Вот уже пятый месяц император жил в добровольном изгнании. День, как всегда, был полон встреч, бесед и развлечений. Ота рано ушел к себе. Уж лучше притвориться, что болит голова, чем выдержать еще один пир с тяжелой гальтской пищей, в которой чересчур много специй.

За окном, в саду, пели незнакомые ночные птицы. Белые цветы с широкими лепестками благоухали сладко и пряно. Стены покоев были увешаны гобеленами, на них тканые воины рубили врага в память о неизвестной битве.

Так уж совпало – сегодня ему исполнилось шестьдесят три года. Он решил об этом не говорить, опасаясь, как бы Верховный Совет не устроил очередное празднество. Ота был по горло ими сыт. Днем он уже воздал хвалу каким-то священным часам, изукрашенным золотом и самоцветами, потом шествовал с процессией по узким улочкам и под тяжелыми сводами чертогов, наполненных ароматом странных курений. Без всякого успеха поговорил с двумя членами Совета. Он и сейчас мог бы твердить свое, получая все те же отговорки. Уж лучше смотреть, как растущая луна плывет за тонкими облаками.

Он привык чувствовать себя одиноким. Конечно, стоило только рукой махнуть, чтобы сюда явились его советники, сладкоголосые рабыни, ученые или жрецы. И еще одна ночь прошла бы в надежде, что люди вокруг помогут, а не просто напомнят, как тщетны его попытки развеяться. Ота подошел к письменному столу. Одно утешение у него еще осталось.

«Киян-кя, я исполнил задуманное. Прибыл к старым врагам, изложил свою просьбу, а потом убеждал, спорил и, думаю, буду спорить еще. Совет вынесет решение через неделю. Знаю, нужно выйти к ним, мне нельзя сдаваться, но клянусь, я переговорил с каждым в этом городе по два раза. Лучше побыть с тобой. Как мне без тебя тяжело! Я слышал, вдовцам поначалу кажется, будто у них отняли половину тела. Мне говорили, это пройдет. Ничего не проходит. Наверное, возраст меняет природу времени. Для юноши четыре года – целая эпоха, для меня – мгновение между вздохами. Как я хочу, чтобы ты была рядом, сказала, что думаешь о моей затее. Вернись ко мне! Вернись!..

Я получил вести от Даната и Синдзи. Они вполне успешно правят Империей в мое отсутствие, но, кроме нашей главной беды, есть еще тысяча угроз. Пираты разграбили Чабури-Тан, ходят слухи о бандитах из Эдденси и Западного края, что разоряют путешественников на дорогах между зимними городами. Торговые Дома терпят огромные убытки. Никто больше не идет в подмастерья за стол и кров, и рабочую силу ремесленникам приходится нанимать. Даже портовые грузчики требуют больше, чем я получал, когда был посыльным. Сундуки знати пустеют так же стремительно, как пробитый мех с вином. Утхайемцы обеспокоены. Уже двое подали мне прошения – хотят, чтобы я разрешил принуждать работников к „жизненно необходимому труду“, как они это называют. Я не ответил, но, когда вернусь, придется».

Ота задержал перо на бруске туши. Нечто с широкими белыми крыльями величиной с ладонь и черными как речная галька глазами повисело за окном и пропало. Ветер качнул открытые ставни. Ота подтянул рукав халата, но прежде, чем бронзовое острие пера коснулось бумаги, в дверь тихо постучали.

– Высочайший, – сказал молодой слуга, сложив руки в почтительном жесте, – Баласар-тя просит его принять.

Император с улыбкой изобразил согласие, одновременно показав, чтобы гостя привели сюда. Жест вышел чуточку неловким из-за пера в руке. Слуга поспешил исполнить распоряжение. Ота одернул рукава и воткнул перо в брусок.

Когда-то Баласар Джайс пришел в Хайем с войной, и только случай помешал его замыслам. Он мечтал о славной победе Гальта, а вместо этого положил начало его упадку. То, что врага постигла та же участь, совсем не утешало. Полководец потратил много лет, чтобы восстановить погубленную репутацию, но так и не смог вернуть былое влияние.

И все же с ним считались.

Джайс вошел, поклонился Оте, как всегда, но теперь с усмешкой, припасенной для встреч с глазу на глаз.

– Хотел осведомиться о вашем самочувствии, высочайший, – произнес он по-хайятски со своим обычным акцентом. – Советник Трэторн хоть и рад был вашему уходу, однако высказал глубокое сожаление.

