Котплытию готовились несколько недель. Из Сарайкета вышла флотилия, а возвращался туда целый плавучий город. Море заполонили гальтские корабли с высокими мачтами, ветер надувал паруса, выкрашенные в красный, синий и золотистый цвет. Гальтские семьи будто соперничали друг с другом в роскоши. Рядом с их величественными судами лакированные низкобортные кораблики утхайема выглядели совсем неказисто. В небе изумленно кричали птицы. Наверное, им казалось, что от берега откололся огромный кусок и поплыл в дальние края. Деревья и холмы когда-то враждебной земли таяли на горизонте. Пришла ночь, и над волнами, как звезды по небу, рассыпались огоньки факелов и светильников.

Боги наделили Оту любовью к морским путешествиям. Дыхание палубы под ногами, запах необъятного океана, крики чаек – все это было так знакомо, словно он вернулся в родные места. Император стоял на носу большого корабля, который предоставил ему Верховный Совет, и смотрел на восходящее солнце.

В молодости Ота несколько лет прожил на Восточных островах. Рыбачить он так и не научился, зато стал неплохим помощником повитухи и отличным матросом. Чуть не женился на местной девушке и до сих пор носил на груди половину брачной татуировки. Со временем тушь выцвела, линии потеряли четкость, как на пергаменте, брошенном в воду. Слушая плеск волн за бортом, вдыхая соленый воздух, глядя, как утренний свет танцует на розово-золотых волнах, император сразу вспомнил те дни.

В этот ранний час он уже сидел бы в лодке, закинув сети, и грел онемевшие от холода пальцы. Потом взял бы глиняный горшок и позавтракал рыбной кашей с орехами. Так и проведут этот день все те, кого он знал тогда, если только их еще не унесла смерть. В ином времени, в каком-нибудь другом мире он до сих пор мог бы жить, как они.

Кем только не побывал Ота за эти годы: голодным оборвышем и воришкой, портовым грузчиком, учеником повитухи, посыльным, хаем, мужем, отцом, военачальником. Теперь стал императором. Кто-то мог подумать, что он все время стремился вверх по бесконечной лестнице судьбы, но Ота знал, что это не так. Он всего лишь делал, что должен был. Одно влекло за собой другое. Он никогда не лелеял честолюбивых замыслов, но все-таки взошел на вершину мира, и целый мир тяжкой ношей лег ему на плечи. Разве не странно, что он оказался здесь? Теперь у него самые роскошные одежды, его каюта больше, чем иные суденышки, на которых он когда-то рыбачил, а он стоит и мечтает о рыбной каше с орехами.

Гулкий, точно колокол, голос прокричал что-то на гальтском. Ота и не заметил, как подошла маленькая шлюпка. Вахтенный откликнулся, прибывшим спустили веревочную люльку. Матросы закрутили лебедку, и над планширом медленно поднялся человек, одетый в цвета Дома Дасинов. Люлька опустилась на палубу, гостя окружила стайка императорской челяди. Ота поправил рукава халата и направился к ним.

Молодой посланник с песочно-желтыми волосами и зеленоватым лицом был слугой, но какую занимал должность, Ота не понял: тонкости гальтской иерархии мало его интересовали. Увидев императора, юноша худо-бедно изобразил позу смиренного почтения.

– Высочайший, – произнес он с акцентом, – советник Дасин шлет вам поклон. Завтра вечером он и его супруга устраивают на борту «Мстителя» пир и почтут за честь, если вы согласитесь присутствовать.

Юноша сглотнул и опустил глаза. Наверняка он готовил более торжественную речь, но морская болезнь ее укоротила. Император вопросительно посмотрел на Госпожу вестей, моложавую женщину с резким, волевым лицом и наблюдательностью, которая помогла бы ей в любом деле. Та изобразила позу согласия, одновременно предлагая Оте решать самому и советуя придумать отговорку. Слуга Дасинов не уловил бы и третьей части этих значений. Император взглянул на сверкающие волны. Солнце встало, свет изменился, а с ним и цвета океана. Ота вздохнул.

Даже здесь он не находил спасения от церемоний, интриг, пиров, личных встреч, прошений и услуг. Конца им не было, потому что и быть не могло. Скорее крестьянин перестал бы сеять, рыбак – забрасывать сети, а торговец закрыл бы лавки и начал ходить по баням и распевать песни в чайных.

