Эя Мати, целительница и дочь императора, слегка надавила на живот больной. Он округлый, упругий. Под смуглой кожей, точно прожилки в мраморе, голубеют вены. Все указывает на то, что женщина седьмой месяц носит ребенка. А ведь это неправда.

– Мой дед был западником, – говорила та, лежа на столе. – Во мне четверть его крови, вот проклятие и не тронуло меня, я даже не мучилась так сильно, как остальные. По мне не видно – глаза-то отцовские, а вот у матери они были светлые, почти круглые.

Эя кивнула, ощупывая живот. Опытные пальцы чувствовали, где плоть горячее, а где прохладней. Она согнула запястье женщины, проверяя, как тянутся сухожилия. Вложила руку туда, куда раньше проникали только любовники. Мужчина, стоявший рядом с женой, смутился, но Эя не обратила внимания. Тут были заботы и поважнее.

– Эя-тя, – сказал целитель по имени Парит, – если я чем-то могу помочь…

Она ответила позой благодарности и отказа. Он поклонился.

– К тому же я совсем девочкой была, – продолжала больная, – когда это произошло. Мне всего шесть зим исполнилось.

– А мне четырнадцать, – ответила Эя. – Когда у тебя последний раз шла кровь?

– Шесть месяцев назад, – гордо сказала женщина.

Эя заставила себя улыбнуться.

– С ребенком никакой беды? – Мужчина заглянул ей в глаза.

Он крепко сжимал руку жены. Тревога чувствовалась в воздухе так же явно, как запах уксуса и благовонных курений.

– Трудно сказать, – ответила Эя. – Видеть беременных мне почти не доводилось. В наши дни это редкость. Но даже если сейчас нет повода волноваться, роды – непростое дело. Многое может пойти не так.

– Все будет хорошо, – уверенно сказала женщина, поглаживая живот. – Это мальчик. Мы назовем его Лониит.

Эя положила руку ей на плечо. В глазах больной светилась радость, они лихорадочно блестели. На миг, что был короче удара сердца или взмаха ресниц, улыбка погасла. Значит, хотя бы в глубине души несчастная знала правду.

– Спасибо, что позволили осмотреть вас, – поблагодарила Эя. – Вы очень добры. Желаю счастья вам обоим.

– Вам троим, – поправила женщина.

– Троим.

Больной занялся Парит, Эя вышла. В прихожей горел маленький светильник. Комната была украшена деревянной и каменной резьбой, отчего казалась просторнее. Целительницу ждали две чаши, одна со старым вином, другая с водой. Сначала Эя опустила руки в прохладное вино, смывая с пальцев тепло женского тела. Скорей бы забыть об этом.

Из покоя эхом долетали голоса. Эя не прислушивалась. Вода во второй чаше порозовела от вина. Дочь императора взяла полотенце и не спеша вытерла руки. Пусть супруги уйдут прежде, чем она вернется.

Парит мыл стол из черного сланца щеткой, смоченной в уксусе. Эта работа часто доставалась Эе в прежние времена, когда она только решила стать целительницей. Теперь учеников приходило гораздо меньше, и Парит смирился с тем, что все нужно делать самому.

– Что скажешь? – спросил он.

– Она не беременна.

– Конечно, не беременна. Но ведь по всему видно, что ждет ребенка. Кровь застаивается, живот круглый, месячное очищение прекратилось. А с другой стороны, нет слабости в суставах и напряжения в чреве. Странное сочетание.

– Я уже видела такое.

Парит изобразил позу вопроса. Эя вздохнула и прислонилась к высокому табурету.

– Одержимость. Вот и все. Стоит лишь сильно захотеть чего-то несбыточного, и твое желание станет недугом.

Ее собрат-целитель и бывший любовник помолчал, обдумывая эти слова, и снова принялся мыть стол.

– Надо было как-то им объяснить.

– Тут нечего объяснять. Сейчас они счастливы, потом их ждет скорбь. Зачем приближать этот день?

Парит улыбнулся – краешком губ, как всегда, но глаз не поднял.

– Неплохо бы им услышать правду.