– Передайте, что я опечален ровно так же, как и он. Просто у меня силы кончились. Слишком много времени провожу на людях. Довольно с меня любезностей от тех, кому хочется увидеть мою голову на тарелке. Располагайтесь. Если холодно, слуги разведут огонь.

Баласар сел на низкий диванчик у окна. На голову ниже Оты, этот человек обладал такой внутренней силой, что маленького роста никто не замечал. Годы иссушили его лицо, в уголках глаз и губ лежали глубокие морщины – отметины веселья и скорби. Впервые Баласар и Ота встретились пятнадцать лет назад. Было это на заснеженной площади, где кончилась война Хайема и Гальта. Война, которую они проиграли оба.

После этого Джайс впал в немилость, однако сумел подняться. Нет, он не стал членом Собрания, не говоря уже о Верховном Совете, но все-таки обладал властью. Полководец упер локти в колени, точно сидел в лагере у костра, обдумывая план утренней битвы.

– Ота, – произнес он по-гальтски, – что вы будете делать, если ваше предложение не примут?

Император откинулся на спинку кресла:

– Не вижу тому причин. От проклятия страдают оба народа, и Гальт в такой же беде, что и города Хайема. Ваши мужчины и наши женщины бесплодны. Пятнадцатый год у нас нет наследников. Крестьяне уже поняли, что это значит. И воины. И торговцы.

– Знаю, – кивнул Баласар.

Ота продолжал:

– Наши народы ждет гибель, и сейчас нам выпала последняя возможность ее предотвратить. Мы еще справимся с потерей одного поколения, но если за ним не последует новое, Гальт станет задворками Эймона, а Хайем сожрут те, кто первыми до него доберется. Вы же понимаете, Эймон только и ждет, когда ваши воины постареют.

– Эймон – спору нет. А еще Западный край, Бакта, Обар.

– В прибрежных городах наберется горстка полукровок, – добавил Ота. – Это наследники утхайемцев, которым хватает денег выкупить своего ребенка у матери-чужеземки. Детей копят, берегут, как сокровища. Есть и другие потомки смешанных браков. Как думаете, нам их достаточно?

Баласар слабо усмехнулся:

– Нет. Нельзя допустить, чтобы дети стали большей редкостью, чем шелк и лазурный камень. Мало – все равно что ничего. Зачем Эймону, Эдденси или западникам женить сыновей на наших женщинах? Лучше потерпеть, а потом спокойно забрать все у стариков. Если Хайем и Гальт не объединятся, нас ждет забвение. Нашими землями и городами завладеют другие, а мы с вами начнем собирать ягоды и таскать из гнезд яйца. Кормить нас хлебом будет некому.

– Я тоже об этом думал.

– Значит, отступать нельзя.

– Нельзя. Вы не представляете, чего мне стоило заручиться поддержкой утхайема! Выходит, Совет против?

– Против.

Ота закрыл лицо руками. От горьковатого запаха туши тьма под веками стала еще черней.

Пять месяцев назад он одолел наконец премудрости гальтского языка и подготовил договор, который хотел предложить бывшим врагам. Сотня переводчиков из утхайемских семей и торговых Домов исправляли ошибки и давали ему советы. В покоях дворца в Утани вспыхивали маленькие войны, а иногда в них появлялись настоящие жертвы. Однажды, к примеру, в старшего распорядителя Дома Сиянти швырнули стулом и сломали бедняге палец.

Император отправился в Гальт с огромной свитой из слуг, воинов и посланников со всех концов страны – от холодного северного Мати до островного города Чабури-Тан, где о снеге знали только понаслышке. В гавани стало тесно, когда в нее вошли корабли под разноцветными парусами, плеща на ветру неисчислимыми знаменами и флажками. Месяцы напролет Ота старался убедить в своей правоте каждого, кто обладал хоть какой-то властью в странном, постоянно менявшемся правительстве Гальта. И теперь, после стольких усилий, ему откажут?

– Какова же причина? – спросил император, не открывая глаз.

– Гордость, – ответил Баласар, и в его тихом голосе Ота услышал сочувствие. – Не важно, сколь весомы ваши доводы. Все они сводятся к тому, чтобы уложить наших дочерей в постель к вашим сыновьям.

– Неужели погибнуть лучше?

