Почти десять лет минуло с тех пор, как Маати Ваупатай узнал, что гальтские воины убили его сына. Поэта, ставшего изгоем, покинул тогда единственный спутник, и Маати отправился на юг, словно раненая лошадь – в родное стойло. Нужен ему был не город, а женщина.

Лиат Чокави, хозяйка и старшая распорядительница Дома Кяан, приняла его. Они с Маати дважды любили друг друга. Первый раз в юности, второй – накануне войны. Лиат рассказала о подвиге Найита, о том, как он погиб, защищая императорского сына, когда началась последняя битва за Мати. Говорила она мертвым голосом женщины, чья боль так и не утихла. И если раньше Маати робко мечтал, что ему позволят остаться, то после их разговора об этом и думать было нечего. Он покинул дом Лиат, обезумев от горя. Больше они не встречались.

Два года спустя у него появилась первая ученица, Халит, и он посвятил свою жизнь единственной цели. Стал учителем, посланцем надежды, даем-кво новой эпохи.

Звучало это намного красивее, чем было на самом деле.

Все утро он пролежал в комнатке, где нашел временный приют. Щурился, глядя на свет в оконце из промасленного пергамента, и думал об андатах. О мыслях, облеченных в плоть, об идеях, обретших человеческое тело и волю. О божках, воплощенных поэтами – людьми, которые их познали, а познав, сумели пленить. Исторгающий Зерно Грядущего Поколения, или Бессемянный. Нисходящая Влага, или Роса, иначе называемая Стражницей Моря. Размягченный Камень, не имевший другого имени. И та, кого не смог удержать Маати, – Разрушающая Зерно. Неплодная, что погубила мир.

Уроки юности, беседы, которые вел уже возмужавшим поэтом, помнились ему смутно. В голове мелькали обрывки прошлого, события, озарения, однако весь путь, приведший к ним, он восстановить не мог. В сумраке запищал комар, Маати отмахнулся.

Обучая девушек, он словно рассказывал историю своей жизни, но то и дело обнаруживал в ней пустоты. Маати знал грамматические структуры, метафоры, легенды о давно ушедших поэтах и пленениях, тайны отношений между отвлеченными понятиями – формами, числами – и явлениями, в которых они воплощены. Знал, хотя не помнил откуда. Каждую лекцию приходилось наполовину составлять заново. Каждый заданный вопрос – обдумывать. С одной стороны, получалось неловко, точно он объяснял, как возвести строительные леса на примере готового дворца. С другой – как поэт и учитель он добился таких успехов, которых иначе ему было бы не видать.

Маати сел, и кровать из холстины, натянутой на деревянную раму, тяжко заскрипела под ним. В комнатке стояла тишина. От влажных каменных стен пахло плесенью. Не прекращая думать о тонкостях древних грамматик, он встал и поднялся по короткой лестнице. Склад был пуст, сквозь высокие узкие окна сочился свет и шепот дождя. Каждый шаг повторяло эхо. Маати направился в их самодельный класс.

У стены выстроились в ряд низенькие, изъеденные временем скамьи. На каменной кладке еще белели вчерашние записи. Маати прищурился и стал читать.

Старость-воровка похитила у него легкое дыхание, украла сон, заставляла сердце мчаться галопом ни с того ни с сего. Но больше всего она напакостила со зрением. Он и не задумывался, какое счастье – хорошо видеть, пока глаза не начали слабеть. От усилий заболела голова, но Маати все же отыскал нужный рисунок, провел по линиям пальцами, подумал немного. У небольшого возвышения, построенного для учителя, стояло ведро с водой. Он взял тряпицу и стер написанное. Сегодня, пожалуй, лучше начать с четырех категорий бытия и взаимосвязи между ними. Вопрос тонкий, но без него девочкам никогда не создать хорошего пленения.

Их осталось пять: Ирит, Ашти Бег, Вандзит, Маленькая Ке и Большая Ке. Полгода назад было семь, но Умнит попыталась вызвать андата и погибла, а Лисат не выдержала, ушла. Правда, оно и к лучшему. Лисат добрая девушка, но соображает медленно, как корова. Итак, их пять. А шестая – Эя.