– Неплохо бы ей побыть замужем еще неделю-другую.

– Откуда нам знать, что он ее выгонит?

Эя приняла позу согласия, не лишенную мягкого сарказма. Парит усмехнулся и последний раз окатил стол. Вода потекла на пол – так стучат по листьям капли после грозы. Парит выдвинул табурет и сел, сцепив руки на колене. Эя вдруг смутилась. В роли целительницы ей всегда было легче. Если бы Парит истекал кровью, и глазом не моргнула бы. А теперь сразу вспомнила о своем исхудавшем лице и седине в волосах, которая появилась, еще когда ей было восемнадцать, и о том, что в доме они одни. Эя изобразила позу благодарности. Пожалуй, немного более формальную, чем следовало.

– Спасибо, что позвал. Уже поздно, мне пора.

– Во дворец, – сказал он ласково и чуть насмешливо, как всегда. – А может, останешься?

Наверное, в сердце должно было что-то отозваться. Свет давней любви, почти забытых утех, мог бы пощекотать ей ноздри, как запах пряного вина. Он все так же мил, она – до сих пор одинока.

– Нет, Парит-кя. – Эя изобразила отказ, но не формальный, а дружеский, чтобы не обидеть.

– Почему? – спросил он с шутливым удивлением.

– У меня сотня причин, – ответила она так же беззаботно. – Не заставляй их перечислять.

Парит засмеялся, изобразив позу, которой игрок признает поражение. Эя чуть оттаяла и улыбнулась. У двери взяла потертую кожаную сумку, повесила на плечо.

– Все прячешься за ней, – сказал Парит.

Эя посмотрела на сумку и с недоумением взглянула на него.

– Вещей слишком много. Если носить в рукавах, будут греметь, как инструменты в сарае.

– Дело не в этом. Ты носишь ее, чтобы люди видели целительницу, а не дочь императора. Очень на тебя похоже.

Маленькое наказание за то, что она не захотела остаться. Раньше Эя заспорила бы.

– Доброй ночи, Парит-кя. Рада была встрече.

Он сотворил жест прощания и вышел ее проводить. В небе висела осенняя луна, яркая, полная, тяжелая. Пахло дымом очагов и морем. Эя до сих пор не привыкла, что в конце сезона так тепло. На севере, где она выросла, в это время наступали страшные холода. А здесь и теплый халат не нужен.

Парит остановился в тени раскидистого дерева, под золотой кроной, посеребренной светом луны. Эя положила руку на калитку.

– Ты этого ждала? – вдруг спросил он.

Она обернулась, помедлила и приняла позу непонимания, теряясь в догадках.

– В письме ты просила, чтобы я дал знать, если попадется что-то необычное. Ты имела в виду таких, как эта женщина?

– Нет, другое, – ответила Эя и вышла из сада на улицу.

С тех пор как мир покинула сила андатов, прошло пятнадцать лет. Из поколения в поколение на страже городов Хайема стояли поэты, посвящавшие жизнь пленению духов, мыслей, облекаемых в плоть. Эя помнила Размягченного Камня с его широкими плечами и добродушной улыбкой. Это он сделал рудники вокруг северного города Мати величайшими в мире. Много лет назад Нисходящая Влага повелевала реками и дождями. Исторгающий Зерно Грядущего Поколения, или Бессемянный, очищал хлопок от зерен, а материнские утробы – от нежеланных отпрысков.

В каждом городе был свой андат, и жители выбирали ремесло так, чтобы использовать его силу к своей выгоде. Хайем не знал войн. Никто не смел бросить вызов врагу, которому ничего не стоило бы расплавить горы, затопить селения, уничтожить посевы или погубить детей. Почти десять поколений Хайем взирал на остальные народы, как взрослый – на младенцев.

А потом гальтский полководец Баласар Джайс рискнул всем и победил. Андаты покинули мир, оставив его в руинах. Весна сменилась летом, лето – осенью, а кровь лилась, полчища гальтов сметали все на своем пути, как прибой сносит дворцы из песка. Нантани, Удун, Ялакет, Чабури-Тан. Великие города пали под мечами чужеземцев. Хайем погиб. Дая-кво и поэтов убили, а их библиотеки сожгли. Эе тогда исполнилось четырнадцать. Она помнила, как ждала смерти, хотя виновата была лишь в том, что она – дочь хая Мати. Враг приближался к городу. И тогда Маати, поэт-изгой, решил пленить андата – их единственную надежду.