Ота наконец взглянул на Баласара. Тот не отвел глаз и продолжал так спокойно и рассудительно, словно не был одним из тех, о ком шла речь:

– Вы не понимаете, как жестоко ранили этих людей. Каждому советнику вы нанесли глубочайшее личное оскорбление. Они живут в мучительном стыде. Они перестали быть мужчинами, а виной тому – Хайем. Если бы кто-то унизил и покалечил вас, вы отдали бы за него Эю?

– И никто из них даже не хочет задуматься?

– Такие люди есть, – ответил Джайс, не сводя с императора взгляда. – Некоторые считают, что ваш план – путь к спасению. Но их очень мало.

– У меня осталась неделя. Как их переубедить?

Молчание полководца было красноречивее слов.

– Ладно, – сказал Ота. – Хотите перегнанного вина?

– Кажется, без него не обойтись. Вы еще говорили, что неплохо бы развести огонь.

Когда хайятский флот с кораблем императора во главе подошел к берегам Гальта, Ота еще не знал, как сложатся его отношения с Баласаром Джайсом. Наверное, тот и сам чувствовал неуверенность, однако ничем ее не выдал. Старого воина трудно было не полюбить. Кроме того, они с Отой многое пережили вместе – боль полководцев, у которых на глазах погибли тысячи верных воинов, и долгую зиму, когда вчерашним врагам пришлось жить бок о бок, а мир между ними был не прочнее яичной скорлупки. Оба несли тяжкий груз, что ложится на плечи людей, изменивших судьбу мира. Оказалось, есть разговоры, понятные только им двоим. Так они стали сначала дипломатами, потом друзьями, а затем к дружбе прибавилось что-то еще – более глубокое и печальное. Наверное, теперь они были как братья-плакальщики у смертных одров своих империй.

Ночь шла к рассвету, луна поднялась над облаками, пламя в очаге дрожало, слабея, и опять вспыхивало, стоило подбросить угля. Они шутили, смеялись, вспоминали прошлое. Как это всегда случалось в ходе таких бесед, император упрекал себя в душе. Можно ли наслаждаться обществом человека, погубившего в Хайеме столько невинных жизней? И как всегда, Ота старался загнать поглубже чувство вины. Лучше не думать о руинах Нантани, о трупах поэтов, о воинах, лежавших на поле битвы, точно срезанные колосья, о том, как чадили книги. Лучше, но едва ли возможно. Он знал, что не забудет этого никогда.

Ота уже изрядно захмелел, когда разговор коснулся его незаконченного письма.

– Я, наверное, жалок. Уже не могу без этого.

– Ничуть не жалок, – ответил Баласар. – Ты хранишь верность жене и по-прежнему ее любишь. Твоя стойкость достойна восхищения.

– На самом деле я просто раскис. Но думаю, Киян меня простила бы. Жаль только, она не напишет в ответ. Я иногда голову ломал над каким-нибудь вопросом, а она все понимала сразу. Она бы придумала, как убедить советников.

– Вряд ли. Тут положение безвыходное, – горестно вздохнул Баласар.

Ота изобразил позу объяснения и расплескал вино.

– У нее был особый склад ума. Она… она…

Мысли расплывались, тонули в дурмане. Что же он хотел сказать? Вот оно! Нет, опять забыл. Ах, Киян-кя! Лисичка с неповторимой улыбкой! Она повидала то, чего он не видел, знала то, чего он не знал. Поговорить с ней было все равно что прожить две жизни…

– Ота? – позвал Баласар.

Судя по всему, не в первый раз.

– Прости. – Ота вдруг раскрыл рот, дыхание перехватило. – Баласар-тя, я… мне нужно отлучиться. Есть одно дело…

Он поставил пиалу на стол и вышел. В коридорах было темно и пусто, не спали только младшие слуги. Они чистили ковры, натирали до блеска задвижки на дверях. Увидев императора, все широко раскрывали глаза, взмахивали руками, склоняясь в почтительных позах, но тот их будто не замечал. Писцов и переводчиков поселили в отдельном доме. Ота пересек мощеный дворик с высохшим фонтаном в центре и лишь тогда полностью осознал свою мысль. Он с трудом удержался, чтобы не прыснуть со смеху.

Старшая переписчица спала как убитая, и Оте пришлось тряхнуть ее за плечо дважды. Как только женщина поняла, кто перед ней, ее лицо стало белее мела. Она торопливо сложила руки в позе раскаяния, но император лишь отмахнулся.

– Мне нужны лучшие писцы, самые искусные в каллиграфии. Сколько из них знает гальтский?

– Все, высочайший. Поэтому я их и взяла.