Дочь Оты послали им сами боги. Дни она проводила во дворцах Утани, играя роль императорской наследницы. Маати видел, Эе такая жизнь не по нраву, зато благодаря ей у них были пища и деньги. Она знала все, о чем говорят во дворце. Например, о тяжбе за склад в предместье и о том, что предполагаемым владельцам запрещено входить в помещение, пока их не рассудят. Маати провел здесь два месяца и уже чувствовал себя хозяином. Он бросил тряпку в ведро, взял большой кусок мела и начал чертить схемы для вечернего урока. Придет ли сегодня Эя? На занятиях она делала большие успехи, когда находила время улизнуть из дворца. Задавала правильные вопросы.

Грубый железный засов громыхнул точно молот, и рядом с огромными раздвижными воротами для тележек и возов открылась дверь. На пороге в размытом сером свете появилась темная фигурка. Точно не одна из Ке, но кто же тогда? Лица Маати разглядеть не мог. Лишь когда девушка закрыла за собой дверь, он по походке угадал, что это Вандзит.

– Ты что-то рано, Вандзит-тя, – сказал поэт, вернувшись к схемам.

– Я подумала, вдруг вам помощь нужна, – ответила она. – Как вы, Маати-тя?

Вандзит провела с ним уже четыре года. Как и все остальные, она попала в тайную школу благодаря случаю. Однажды повстречала Умнит, они разговорились и стали подругами. Умнит и привела ее к Маати. Тот неохотно принял новую ученицу.

У Вандзит острый ум, спору нет. Но она жила в Удуне, когда пришли гальты. Они убили всех ее родных. Память о той резне до сих пор мелькает в ее глазах. Вандзит может посмеяться, и поболтать, и спеть, однако на ее теле и душе остались шрамы. За месяцы, проведенные с ней бок о бок, Маати понял, отчего эта девушка сразу его встревожила: ее судьба похожа на его собственную.

В той войне Маати тоже потерял близких. Приемного сына – Найита, любимую женщину – Лиат и лучшего друга – Оту. Оту Мати, властителя Хайема, любимца богов, который если и падал, то всегда приземлялся на лепестки роз. Не все они погибли, но все покинули старого поэта.

– Маати-тя? – спросила Вандзит. – Я что-то не то сказала?

Он поморгал и принял позу недоумения.

– Вы, кажется, разозлились.

– Нет. – Маати переложил мел в другую руку и встряхнул затекшие пальцы. – Нет, Вандзит-кя, я просто задумался. Располагайся. Делать тут нечего, так хоть компанию мне составишь.

Она села на скамью, поджав под себя ногу. Волосы и халат промокли, на башмаках осталась грязь. И что выгнало ее из дома в такую погоду? Маати поднял руку с мелом, помедлил и спросил:

– А ты? Как себя чувствуешь?

Она улыбнулась и приняла позу, говорившую, что ему не о чем тревожиться.

– Дурной сон опять видела, только и всего.

– Снова о ребенке?

– Он был во мне, и сердечко билось. Вот странно. Ненавижу такие сны. В кошмарах о войне я могу закричать и проснуться, но тогда я хотя бы рада, что сон закончился. Когда снится малыш, я счастлива, на душе покой. А потом… – Она повела рукой, точно указывала на бездетный мир вокруг. – Страшно, когда спишь и просыпаться не хочется.

Сердце Маати откликнулось жалостью, как хрустальная чаша, вобравшая звон колокола. Сколько раз он видел во сне живого Найита? И старый мир – по-прежнему целый, а если разрушенный, то не им?

– У нас будет андат. Поверь. С каждой неделей мы все ближе к цели. Как только закончим грамматику, все станет возможно.

– Долго ли еще? Скажите правду, Маати-тя. Я каждый раз думаю – совсем чуть-чуть осталось, а потом оказывается, что работе и конца не видно.

Он спрятал мел в рукав и сел рядом с девушкой. Та подалась вперед. В глазах мелькнуло какое-то смутное чувство – робость пополам с отчаянием.

– Потерпи немного, – сказал поэт. – Вам невдомек, но я-то вижу, что каждая из вас узнала об андатах и пленениях больше, чем я за целый год в селении дая-кво. Вы умные, одаренные; вы целиком отдаете себя делу. Вместе мы добьемся успеха. Это, наверное, прозвучит жестоко, но после гибели Сиимат… Нет, я совсем не радуюсь. Она была смелой и мудрой женщиной. Большое горе, что ее с нами нет. Однако ее смерть и смерть других означает, что наш труд почти завершен.