Эя была там, на складе, когда он попытался это сделать и не смог. Она все видела. Почувствовала вместе с женщинами Хайема и мужчинами Гальта.

Разрушающая Зерно.

Так звали последнего андата.

Неплодная.

С того дня ни одна женщина в Хайеме не родила ребенка, ни один гальт не стал отцом. Злая шутка судьбы – врагов поразило одно и то же проклятье. «Вашу историю напишут полукровки, – сказала Неплодная, – или же не напишет никто». Эя слышала это, потому что стояла рядом, когда рушилась прежняя жизнь.

На переговорах с гальтами ее отец назвал себя императором. Он им стал – императором павшего мира.

Наверное, Парит сказал правду: она всю себя отдавала работе, потому что хотела быть кем-то еще. Не просто дочерью своего отца, бесплодной женой какого-нибудь правителя, на которую смотрят как на обесценившийся товар.

Врачевать людские недуги куда почетнее. Одеяние и сумка служили Эе защитой, вызывали уважение. Никто не станет нападать на целительницу – а вдруг однажды потребуется ее помощь? Когда ей случалось проходить по улочкам близ набережной, бандиты и нищие могли заглянуть в лицо, крикнуть вслед непристойность или даже припугнуть, но всегда оставляли в покое. Потому-то Эя и не брала с собой дворцовую стражу. Зачем прикрываться высоким положением, если ремесло охраняет лучше?

Эя остановилась у статуи Сиана Сё. Последний император печально смотрел на море, а может, в глубину веков, когда его имя еще вызывало трепет. Она плотнее запахнула халат и присела у бронзовых ног, ожидая, когда мимо проедет огнедержец на паровой телеге. Днем Эя отправилась бы к дворцам, что стояли на холме к северу, пешком, но теперь спешить не стоило. В городе были места и похуже набережной.

На западе светился огнями веселый квартал. На востоке стояли бани и огромные каменные склады. Сейчас они редко наполнялись больше чем наполовину. В рабочем квартале было темнее, но все-таки на улицах кипела жизнь. Какой-то мужчина рассмеялся, женщина затянула хмельную песню. В порту бесшумно покачивались корабли с мачтами, похожими на безлистые зимние деревья, а за ними серел над океаном низкий туман.

В этом была своя красота. Сарайкет напоминал Эе множество других городов, где она училась. Она помогала ворам и шлюхам ничуть не реже, чем утхайемцам в благоухающих покоях – первым зашивала раны, вторых избавляла от простуд и недомоганий. Эя сразу решила, что не станет лечить одну лишь знать. Отец одобрил это, даже гордился ей. Потому-то Эя и любила его, пусть на многое они смотрели по-разному.

За поворотом загрохотали по мостовой колеса, обитые железом, послышались пыхтение котла и гул огня в печи. Эя встала, отряхивая халат, и тут на широкую улицу Нантань выехала паровая телега. Она подкатилась к статуе. В отсветах пламени на краю платформы виднелось семь или восемь фигур. На возвышении сидел огнедержец, управлявший повозкой с помощью рычагов и педалей, которых было столько, что по сравнению с ней самый сложный ткацкий станок показался бы простым. Когда телега, трясясь и подпрыгивая, проезжала мимо, Эя ухватила кожаный ремень, подтянулась и села на платформу рядом с другими горожанами.

– Две медные полоски, – сказал огнедержец, глядя на дорогу.

Эя порылась в рукаве и бросила деньги в лакированную коробочку у его ног. Мужчина не принял никакой позы, лишь кивнул – руки были заняты. Подул ветерок, в лицо пахнуло дымом и густым паром, телега качнулась, вздрогнула и снова повернула на север, следуя обычному пути. Вздохнув, Эя устроилась поудобнее. Прежде чем она окажется возле дворцов, луна пройдет по небу почти целую ладонь. А пока остается лишь смотреть на проплывающий мимо ночной город.

