием, а к Маати подослала наемного убийцу. На животе остался шрам от его кинжала. Как ни странно, Ота ее помиловал. Еще труднее было понять Семая, который решил найти бывшую любовницу и разделить с ней тяготы изгнания. Один Маати видел ее истинную сущность.

С возрастом Идаан располнела. В седых волосах, связанных грубой веревкой, почти не осталось черных прядей. Северянка прищурила глаза, на ее продолговатом лице отразилось удивление, а потом что-то вроде брезгливости.

– Ты, конечно, к Семаю. – Она вонзила в мясо окровавленный нож, и туша закачалась. – Пошли.

– Объясни, где он, – ответил Маати. – Я сам…

– Собаки тебя не знают.

У дома, в грязи, отдыхали псы, пятеро чудовищ величиной с пони. Увидев их широкие челюсти, Маати порадовался, что с ним хозяйка. Идаан бодро шагала впереди. Они миновали низенький курятник, откуда слышались шум крыльев и квохтанье, и вышли на зеленое поле, затопленное водой. На дальнем конце стоял худой мужчина в холщовых штанах, с повязанной на голове темно-красной тряпицей. Старый поэт никак не мог разглядеть лица, оно расплывалось мутным пятном. Лишь когда Маати приблизился, он узнал этот ясный мальчишеский взгляд и решительную линию губ. Под солнцем кожа Семая загрубела, глаза лучились морщинками. Он улыбнулся, приняв позу, которой мастера их тайного ремесла приветствовали друг друга. Идаан фыркнула и пошла обратно.

– Засушливый выдался год, – заметил Семай. – Кто бы мог ожидать. Последние два урожая чуть не сгнили в поле, а теперь то и дело приходится открывать канал.

– Мне нужна твоя помощь, Семай-тя.

Тот кивнул, посмотрел вдаль, прищурившись, будто заметил там что-то, и вздохнул:

– Я так и подумал. Что ж… Идите за мной.

Небольшое поле чем-то напомнило Маати огороды в школе поэтов. Правда, на высокогорьях близ Патая почва была куда светлее и суше, чем здесь, но запах влажной земли, жужжание мошкары, тепло полуденного солнца и нежный холодок, что поднимался над водой, отозвались в памяти эхом детства. Не все воспоминания были горьки. Вот бы сбросить сандалии и пойти босиком по топкой грязи!

По дороге Маати начал рассказывать Семаю, чем занимался все эти годы. Женскую грамматику они обсуждали раньше, и теперь оставалось лишь напомнить о ней. Поэт вкратце описал, чего добился, какие открытия помогли его ученицам начать работу над пленениями. Семай привел его к раскидистой катальпе. Они устроились в тени и, пока ели тугие медовые лепешки и сушеные вишни, Маати продолжал свою невеселую историю.

Он словом не обмолвился о школе или андате, пленить которого задумала Эя. Решил, что еще рановато. Сначала нужно выяснить, как относится ко всему этому его бывший собрат.

Тот внимательно слушал, иногда кивал. Вопросов задавал мало, зато все – по делу. Вскоре беседа потекла, как в старые времена. Через три ладони, когда Семай повел Маати обратно, тому начало казаться, что они простились только вчера. Только эти двое знали тайны андатов и дая-кво. Долгими страшными ночами, когда враг приближался к городу, вместе работали над пленением – последней надеждой. Вместе пережили горькую, бесконечную зиму в пещерах к северу от Мати. Лишения сделали их если не друзьями, то уж точно близкими людьми. Маати до того увлекся, что начал рассказывать о Возвращающем Природное Равновесие. Семай в это время перекрывал воду, поворачивая простой железный механизм.

– Так не получится, – сказал мужчина, кряхтя. – В рассуждениях ошибка.

– Я в этом не разбираюсь. Девушка – целительница. Она говорит, в излечении плоти главное – дать ей вернуться к прежней форме. Тело само тебе помогает и…

– Но логика, Маати-кво. – Семай невольно обратился к нему, словно к учителю. – Тут явное противоречие. Природа андатов – небытие, а девушка хочет пленить такого, который возвращает все к естественному состоянию. То же самое было со Свободой от Рабства. Лучше взять противоположное понятие.

– Какое, например?

Затвор со скрежетом опустился. Поток обмелел, а затем иссяк. Семай присел на корточки и кивнул на воду.

– Нисходящая Влага не только вызывала дожди. Останавливала тоже. Она умела делать и то и другое, правильно? Вода падала на землю или задерживалась в облаках. Поэт заставлял реку течь быстрее, но мог и остановить ее. Ваша целительница не удержит Возвращающего или как там она хочет его назвать. Но если она пленит Израненного или Изувеченного Болезнью, то сможет врачевать недуги. Отрицая противоположное, она достигнет желаемого действия, а заодно и получит андата, которому будет не так легко ускользнуть.