Десять пленений, десять неудач, десять мертвых тел. Его павшие воины. Девочки, принесшие себя в жертву. Вот и этой, что сидит перед ним, не терпится попробовать, рискнуть своей жизнью. Грустная, мокрая, как выдра, а все туда же. Маати сжал маленькую ручку Вандзит. Она улыбнулась, глядя на стену.

– Все получится, – сказал он.

– Знаю, – тихо ответила она. – Просто ждать очень тяжело, когда этот сон все время повторяется.

Маати еще немного посидел с Вандзит, слушая перестук капель и птичьи голоса в тишине. Наконец достал мел и вернулся к стене.

– Если хочешь, разведи огонь. Порадуем остальных свежим чаем.

Пусть девочка хоть чем-то займется. Он щурился, глядя на схему, пока линии не стали отчетливей. Ах да. Четыре категории бытия.

Дождь почти унялся, пришли остальные. Большая Ке проверила, закрыты ли ставни. Нельзя допустить, чтобы кто-то заметил на складе свет. Ирит запорхала, как воробышек, зажигая лампы. Маленькая Ке и Ашти Бег расставили стулья и скамьи. Молодая женщина щебетала что-то, старшая подруга отвечала ей суховато и коротко.

Потянуло дымком от горящих поленьев, запахло чаем, на складе стало уютнее. Вандзит наполнила пиалы, и все ученицы расселись по местам. От мягкого света камень стены потемнел, и теперь казалось, что белые строчки висят прямо в воздухе. Маати помедлил, вспоминая, как вели урок его наставники, представил себя одним из них.

– В мире есть два основных начала. Физическое, – он похлопал по каменной стене, – и абстрактное. Два плюс два всегда четыре, не важно, о чем говорить – о песчинках или бегущих верблюдах. Дважды шесть и трижды четыре равнялись двенадцати задолго до того, как люди это посчитали. Вот что такое абстракция. Понятно?

Женщины тянулись к нему, как цветы – к солнцу. Лица, расправленные плечи – все говорило о том, как ученицы изголодались по новым знаниям.

– А теперь скажите, – продолжил Маати, – нужно ли физическому началу абстрактное? Смелее! Подумайте, найдется ли в мире хоть что-то такое, за чем не стоит понятие?

Все молчали.

– Вода? – наконец спросила Маленькая Ке. – Ведь если сложить две капли, получится одна.

– Ты саму себя превзошла. Это называется доктрина наименьшего сходства. Вам еще рановато ее изучать. А я говорю вот о чем: есть ли на свете вещь, которую нельзя описать? Неужели ни одна из вас не догадается? Мне и десяти не было, когда я ответил на этот вопрос.

– Нет? – предположила Ирит.

– Нет. Все согласны? Давайте же! Попробуйте с ней поспорить. Ирит права. – Маати сплюнул на пол. – Каждой вещи соответствует понятие, но не всем понятиям необходимо физическое воплощение. Вот чем мы с вами занимаемся. Это асимметрия, благодаря которой и существуют андаты.

На всех лицах, обращенных к нему, было написано одно. Жажда или отчаянное безрассудство. Или стремление, почти переросшее в одержимость. Это вселяло надежду.

Закончив лекцию, поэт дал несколько упражнений по грамматике. Взошла луна, светильники стали чадить, в темных углах забегали крысы. Настало время для разбора первых, неудавшихся пленений. Ученицы мало-помалу начинали понимать, что значит вызвать андата, воплотить мысль в новую форму, дать ей человеческое тело, наделить волей и всю жизнь хранить в памяти. Андаты всегда стремятся обратно, в небытие, и противостоять этому – все равно что держать над колодцем камень: ослабил хватку, и рука уже пуста. Женщины узнавали все больше. Маати видел это по их движениям, замечал по вопросам. Урок подходил к концу, когда небольшая дверь, ведущая на улицу, распахнулась.

Вошла Эя, тяжело дыша. На ней был серый плащ поверх шелкового платья всех оттенков заката. Все замолчали. Маати, стоявший у стены, покрытой белыми призрачными знаками, изобразил позу тревоги и вопроса. Неужели что-то случилось?