На улицах вдоль набережной громады складов соседствовали с низкими ремесленными лавками. Когда наступал сезон, ткацкие станки работали здесь даже за полночь, и всюду звучал перестук челноков. Дороги стекались к широким площадям, на которых валялся оставленный торговцами мусор: втоптанные в грязь куски сыра, гнилые кочаны капусты, клубни ямса и даже кроличья тушка, настолько испорченная, что поднимать ее никто не стал. Повозка слегка накренилась. Мужчина, сидевший с краю, спрыгнул на землю, и его бурый плащ растаял в темноте.

Эя по рассказам знала, что раньше по улицам спокойно ходили даже в одиночку. На углах сидели нищие с коробочками для подаяний и пели свои заунывные песни. Эя их никогда не слышала. Прежний Сарайкет был для нее всего лишь сказкой, как Бакта или Вторая Империя, исчезнувшая сотни лет назад. Давным-давно стоял у моря город, и жили в нем счастливо. Только вот сейчас все переменилось.

Телега въехала в купеческий квартал. Мимо потянулись дома в три, четыре, а то и пять этажей, похожие на дворцы. Здесь огней горело больше, всюду звучали голоса. На перекрестках висели лампы, проливая на булыжники маслянистый свет. С телеги сошли три человека. Двое запрыгнули, бросили плату в коробочку, сели молча. Эя поудобнее перехватила кожаный ремень. Скоро она вернется в свои покои, а там ждут постель и сон. Огнедержец открыл дверцу и бросил в ревущую печь лопату угля.

У ворот, отделявших гладкий камень мостовых от дорожек из толченого мрамора, Эю встретили слуги. Здесь пахло иначе. Угольный дым и смрад нечистот сменились ароматами благовоний. Эя вздохнула с облегчением, но тут же упрекнула себя за это. Она благосклонным жестом ответила на почтительные позы слуг. Целительница исчезла. Среди этих высоких башен и дворцов Эя всегда становилась дочерью своего отца.

– Эя-тя, – обратился к ней главный слуга, сложив руки в жесте церемониального предложения, – вы позволите проводить вас в покои?

– Нет. Подайте ужин, а потом вы свободны.

Она разрешила взять свою сумку, но отказалась от соболиной накидки. Было совсем не холодно.

– Нет ли вестей от императора? – спросила Эя, пока они шли по широким, безлюдным дорожкам.

– Нет, госпожа. И от вашего брата тоже. Сегодня посыльных не приезжало.

Эя и виду не подала, как рада это слышать.

Сарайкет почти не пострадал от гальтского нашествия. Нантани лежал в руинах, Удун стерли с лица земли, а тут разве что статуи пропали да золоченые орнаменты вокруг арок лишились драгоценных камней. Все здания, кроме хайского дворца и библиотеки, остались целы. Утхайемцы ничего не восстанавливали. Как женщина, которую обесчестили, но не сломили, Сарайкет гордо носил свои шрамы. Он был самым сильным; он выстоял и высоко держал голову. И хотя город навевал на Эю тоску, она все-таки немножко его любила.

В саду под окнами пела рабыня. Чтобы слышать получше, Эя не стала закрывать ставни. В жаровне пылали угли, на стеклянных подставках теплились огоньки свечей. Сняв халат, Эя начала готовиться ко сну. Голосу певицы вторило металлическое тиканье гальтских часов. Надо же! Ночь едва наступила, а кажется, что уже совсем поздно. Она погасила свечи, легла и задернула полог над кроватью.

Ночь миновала, за ней день, а за ним еще один. В Сарайкете жизнь Эи давно уже вошла в привычную колею. Утро она проводила с придворными лекарями, потом отправлялась в город или предместья. Если больной не знал ее, говорила, что приехала с севера, из Сетани, заработать на хлеб. Ей верили – действительно в южные города стекалось много народа. Правду от всех не скроешь, но Эя не желала, чтобы в ней видели только дочь императора. Хотя бы не здесь и не сейчас.