Маати подумал и кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо. Вот для этого ты мне и нужен.

Семай улыбнулся, глядя, как зеленое поле бежит волнами под ветром, посмотрел на дом и опустил глаза.

– Переночуете у нас?

Маати ответил позой согласия, стараясь не выдать страх от мысли, что придется спать под одной крышей с Идаан. Понятно, что Семай не сорвется с места по первому зову. И все же Маати очень на это надеялся.

В доме с толстыми кирпичными стенами лежала прохлада, запах псины смешался со слабым ароматом карри. День медленно угасал, солнце легло на вершины деревьев к западу, густой золотистый свет дымкой застил слабые глаза Маати. Пели цикады. Он сидел на каменных ступеньках, смотрел по сторонам и думал.

Маати знал, что Семай любил Идаан в те времена, когда она была женой другого и плела заговор против родни. Именно Семай положил конец ее злодеяниям. Если бы не он, Ота не стал бы хаем Мати, а потом императором. Выдав любовницу, Семай, в каком-то смысле, сделал мир таким, каков тот сейчас.

Маати не понимал, как можно тосковать по убийце, предавшей свой город и семью. Когда, уже в изгнании, Семай задумал найти эту женщину, старый поэт решил, что его товарищ спятил. Не было никаких сомнений – она тотчас его прикончит.

И все-таки.

В юности Маати отнял у друга любимую, но тот его простил. В благодарность за это, а может, из чувства вины Маати доказал невиновность Оты и помог раскрыть преступления Идаан. Бессемянный предал и своего поэта, Хешая, и союзников-гальтов, и женщину – как ее звали? – ту, которая потеряла ребенка. Андат предал всех и каждого, но прощения попросил только у Маати.

Солнце запуталось в ветках деревьев. Вес прожитых лет давил на плечи. Мертвые дети, война, измена, утраты. А тут, в глуши, откуда ехать и ехать до большого предместья, старые любовники вьют себе гнездышко. Маати злился и ругал себя за свою злость.

Когда в синеющем предзакатном небе смутно заблестели первые звезды, на крыльцо вышла Идаан. Без кожаного фартука она уже не выглядела так, словно явилась из страшной сказки. Стала обычной женщиной, усталой и постаревшей. И все же, когда она посмотрела в глаза Маати, по коже у него скользнул холодок. Он видел эти глаза на молодом лице. Тьма, что была в них тогда, отступила, но не исчезла.

– Ужинать пора, – сказала Идаан.

Маати не ожидал увидеть у них такой маленький, изящный столик. На нем стояли три миски с рисом и полосками жареного мяса. Семай налил всем немного рисового вина из костяной бутыли. Скорее всего, в этом небогатом доме оно предназначалось только для особых случаев. Маати изобразил позу благодарности и попросил разрешения сесть. Семай ответил позой радушного приглашения, но не сразу, как будто утомился или глубоко задумался. Идаан сидела с непроницаемым лицом.

– Я хотел спросить кое-что, – начал Семай. – Насчет вашего предложения.

– Спрашивай.

– Вы хотите избавить от проклятия Неплодной всех? Даже гальтов?

Маати положил в рот полоску сочного подсоленного мяса. Неторопливо прожевал, подбирая слова, но само его молчание уже было ответом.

– Я не могу с вами поехать, – сказал Семай. – Мне… надоела эта борьба.

Маати нахмурился так, что заныли брови.

– Подумай хорошенько.

Семай покачал головой:

– Я много сил отдал миру. Теперь хочу пожить для себя. Больше никаких великих битв, никаких городов и народов, чья судьба зависит от моих поступков. Хватит и того, что есть.

Маати вытер пальцы о рукав и принял позу вопроса, граничившую с обвинением. Семай прищурился.

– Хватит для чего? И кому? Вам двоим? Хватит с лихвой, но только до поры до времени. Потом станет чересчур. У вас полно работы: на поле сходи, за животными присмотри, еду приготовь, одежду выстирай, дрова собери. Остается время, чтобы подумать? Отдохнуть?

– Это верно, здесь – не то что при дворе. – Хоть Семай и постарел, улыбка осталась прежней. – Иногда к вечеру так и хочется поручить стирку какому-нибудь слуге.

– Дальше – хуже, – пообещал Маати. – Вы одряхлеете. Работа не станет легче, а сил уже не останется. Начнутся болезни. Кто-то потянет сухожилие, или сломает ногу, или с горячкой сляжет. Кто о вас позаботится? Дети? Но детей у вас нет. У соседа тоже. И его соседи все бездетные.

– Он прав, любимый, – сказала Идаан.

Маати поморгал. Вот уж не рассчитывал, что она примет его сторону!

– Я все понимаю, – ответил Семай. – Но это не значит, что я должен стать поэтом.