– Кто может начать работу прямо сейчас?

– Десять… – неуверенно сказала она, будто спрашивала.

– Разбуди их. Пусть садятся за работу. И пришли в мои покои переводчика. Или двух. Да, лучше двух. А еще Господина придворного этикета и человека, сведущего в торговле. И побыстрее! До утра ждать нельзя!

Он пошел обратно. Сердце билось как сумасшедшее, но разум прояснился, остатки хмеля сгорали в пылу воодушевления. Баласар сидел на прежнем месте. В помутневшем взоре старого воина читалась тревога.

– Все хорошо?

– Отлично! Только не уходите, Баласар-тя. Я должен составить одно послание, и ваша помощь тут будет очень кстати.

– Что случилось?

– Как вы сказали, убедить советников не получится. Что ж, если государственные мужи глухи к моей просьбе, я стану говорить с женщинами. Найдется ли среди них та, что не мечтает о внуках? Что скажете?

– Ничего не понимаю.

– Составим список с именами жен всех советников. И всех членов Собрания. А не внести ли туда и дочерей? Нет, пока не стоит. Я напишу женщинам Гальта. Если кто и в силах повлиять на исход голосования, так это они.

– Думаете, от этого будет толк? – усомнился Баласар.

Воззвание оставалось без отклика целых два дня. Ота рассылал письма, скрепленные шелковой нитью и личной печатью императора, и не получал в ответ ни слова. На церемониях, пирах, представлениях и встречах он внимательно наблюдал, не притаилась ли в чьих-нибудь глазах перемена, как северная лисица, ждущая оттепели. Наутро третьего дня, когда Ота сидел в саду и готовил послания к дочерям знатных семейств, ему доложили о посетительнице.

Она была зим на десять младше императора. Серые, точно сланец, волосы стянуты на затылке, решительное лицо подкрашено искусной рукой. Глаза немного покраснели, но скорее от возраста, чем от недавних слез. Император встал со скамейки и принял позу радушного приветствия, достаточно простую, чтобы ее мог распознать человек, хотя бы отдаленно знакомый с хайятским языком жестов. Гостья ответила как подобало и дождалась предложения сесть в кресло напротив.

– Наедине мы встречаемся впервые, – сказала женщина по-гальтски.

– Но я знаю вашего мужа, – заметил Ота.

Он уже не раз беседовал со всеми членами Верховного Совета. Фарер Дасин принадлежал к старейшим, пусть и не самым влиятельным из них. До этого дня его жена Иссандра была всего лишь очередным лицом, любезной улыбкой среди сотен похожих. Ота окинул взглядом ее поднятые брови, опущенные глаза, линию губ и положение плеч. В иное время он кормился умением замечать такие крошечные намеки. Пожалуй, с тех пор ничего и не изменилось.

– Ваше письмо меня тронуло, – начала женщина. – И не только меня.

– Я польщен, – сказал Ота и засомневался, верное ли слово подобрал.

– Мы с Фарером обсуждали ваш договор. Вы хотите, чтобы сотни наших женщин отправились за море и ублажали в постели ваших мужчин, а тем, кто останется дома, вы доставите мужей из Хайема. Немногие одобряют этот план.

Она говорила с нарочитой грубостью – проверяла его. Ота не поддался на уловку.

– В договоре я употребил несколько иные выражения. Речь там о законном браке, а не о постельных утехах. Понимаю, мужчинам Гальта непросто принять мое предложение. Однако иного выхода у нас нет.

Он развел руками. В глазах Иссандры светился отточенный ум опытного торговца.

– Согласна. Ваше величество, я могу повлиять на мнение большинства как в Совете, так и в Собрании. Многие задолжали мне не одну услугу. Я копила эти долги тридцать лет, и еще тридцать уйдет, чтобы расплатиться за поддержку, которая требуется вам.

Ота улыбнулся, но промолчал. В холодных голубых глазах Иссандры Дасин что-то мелькнуло.

– И вы не поблагодарите меня?

– Прошу прощения. Мне показалось, вы еще не закончили, вот я и не хотел вас прерывать.

Женщина кивнула, подалась назад и сложила руки на коленях. В воздухе повисла, гудя крылышками, оса, задержалась на вздох и скрылась в листве. Иссандра взвесила все и решила, что лучше высказаться прямо.

– У вас есть сын, как я понимаю?

– Да.

– Единственный?