Эя провела в городе почти два месяца. И вот однажды утром, через две недели после Ночи свечей, то, чего она ждала, наконец случилось. Она была у себя в покоях, писала трактат о лечении жара у стариков. В очаге потрескивал огонь, холодный дождик стучался в ставни, будто сотня церемонных мышей спрашивала разрешения войти. Кто-то поскребся в дверь. Эя вздрогнула. Оправив халат, она открыла дверь и увидела рабыню. Та как раз подняла руку, чтобы царапнуть по дереву еще раз.

– Эя-тя. – Девушка изобразила почтительную позу с оттенком раскаяния. – Простите, но там человек… хочет поговорить с вами. Он принес какое-то послание.

– От кого?

– Не знаю, высочайшая. Сказал, что должен передать его вам лично.

Эя смотрела на рабыню. Ей, наверное, зим шестнадцать. Моложе в Хайеме не найти. Значит, одна из последних.

– Впусти его.

Наскоро изобразив повиновение, девушка убежала в сырую ночь. Эя поежилась и пошла подбросить в жаровню угля. Дверь оставила открытой.

Гонец оказался широкоплечим юношей зим двадцати. Его волосы липли ко лбу, халат промок насквозь.

– Меня прислал Парит-кя, – сказал молодой человек. – Он у себя, в лекарских палатах. Передал, чтобы вы поторопились.

У нее перехватило дыхание, по жилам огнем пробежала тревога. Обычно, если какой-нибудь лекарь или знахарка обращались к ней, срочно прийти никто не просил. Тот, кто заболел сегодня, скорее всего, не поправится и завтра. Значит, случилось другое.

– Что произошло?

Гонец ответил жестом виноватого неведения. Эя отмахнулась, позвала служанку. Нужен теплый халат, а еще паланкин; ждать огнедержца нет времени. Главное, побыстрее! Дочь императора незамедлительно получила все, чего требовала. И пол-ладони не прошло, а их с гонцом уже несли по улицам города. Паланкин качался, с неба сыпала морось. Юноша скрывал благоговение, в которое поверг его ужас дворцовых слуг перед Эей. Она чуть не грызла ногти от досады – носильщики еле переставляли ноги. Когда наконец прибыли к лекарю, Эя, точно воинственный полководец, размашистым шагом пересекла двор.

Парит молча повел ее в дальний покой, где она недавно осматривала женщину. Гонца отпустили. В помещении не осталось никого, кроме двух целителей и тела на широком каменном столе. Холст, которым оно было укрыто, насквозь пропитался кровью.

– Ее принесли сегодня утром, – сказал Парит. – Я сразу послал за тобой.

– Дай-ка посмотреть.

Он поднял ткань.

Женщина была зим на пять моложе Эи. Черноволосая, крепкая. Все ее тело – живот и грудь, руки и ноги – покрыто ранами. Их было не меньше сотни. Кожа приобрела мертвенную бледность – несчастная потеряла слишком много крови. Эя не чувствовала ни отвращения, ни гнева – помогал многолетний опыт. Это всего лишь смерть, убийство. Привычные вещи.

– Сильно же кто-то на нее разозлился, – сказала Эя. – Она, случайно, не шлюха из веселого квартала?

Парит вздрогнул, хотел изобразить позу недоумения, но так и не закончил ее. Эя пожала плечами:

– Тут поработали ножом. Если собирались просто зарезать, больше трех-четырех ударов не нанесли бы. Взгляни на расстояние между ранами. Не думаю, что убийца потерял голову от ярости. Он явно оставил какое-то послание.

– Ее убили не ножом.

Парит вытащил из рукава тряпицу и бросил Эе. Та смыла запекшуюся кровь, и рана на боку женщины стала хорошо видна.

Это был рот. След крошечных губок, расслабленных, как у спящего. Эя хотела поднять руку, но та не сразу ей повиновалась. Затаив дыхание, Эя протерла другую рану. И еще одну.

Все тело покрывали детские ротики. Эя провела по ним пальцами. Из женщины высосали кровь. Невероятная, чудовищная смерть. Как в историях о расплате, что настигала поэтов, не сумевших пленить андата.