– А что еще ты можешь делать? – спросил Маати. – Правами на землю торговать? Но кто их купит? Заняться ремеслом? Где взять наставника? Тебя учили пленять андатов. Твой ум создан для этого. Эти девочки… Видел бы ты их! Преданность, упорство, стремление к победе! Если только мы не гонимся за недостижимой мечтой, они обязательно добьются успеха. Мы спасем мир.

– Как-то раз мы его уже спасали, – заметил Семай. – Кончилось плохо.

– Нам не хватило времени. Гальты были на пороге. Мы поступили как должно. А теперь можем исправить ошибку.

– Мой брат знает? – спросила Идаан.

– Я просил у него помощи. Он отказал.

– Ты за это его ненавидишь?

Над столом повисла звенящая тишина. Маати уставился на Идаан; та спокойно смотрела на него.

– Ота нами торгует, – сказал поэт. – Повернулся спиной к целому поколению женщин, а ведь он виновен в их страданиях не меньше нас.

– И ты ненавидишь его за это? – повторила она. – Только не спорь, Маати-тя. Я много знаю о ненависти.

Он пожертвовал моим сыном, чтобы спасти своего, подумал Маати. Пусть в тот страшный час Оты рядом не было, пусть никто не виноват, что юноша оказался один против нескольких гальтов, пусть Найит на самом деле – не сын ему. Все это ничего не значило. Найит погиб, Маати стал изгоем, и только Ота поднялся и засиял, как звезда на небосводе.

– Как я отношусь к твоему брату – не имеет значения, – сказал Маати. – Помощь мне все равно нужна.

– Кто вас поддерживает? – спросила Идаан.

Маати вздрогнул. Эя, мелькнуло в голове, но он затолкал эту мысль подальше.

– Не понимаю, о чем ты?

– Кто-то вас кормит, дает убежище. Если люди узнают, где вы прячетесь, половина отправит к вам наемных убийц, чтобы вы, не приведи боги, снова не пленили андата. А другая половина готова будет на части разорвать за то, что вы натворили в прошлом. Если вас покрывает не император, кто тогда? Знатное семейство? Торговый Дом? Кто?

– Меня поддерживает влиятельное лицо, – ответил Маати. – Но больше я тебе ничего не скажу.

– Ты ведешь опасную игру. Семай имеет право знать, на что идет и чем рискует.

– У меня есть человек во дворцах. Ота ни шагу не сделает без того, чтобы я об этом не узнал. Уж поверь.

– Кто этот человек? Ты должен рассказать все.

– Ничего он не должен! – вспылил Семай. – И покровитель тут ни при чем, потому что ехать я никуда не собираюсь! Все, с меня хватит. Хочу прожить остаток дней с любимой женщиной и умереть спокойно. Больше мне ничего не надо.

– Ты нужен миру, – сказал Маати.

– Не нужен. Мне очень жаль, Маати-кво, что вы зря проделали такой долгий путь. Простите. Когда-то я был поэтом, но с этим покончено. Я могу хоть до конца своих дней раздумывать, но приду к этому же ответу.

– Нам нельзя оставаться, – тихо сказала Идаан. – Я тоже полюбила эти места, наш дом. Все эти годы мы жили счастливо. Но Маати-тя прав. Пройдет лет пять или десять, и работа станет нам не по силам. Мы состаримся, а нанять помощников не сможем. Их не будет.

– Тогда уедем, – сказал Семай. – Что-нибудь придумаем. Что угодно, только не это.

– Почему? – спросил Маати.

– Потому что я больше не хочу никого убивать. Ни твоих учениц, ни чужестранцев, которые задумают нам помешать, ни врагов, если осенью начнется война.

– С чего ты решил, что все будет именно так?

– С того. Мы владели силой богов, мир нам завидовал, он восстал против нас. И восстанет опять. Нет, мне совсем не нравится наше положение. Просто я не забыл, почему так вышло. Если на место мужчин-поэтов придут женщины, ничего не изменится.

– Может, и так, но жить нам станет легче. Что ж, я обойдусь и без твоей помощи, и все-таки жаль, что ты отказался. Я в тебя верил, Семай. Думал, у тебя хребет крепче.

– Рис остывает, – произнесла Идаан, сдерживая ярость. – Давайте есть.

Остаток ужина они провели в неловком молчании. Потом Семай собрал со стола грязные тарелки, ушел, и больше Маати его не видел. Идаан проводила старого поэта в комнатку, где лежал соломенный тюфяк и уже горела ночная свеча. Маати всю ночь ворочался с боку на бок, плохое настроение никуда не делось и наутро. Он уехал до рассвета и даже не простился с хозяевами. С одним – из-за стыда и разочарования, с другой – хоть он ни за что не признался бы в этом – из-за страха.