– Дядя Маати, – выдохнула Эя, – пришли вести из Гальта. От императора.

Поэт всплеснул руками, не зная, какую позу выбрать, но так и не принял ни одной. Эя была мрачнее тучи.

– На сегодня все, – сказал Маати. – Увидимся завтра.

Он хотел дать задачки по переводу, чтобы выполнили дома, но раздумал и махнул рукой в сторону двери. Все ушли, осталась только Эя. Она сидела на низком стуле в закутке, где заваривали чай. На лице дрожали отсветы пламени.

Гонец доставил срочное письмо. Вопреки всем ожиданиям, проклятая затея удалась. Даната хотят женить на дочери одного из гальтских советников. За морем идут переговоры о том, чтобы доставить в города Хайема тысячу гальтских женщин, набрать здесь тысячу мужчин и отправить их в Гальт. Этот обмен, сказала Эя, станет первым из многих.

Города смирились, лишь Нантани и Ялакет, по которым сильно ударила война, отправили Оте гневные послания. В предместьях кипит злоба, там врага по-прежнему ненавидят. Пошел даже слух о заговорщиках, которые расправятся с любым гальтом, посмевшим ступить на хайятскую землю. Но все это пустое – только пересуды и пьяная болтовня.

Большая часть утхайемцев уже выбирает лучшие наряды и самые роскошные драгоценности. Знать отправится на юг, в Сарайкет – встречать флот и гальтскую девушку, будущую императрицу. Маати слушал и все сильнее хмурился, кривил рот, пока не заныли губы.

– Это ничего не меняет, – сказал он. – Пусть Ота хоть всех продаст врагу, нашей работы это не коснется. Как только мы закончим грамматику и вернем андатов…

– Это меняет все, – перебила Эя. – Данат берет себе жену из Гальта. Утхайемцы захотят последовать примеру наследника и выстроятся за ним в очередь, как матросы в доме утех. А может, восстанут и начнут войну, которую нам никогда не выиграть. Или, что хуже всего, сделают и то и другое. Произойдет раскол, и мы будем воевать уже друг с другом.

Поэт снял чайник с огня и наполнил пиалу. Чай был горький, передержанный и слишком горячий, но Маати все равно его пил, тянул время. Эя ждала, что он скажет. На сереющих угольках танцевал огонь.

– От нашей грамматики не будет никакого толку, если мир начнет жить по-новому, – тихо сказала она. – Если мы пленим андата через пять лет, у императора уже будет наследник-полукровка. Повсюду, в каждой семье, окажутся потомки смешанных браков. Сможет ли андат это исправить? Заставит ли отцов разлюбить своих детей?

Смотря какой андат, подумал Маати, но ничего не сказал. Только опустил глаза и посмотрел на темные листья, устилавшие дно чашки.

– Отец строит новый мир без нас, – продолжала Эя. – С его высочайшего согласия бесплодные женщины теперь ничего не значат. Он поступает неправильно, а если рана зажила не так, как следует, вылечить ее в два раза труднее.

Эя говорила правду. Если они опоздают с пленением, сделать жизнь такой, какой она была до Неплодной, уже не получится. Мир станет иным, и все их труды пойдут прахом.

Челюсть заболела. Оказалось, он все это время сидел стиснув зубы.

– И что теперь? – спросил поэт с вызовом. – Что еще я должен сделать?

Эя откинулась на спинку стула, прижала пальцы к вискам. Совсем как Ота. Маати становилось по себе, когда он замечал в ней черты отца. Поэт уже знал, что услышит. Она с самого начала клонила к тому, о чем они спорили уже несколько месяцев.

– Разреши мне попробовать. Ты же видел мои наброски. Знаешь, о чем в них речь. Если я сумею пленить Возвращающего…

Она не договорила. Возвращающего к Природному Равновесию, иначе названного Целителем.

– Ничего я не знаю, – буркнул Маати до того сварливо, что даже смутился. – Я только сказал, что не нахожу в твоей работе недостатков. Но это не значит, что их там нет. Просто я пока их не заметил. А кроме того, похожего андата могли пленить в прошлом. Я не хочу тебя потерять из-за того, что какой-то поэтишка Второй Империи воплотил Устраняющего Неправильное, Исправляющего Поломку или еще какое-нибудь идиотское всеобъемлющее понятие.