– С удовольствием, – сказал Ота. – Передайте мою благодарность Фареру-тя и его супруге.

Юноша ответил простым поклоном, затем спохватился и, покраснев, изобразил позу благодарности. Он снова сел в люльку, под крики матросов та со скрипом поплыла вниз. Слуга медленно скрылся за бортом, но удачно ли он перебрался в шлюпку, император так и не узнал. Приглашение напомнило ему о письмах, что ждали в каюте на нижней палубе. Ота вдохнул побольше соленого воздуха и солнца и пошел вниз – погружаться в бездонную пучину забот.

Из Ялакета сообщали о заговоре. Три знатных семейства никак не желали видеть на троне гальтскую императрицу, а потому решили выбрать хая и провозгласить независимость. На Чабури-Тан снова напали пираты. Город выстоял, но воины-западники, которых наняли его защищать, явно действовали заодно с врагом. После этих событий торговля пошла хуже некуда.

А вот из Утани пришли добрые вести. Данат писал, что крестьяне в предместьях Патая, Утани и Лати собрали хороший урожай. Моровое поветрие, которое угрожало скоту, не пришло. Что ж, хотя бы эти три города продержатся до следующего лета.

Подали обед, после Ота вернулся к письмам и читал еще две с половиной ладони. Затем лег отдохнуть. Койка на промасленных цепях бесшумно качалась вместе с кораблем. Ота заснул, а проснулся, когда в иллюминатор его каюты уже заглядывало низкое вечернее солнце. Судя по глухому топоту над головой, дроби барабанов и трелям флейт, на верхней палубе менялась вахта. Ота полежал немного, наслаждаясь покоем, встал и написал два из семи посланий, которые собирался отправить на родину, прежде чем в Сарайкет прибудет огромный праздничный флот.

* * *

Если бы не Госпожа вестей, император так и не вспомнил бы о приглашении на пир. Вечером слуги облачили Оту в халат изумрудно-зеленого шелка со вставками золотистой ткани, перевязали длинные седые волосы тесьмой, а виски умастили сандалом и лавандой. Ота уже не первый десяток лет терпел эти церемонии, но до сих пор считал их глупостью. Понять всю важность старых обычаев было непросто. Он и теперь в ней сомневался.

На «Мститель» императора со свитой доставила лодка, украшенная цветами. Лепестки падали в воду и плыли по волнам, окруженные отблесками факелов. Гребцы налегали на весла, Ота стоял, глядя, как приближается огромный боевой корабль. Император держался с уверенностью настоящего моряка и в глубине души очень этим гордился. Его знатные спутники – Ауна Тиян, Пият Сая и старый Адаут Камау – все сидели на банках. «Мститель» сиял огнями. Хотя его красоту пока затмевал великолепный закат, Ота знал, что ночью корабль превратится в сказочное видение, и заранее им восхищался.

Их всех по очереди подняли на борт, Оту – последним, как самого почетного гостя. Своим убранством палуба не уступала дворцовым чертогам, а чистотой и безупречностью превосходила хайятский сад. Тут и там в продуманно-небрежном порядке стояли кресла, будто сотканные из серебряной филиграни и воздуха. Музыканты играли на маленьких органчиках-регалях и арфах, где-то за парусами расположился хор, и казалось, что сам корабль вплетает в песню свой голос. Покачиваясь в подъемной люльке, Ота разглядел среди гостей несколько знакомых, а среди них Баласара Джайса, который взирал на него с добродушной усмешкой.

Императора встречали Фарер Дасин, его жена и дочь, та самая Ана. Слуги помогли Оте встать, и он шагнул навстречу хозяевам. Фарер стоял неподвижно, как чугунная статуя, лишь губы тронула холодная неискренняя улыбка. У госпожи Дасин были все такие же припухшие розоватые веки, но смотрела она с теплотой и, кажется, искренне радовалась встрече. Что касалось Аны Дасин, то…

Будущая императрица Хайема напомнила Оте кролика. Огромные карие глаза и крошечный рот придавали ей испуганный вид. Голубое платье было девушке не к лицу, а вот ожерелье из необработанного золота, напротив, очень шло. Она могла бы показаться тихоней, если бы не унаследовала от матери волевой подбородок и горделивую осанку.