Ота ждал этого вопроса. О роли Даната в договоре император не упоминал, но политические союзы всегда заключались в виде браков. Будущее сына с самого начала было фишкой в этой игре. Настало время двинуть ее вперед.

– Единственный, – кивнул Ота.

– У меня есть дочь Ана. Когда проклятье настигло наших мужчин, ей исполнилось три года. Теперь ей восемнадцать и…

К изумлению Оты, госпожа Дасин вдруг нахмурилась. Ее каменное лицо дрогнуло, в глазах заблестели слезы, а ведь он и подумать не мог, что она умеет плакать. Неужели так в ней ошибся?

– Моя дочь никогда не держала на руках ребенка. Не видела ни одного. Меня в ее возрасте из покоев кормилиц было силком не вытянуть. А она ни разу не слышала, как смеются малыши. Как пахнут их волосы…

Иссандра глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки. Ота погладил ее запястье.

– Я помню, – сказал он тихо, и женщина улыбнулась.

– Что-то мы отвлеклись.

– Вовсе нет. – Ота невольно сложил руки в жесте отрицания. – Это и есть самое главное. То, что нас объединяет. Простите за прямоту, но вы предлагаете мне поддержку в обмен на брачный союз вашей дочери и моего сына?

– Да, – ответила она. – Именно.

– Такую же цену может назначить кто-то еще. По обычаям моей страны хай должен взять себе несколько жен.

– У вас была одна.

– Одна, – кивнул Ота.

Над ухом снова зажужжала оса. Император не стал ее отгонять, и она села на рукав его шелкового халата, украшенного яркой вышивкой. Иссандра Дасин, мать будущей жены Даната, грациозно подалась вперед и раздавила насекомое пальцами.

– Никаких других жен.

– Сначала советники должны принять мое предложение.

– Они его примут. У меня больше влияния, чем кажется.

Ота посмотрел вверх. За тонкой завесой облаков пылало солнце. Наверное, такой же свет падает в окна дворца в Утани, где сейчас находится Данат. Вот бы пошептать лучу. Пусть спросит у сына, готов ли он принести такую жертву? Найдет ли силы жениться на девушке, которую ни разу не видел и, возможно, никогда не полюбит?

Данату исполнилось двадцать, он уже не мальчик. Прежде чем великое посольство отправилось в Гальт, император спросил у сына, согласен ли тот на подобную сделку. Данат не раздумывал – если уж такова цена, он ее заплатит. Юноша говорил серьезно, уверенно и при этом совершенно не понимал, на что идет. Ота и сам был таким в его возрасте. Он бы не смог ответить иначе, сын – тоже. И сейчас императору оставалось лишь отдалить решение на несколько вздохов, глядя вверх, на ослепительное солнце.

– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо.

– У вас есть и дочь, – заметила женщина. – Старшая.

– Верно.

– Она может претендовать на трон?

Оте представилось, как Эя в золотых одеждах и с драгоценными каменьями в волосах перевязывает больного. Император усмехнулся, но вовремя заметил, что гостья приняла это на свой счет. Над замыслами влиятельной женщины потешаться не стоило.

– Моя дочь не согласится, даже если ее на коленях просить. Эя умная и сильная женщина, однако терпеть не может политику.

– А что, если она передумает? Кто знает, не изменятся ли ее взгляды лет через двадцать?

– Даже если так, императриц у нас еще не бывало. Думаю, как и у вас – женщин в Верховном Совете.

Собеседница насмешливо фыркнула, но Ота понял, что попал в цель. Иссандра поразмыслила немного, вздохнула и расслабилась.

– Что ж, тогда по рукам.

– По рукам, – сказал Ота.

Госпожа Дасин встала, изобразив позу, явно отрепетированную с учителем этикета. По сути это было приветствие с оттенком заключенного договора, но не формальное, будто она обращалась к близкому человеку.

– Добро пожаловать в мою семью, высочайший, – сказала она по-хайятски.

Он ответил позой согласия. Может, гостья и не поняла ее истинного значения, но общий смысл наверняка уловила.

Женщина ушла, а император отправился на прогулку по саду. Высокое положение оберегало его от нежеланных собеседников. Сегодня и деревья казались Оте стройнее, и птицы пели слаще. Он даже не подозревал, какую гору тащил на плечах, пока та не свалилась. Вот уже много месяцев император не чувствовал такого прилива сил, такой благости на душе. После прогулки он вернулся в свои покои, к свите придворных и письменному столу.

«Киян-кя! Похоже, у нас появилась надежда…»