– Даже если так, в целительстве поэты ничего не смыслили. Я знаю о плоти куда больше них. Я могу сделать людей такими, какими они должны быть. И женщины, которых искалечила Неплодная, снова родят детей. Если только…

– Ты слишком много значишь.

Эя помолчала.

– Ты сейчас заявил, что другие не значат ничего, – произнесла она с горьким упреком.

– Это не так, – возразил Маати. – Все вы очень важны. Однако другим найдется замена. Погоди, Эя-кя. Имей терпение. Как только мы поймем, что грамматика действует, я не стану тебе мешать. А сейчас давай пропустим вперед кого-нибудь другого.

– У нас нет времени. Скоро торговля пойдет по-крупному. Через год уже будет поздно.

– Значит, надо работать побыстрее.

Правда, как это сделать, Маати не знал. Он всю ночь ворочался с боку на бок, размышляя, что можно предпринять. Свеча шипела чуть слышно, отбрасывая на потолок размытый свет. Все ученицы давно разошлись по домам, которые нашла для них Эя. Сама она вернулась во дворцы – великие чертоги, посвященные Оте. Сон все не шел, Маати лежал в сумрачном подвале и думал о времени.

Его отец не дожил до такого почтенного возраста. Когда он умер, сын еще учился, мечтал стать поэтом. Скорбную весть привезли в селение дая-кво. К тому времени Маати не видел отца уже лет десять. Горе оказалось куда слабее, чем он представлял, – не свежая боль потери, а, скорее, воспоминание о давно пережитой. В письме говорилось, что отца погубило замедление крови, и этого Маати было вполне достаточно. Лишь потом он заметил, что спрашивает себя: достиг ли тот всего, чего хотел, гордился ли сыном-поэтом, жалел ли перед смертью о чем-то?

Свеча почти догорела, когда Маати наконец понял, что не уснет. За стенами склада уже пели птицы, встречая невидимый рассвет, но старого поэта не радовали их голоса. Он зажег новую свечу, сел на стертые каменные ступеньки и поставил на колени деревянную шкатулку. В ней хранились его сокровища. Правда, их было всего-то два. Первое – рисунок, что Маати сделал по памяти. Портрет Найита Чокави, его приемного сына. Мальчика, которого Ота – великое исключение из правил – зачал в Сарайкете и погубил в Мати. Второе – книжечка в черном кожаном переплете.

Поэт открыл ее и прищурился. Когда он брал в руки эту книгу, сразу вспоминалась другая, коричневая – подарок Хешая-кво и Бессемянного. Да уж, Хешай и писал разборчивей, и мысли свои выражал куда лучше.

Я, Маати Ваупатай – один из последних людей, владевших некогда силой андатов. Ныне таких, как я, осталось лишь двое. Поскольку старые книги утеряны, я буду записывать сюда все, что знаю о грамматике и формах мысли, посредством которых возможно пленить андата, облекая тем самым отвлеченное понятие в плоть. Помимо того, я буду говорить о своей великой ошибке, от которой теперь страдает мир.

Он рассеянно листал страницы, иногда вчитывался, заметив какое-нибудь особенно удачное выражение, обдумывал, как получше изобразить схему или переделать не совсем точную метафору. Видел с трудом, но все-таки мог разобрать написанное, а если строчки плыли, просто вспоминал, что там было. Начались пустые страницы. И это все? Ему казалось, он написал больше. Маати так и остался сидеть на ступенях, поглаживая лист; бумага сухо шуршала, словно он водил пальцами по чьей-то ладони. Он еще столько хотел сказать, столько всего успел передумать. Часто после хорошей лекции приходил сюда окрыленный, готовый писать следующую главу. Иногда воодушевления хватало надолго и он успевал что-то сделать, иногда – нет.

Жаль умереть, не закончив свой труд, подумал он и захлопнул книгу.

Тут нужна была настоящая школа, а школе нужен был учитель, но Маати всего не успевал. Не успевал давать уроки, и работать над книгой, и прятаться по темным углам, точно преступник. Было бы ему зим пятьдесят, а лучше сорок, он бы еще попробовал… А тут еще безумный план Оты! Из-за него время стало еще дороже.

– Маати-тя?

Старый поэт удивленно моргнул. По ступеням осторожно спустилась Вандзит. Маати спрятал книгу в шкатулку и сложил руки в позе приветствия.