Ота знал Ану Дасин только по слухам, отзывам Баласара Джайса и целому вороху бумаг, с которыми ознакомился после заключения договоров. Трудно было поверить, что эта девушка превзошла своего учителя математики и написала для узкого круга друзей руководство по этикету, вызвавшее скандал. Говорили, что она ездит верхом с четырех зим, что она оскорбила сына эдденсийского посла и объяснила причину так, что юноша сам же и принес извинения. Ана спускалась из окна по веревке, связанной из разрезанных гобеленов, взбиралась по стенам дворца в Актоне, переодетая мальчишкой-оборванцем, и разбивала сердца мужчин в два раза старше ее. А может, все это выдумки? Ота столько слышал о ней, но совсем не знал правды. Он приветствовал девушку первой:

– Долгих лет и доброго здоровья вам, Ана-тя.

– Спасибо, высочайший, – ответила чуть слышно. – Желаю и вам того же.

– Император, – сказал Фарер Дасин на своем родном языке.

– Советник Дасин. Благодарю, что пригласили.

Гальт кивнул. На его лице так и читалось: рад бы не приглашать, но деваться некуда. Хор ненадолго умолк и начал другую песню. Иссандра с улыбкой шагнула вперед и тронула Оту за руку.

– Простите моего мужа. Море ему не по душе. Поверить не могу, что он семь лет служил на флоте.

– Вот как? – вежливо удивился Ота.

– Мы тогда воевали с Эймоном, – пояснил советник. – Я потопил двенадцать судов и сжег всю гавань в Катире.

Ота с улыбкой кивнул. Интересно, какие лица у них будут, если он скажет, что когда-то рыбачил? Нет, лучше уж помалкивать.

– Погода нас балует, в Сарайкет вернемся до конца лета, – заметил император и сразу понял, что допустил ошибку.

Дасин раздул ноздри, на скулах заиграли желваки; улыбка его жены погасла; дочь отвела взгляд.

– Идемте, я покажу вам, как обустроили камбузы, высочайший, – предложила Иссандра. – Это настоящее чудо!

После небольшой прогулки Ота поднялся на возвышение, где для него приготовили почетное место. С других кораблей прибывали все новые гости. Сначала они приветствовали советника и его семью, затем подходили к императору. Он думал, что люди разделятся на два лагеря: возмущенные гальты будут едва сдерживать гнев, утхайемцы – радоваться новым возможностям, которые открыла перед ними сделка. Все оказалось намного сложнее. Настало время начинать празднество, и гальтские жрецы затянули свои торжественные песнопения.

Пока шла церемония, граница была хорошо видна: вот халаты утхайемцев, а вот рубахи и платья гальтов. Однако люди вскоре перемешались. Теперь они стояли группками по двое-трое и увлеченно беседовали. Наметанным глазом Ота замечал осторожные улыбки, слышал благодушные смешки мужчин, готовых начать деловые переговоры. Вечер продолжался, свечи таяли, вместо них зажигали новые, с хитроумно устроенных камбузов подносили вино, рыбные блюда, мясо и сласти. Палуба нежно покачивалась, а глаза блестели предвкушением выгоды. Гости переходили от одной компании к другой, и везде утхайемцев и гальтов было примерно поровну. Ота чувствовал себя так, словно взмешал грязную лужу и теперь смотрит, как она принимает новые очертания.

Однако были здесь и те, кто держался особняком. Некоторые гальты общались только между собой, а вдалеке, у борта, Ота заметил и тесный круг своих подданных. Они сидели, повернувшись к празднику спиной, и беседовали, нарочито прибегая к сложным придворным позам, значения которых не могли понять чужестранцы.

Женщины Хайема – вот кто не умел скрыть горечь в речах и жестах. Ота вспомнил о дочери, и в сердце проскользнул тоскливый холод. Торговля чревами. Наверное, так Эя назвала бы его поступок. Соглашение с гальтами окончательно убедит ее, что император ценит хайятских женщин – а значит, и собственную дочь – лишь за способность рожать. Он отчетливо представил, каким голосом она это скажет, как вскинет голову, скрывая горькую обиду. Ота начал шепотом оправдываться, будто она стояла рядом.

Никакое это не предательство. Все видят, что дальше так жить нельзя, он лишь заявил об этом открыто. Женщины Хайема по-прежнему дороги, никто не умаляет их достоинств. Да, он вел переговоры о брачных союзах, и заключались они именно для того, чтобы рожать детей. Но ведь он много чего еще сделал: собрал ополчение, пригласил наемников. И все ради спасения городов. Разве это оскорбляет кого-то?