– Дверь была не заперта, – объяснила девушка. – Я испугалась, не случилось ли чего.

– Не случилось. – Маати встал и начал тяжело подниматься по ступеням. – Просто я вчера про нее забыл. Старик еще больше состарился, вот и все.

Она приняла позу, выражавшую и согласие, и отрицание. Похоже, девушка не спала всю ночь. Наверное, у него под глазами были такие же темные круги. Ноздри пощекотал аромат жареных яиц и мяса. На поясе Вандзит висела лакированная коробочка.

– Ага, – сказал он. – Это именно то, о чем я подумал?

Девушка улыбнулась. Она делала это нечасто, а ведь улыбка у нее была такая милая. Взбитые яйца дымились яркими оранжевыми брусочками, мясо получилось очень вкусным и сочным. Вандзит сидела рядом с учителем в гулкой тишине пустого склада. В окошки лился утренний свет – сначала голубоватый, потом желтый и золотой. Говорили о всяких мелочах – о постоялом дворе, где она жила, о том, как плохо, что глаза подводят, о достоинствах этого склада по сравнению с другими. Вандзит задавала поэту вопросы, что пришли ей на ум после вчерашнего урока: как разные формы бытия соотносятся со временем, чем отличается природа числа от природы яблока или человека – ребенка, к примеру.

Маати сам не заметил, как начал рассказывать ей об андатах, о поэтах, о своей жизни в селении дая-кво и даже в школе. Вандзит сидела тихо, не сводя с него глаз, и пила слова, как воду.

Ей и шести зим не было, когда родные погибли. Гальты зарубили их всех: мать и отца, младшую сестру и двух старших братьев. Может, боль и притупилась, однако не прошла. Старый поэт видел, что Вандзит, пусть робко, но тянется к нему и другим женщинам в надежде обрести новую семью. Наверное, вот так она сидела бы у ног своего отца и слушала его, затаив дыхание. Если бы Найит был жив, он тоже ловил бы каждое слово Маати. Они с Вандзит оба потеряли тех, кто был дороже всего на свете, оба истосковались по человеческому теплу. Это их и объединяло.

К полудню, когда пришли остальные, Маати уже знал, что делать. Он думал и сомневался целую ночь; теперь все было решено. Как только Эя ступила на порог, он отозвал ее в сторону.

– Без тебя не обойтись, – начал Маати. – Нам потребуется еда, одежда и все, что нужно для хозяйства. Сколько ты сможешь утащить из кладовых? Еще неплохо бы найти верного слугу или раба…

– Таких здесь нет. Однако сейчас при дворе суета и переполох. В Нантани половина придворных скорее откусит себе язык, чем окажет гостеприимство гальтам. А другая половина в лепешку расшибется, лишь бы попасть в Сарайкет быстрее прочих. Пропажу двух-трех телег с припасами никто и не заметит.

Маати задумчиво кивнул. Эя изобразила позу вопроса.

– У нас будет школа, и я знаю, где ее устроить. Рук много, и место мы приведем в порядок быстро. Осталось только пригласить учителя.

– У нас уже есть один, Маати-кя.

Поэт не ответил. Эя внимательно посмотрела на него и опустила глаза.

– Семай? – спросила она.

– Кроме нас двоих, поэтов больше не осталось. А из тех, кто владел андатом, Семай и вовсе единственный. Он может сделать гораздо больше, чем я.

– Я думала, вы поссорились.

– У меня сложные отношения с его женой, – скривился Маати. – Однако иного выхода нет. Мы на всякий случай условились, как найти друг друга. Надеюсь, он, в отличие от меня, сдержал обещание.

– Я поеду с тобой.

– Нет. – Маати положил руку ей на плечо. – Кто же тогда все подготовит к нашему приезду? Есть одно место, я нарисую тебе карту. В войну там побывали гальты, убили всех, но даже если они бросали тела в колодцы, вода уже очистилась. Это в стороне от большого тракта между Патаем и Нантани…

– Та самая школа? – спросила Эя.

– Да. Она стоит вдалеке от больших дорог, в ней бывали поэты. Возможно, там что-нибудь сохранилось – книги, свитки, надписи на стенах, которых не заметили гальты, будь они дважды прокляты. А главное, там все началось. Там же и вернется на круги своя.