Нет, нельзя уговаривать ее, как неразумного ребенка.

Должен быть выход, подумал Ота. Ведь можно как-то показать им, что он разделяет их боль, совсем не обязательно расторгать для этого договоры. Киян говорила, иногда бесплодные женщины сходят с ума. Могут украсть малыша или даже убить беременную и вырезать младенца из ее чрева.

Неутоленное желание становится недугом, сказала она. Ота помнил тот вечер – свет лампы, запах горячего масла и сосновых поленьев. Помнил, как Эя вскинула глаза, услышав слова матери – будто та прочла ее собственные мысли. Помнил свой ужас. А ведь Киян хотела его предупредить. Это было как-то связано с теми, кто сидел сейчас у борта спиной к гальтам и будущему, которое тут решалось. Эя знала, в чем дело. Пожалуй, знал и Фарер Дасин. Сам император лишь терялся в догадках.

– А ведь неплохо идут дела. Что скажете, высочайший?

Перед ним стоял Баласар Джайс, сложив руки в позе приветствия. То ли от холодного воздуха, то ли от вина щеки у гальта раскраснелись.

– Хотелось бы верить, – сказал император, отгоняя невеселые мысли. – По-моему, эти люди больше думают о торговле, чем о старых обидах, но как знать, что у них в сердце?

– Надежда, – ответил Баласар и добавил задумчиво: – Непривычное чувство. Я и не замечал, какой редкостью она стала в последние годы.

– Неужели? – буркнул Ота.

Баласар прищурился, но император только махнул рукой.

– Это все возраст. Я устал, да еще наелся за десятерых. И как только ваши люди из-за стола встают?

– Ну, вас же никто не заставлял съедать все до крошки. Ага, кажется, представление началось.

Ота поднял глаза. Слуги и матросы двигались бесшумно, как призраки. Свечи погасли, в воздухе поплыл запах сгоревших фитильков, а на другой стороне палубы, напротив императора, как по волшебству возникла сцена. Певцы снова поднимались в корзины, что висели на мачтах. Слуги поставили на возвышение еще три кресла – для советника Дасина, его жены и дочери. От Фарера так и разило перегнанным вином, поэтому он расположился подальше от императора, Иссандра села с мужем, а место рядом с Отой досталось Ане.

Певцы кивнули друг другу, мало-помалу их негромкие голоса начали обретать силу. Ота прикрыл глаза. Он знал эту мелодию – придворный танец времен Второй Империи. Чарующая музыка то лилась печально, то вспыхивала радостью. Это был подарок для императора. Гальтский хор сплетал голоса в песне чужого народа. Ота весь обратился в слух, а когда пение стихло и последние ноты, дрожа, растворились в тишине, захлопал одним из первых. Он и не думал, что так растрогается.

Ана Дасин тоже прослезилась. Взглянув на императора, она пробормотала что-то, вскочила и быстро пошла к трапу, ведущему на нижнюю палубу. Хор начал другую песню, теперь повеселее. Ота посмотрел на Иссандру. Полумрак сгладил морщины, и на мгновение он увидел, какой она была в молодости. Женщина подняла на него усталый взгляд. Рука Фарера лежала у нее на плече. Советник не смотрел на жену, но нежно прижимал ее к себе. И снова Ота задумался, чего стоило Иссандре Дасин заключение этого договора.

Император многозначительно поглядел на трап и сложил руки в позе приглашения. Иссандра вскинула бровь, улыбнулась краешком губ, и на щеке появилась ямочка. Ота поправил халат и осторожно спустился с возвышения. Скоро Ана станет и его дочерью. Если уж родители не хотят утешить ее, может, пора это сделать самому?

Внутри гальтский корабль ничем не отличался от любых других судов, на которых Оте доводилось плавать: тесный, битком набитый людьми, пропахший немытыми телами. Если бы не пир, на верхней палубе было бы полно матросов. Сейчас они сидели по крошечным каютам и ждали, пока не кончатся песни и не придет их очередь подышать свежим воздухом. Все расступались перед Отой, императором Хайема, умолкали, стоило ему приблизиться. Он пробирался вперед, щурясь и высматривая в полумраке девушку, похожую на крольчонка.

Гальтские корабелы делили трюмы судов на отсеки. В одном из этих темных помещений он услышал девичий голос. Слева и справа громоздились ящики и коробки. «Мститель» покачивался, и тросы, которыми они были связаны, поскрипывали. Жалобно попискивали крысы. Ана Дасин сидела, сгорбившись и обхватив себя руками.

– Прости, – сказал Ота. – Не хочу тебе мешать, но… можно мне остаться?

Ана подняла голову. Темные глаза девушки поблескивали в тусклом свете. Она кивнула едва заметно, а может, корабль просто качнула волна. Ота осторожно перешагнул через неструганую доску, подобрал полы халата и сел рядом с девушкой. Они помолчали. Наверху певцы завели какой-то сложный напев, перебрасывая друг другу звуки, точно жонглеры. Ота вздохнул.

– Я знаю, это нелегко, – начал он.

– Что нелегко, высочайший?

– Ота. Пожалуйста, зови меня Отой. Я имел в виду твое положение. Когда тебя выдергивают из привычной жизни, сватают за какого-то незнакомца, увозят в город, где ты никогда не бывала.

– Меня готовили к этому всю жизнь.

– Да, понимаю, но… это ведь несправедливо.

– Да. – Она помрачнела. – Несправедливо.

Ота сцепил пальцы.

– Мой сын – неплохой человек. Умный и сильный. Он заботится о своем народе. У него чуткое сердце. Наверное, он лучше, чем был в его возрасте я сам.

– Простите, высочайший. Чего вы от меня хотите?

– Ничего. Ничего особенного. Знай только, что судьба, которую мы тебе навязали… у нее есть и светлые стороны. Боги свидетели, я сам прожил не ту жизнь, какую хотел. Мы делаем, что должны. Мне тоже выбирать не приходится.

Она смотрела на него так, словно он заговорил на каком-то странном наречии. Ота покачал головой:

– Не обращай внимания, Ана-тя. Я только хотел сказать, что понимаю, как тебе тяжело. Потом станет легче. Если ты примешь эту новую жизнь, возможно, она тебя еще порадует.

Ана помолчала, хмурясь. Чуть наклонила голову.

– Теперь надо сказать спасибо?

Ота грустно усмехнулся:

– Не очень-то хорошо у меня выходит, да?

– Не знаю, – ответила Ана Дасин.

В ее голосе таился вызов, с которым иногда смотрит на старшего расхрабрившийся подросток.

– Я понятия не имею, чего вы хотите.

Пробираясь обратно сквозь переполненное чрево корабля, Ота все не мог понять, чего он ждал от девочки, которая встретила на сорок пять зим меньше, чем он. Он хотел дать совет, утешить. Лучше бы завел беседу с кошкой. Неужели надеялся, что его поймет восемнадцатилетняя девчонка? Кто бы мог подумать, что убеленный сединами старик, повелитель империи, настолько наивен.

И конечно же, когда Ота добрался до трапа, он нашел те самые слова. Надо было сказать, что он знает, какая сила духа нужна для жертвы. Что он видит – Ана страдает по-настоящему и это совершается во имя благородной цели. Тем они и похожи – император и будущая императрица. Поступаются собой ради счастья множества незнакомых людей.

Более того, нужно было ее разговорить и выслушать.

На верхней палубе послышался одобрительный гул. Запел органчик, вздох спустя к нему присоединились флейта и барабан. Ота повернул обратно. Надо попробовать снова. В худшем случае девочка решит, что он старый дурень, а она, вполне вероятно, и так уже это подумала.

Войдя в трюм, он услышал всхлипы, девушка говорила что-то сдавленным голосом. Ей отвечал мужской голос, но принадлежал он явно не отцу. Император помедлил и подкрался чуть ближе.

Ана Дасин стояла на коленях, обнимая какого-то юношу. Тот был в одежде матроса, но его выдавали руки – тонкие, белые, как у девушки. Молодой человек обнимал Ану, прятал заплаканное лицо в ее волосах. Она гладила его, уверяя в любви.

Ага, подумал император, отступая. Вот оно что.

Вернувшись на палубу, Ота с улыбкой кивнул Иссандре и притворился, будто слушает музыку. Чем еще пожертвуют люди, чтобы он смог перекроить мир по-своему? Сколько еще влюбленных расстанутся из-за того, что он задумал спасать народы? Наверное, он никогда не узнает, как велика расплата.

Словно в ответ на эти мысли, пламя свечей затрепетало под ветром, органчик заплакал, и над морем сгустилась тьма.