В глазах помутнело от слез. Что-то сродни благодарной нежности или жалости переполнило сердце. Только сейчас Эя вгляделась в лицо погибшей. Не красавица. Мощная челюсть, нависший лоб, прыщи. Эя хотела поцеловать женщину, но не стала. Парит и без того в замешательстве. Она промокнула глаза рукавом и взяла мертвую за руку.

– Где ее нашли?

– Страже повстречалась повозка, что ехала на запад из веселого квартала. Начальник сказал, в ней сидели трое, они вели себя подозрительно. Когда он их окликнул, кинулись бежать.

– Их схватили?

Он не сводил взгляда с ее руки, сжимавшей окоченелые пальцы.

– Парит! Их схватили?

– Что? Нет. Все трое скрылись, но бросили повозку. Там лежала она. – Целитель кивнул на тело. – Я просил, чтобы мне привозили трупы, если заметят что-то необычное. Обещал серебряную полоску.

– Они ее заслужили. Спасибо, Парит-кя. Не могу выразить, как это для меня важно.

– Что теперь делать?

Парит сел на табурет, словно ученик перед наставником. Он всякий раз так делал, когда приходил в растерянность. Надо же, до сих пор при взгляде на него сердце наполняется теплом.

– Сожгите ее на погребальном костре, – сказала Эя. – И воздайте почести пеплу.

– Не стоит ли сообщить кому-нибудь? Утхайемцам? Императору?

– Ты уже сообщил. Мне.

Парит помедлил и сложил руки в позе недоумения. Эта поза была тут не совсем к месту, он просто волновался.

– Значит, ты нашла, что искала?

– Да.

– И знаешь, что с ней случилось?

– Да.

– А ты… – Парит кашлянул, опустил глаза, хмурясь. Положить бы ладонь ему на лоб, разгладить морщины. – Ты можешь мне объяснить?

– Нет.

* * *

Происшествие облегчило задачу. Они не остались бы в Сарайкете, ведь их едва не разоблачили. Дочь императора попросила начальника порта, сборщиков дорожных податей и городских стражей устраивать обходы, чтобы в предместьях стало поспокойнее. Ей не было дела до воров и контрабандистов. Те, кого она искала, не слишком умело заметали следы. Через два дня Эя уже знала, где они. Тихо собрала вещи, села на коня и покинула город, будто ехала к травнице в предместье.

Будто собиралась вернуться.

Они встретились на постоялом дворе по дороге в Сёсейн-Тан. Зимнее солнце село, но ворота еще не закрыли. Повозка, которую описали Эе, стояла сбоку от дома, лошадей уже распрягли. Судя по рассказам, две женщины путешествовали, а угрюмый толстый старик был их рабом. Отдав поводья слуге, Эя последовала за ним на конюшню. Поодаль стояла хижина – для рабов и слуг. Эя гневно сжала губы, представив грубые соломенные матрасы, тонкие одеяла, объедки с чужого стола.

– Сколько тут слуг? – спросила она у молодого человека, пока тот чистил ее коня.

Юноше было зим восемнадцать. Значит, четыре, когда случилась беда. Он посмотрел на Эю так, будто она хотела узнать, какого цвета утки снесли яйца, поданные на ужин. Женщина улыбнулась.

– Трое, – ответил он.

– Кто такие?

Конюх пожал плечами:

– Два дня назад приехала старуха. Ее хозяин заболел. Мальчишка-западник работает у купца, что живет на первом этаже. Еще один хрыч только что приехал с двумя женщинами из Чабури-Тана.

– Чабури-Тана?

– Так они сказали.

Эя достала из рукава две полоски серебра. Слуга тут же забыл про ее коня.

– Как закончишь, уведи старуху и западника. Купи им вина. Обо мне не говори. А старик пусть останется.

Слуга изобразил согласие, столь истовое, что оно граничило с клятвой верности. Эя улыбнулась, уронила серебро на его ладонь и придвинула к себе скамейку, на которую садился кузнец, когда надо было подковать лошадь. Ночь выдалась холодная, хоть и в сравнение не шла с морозами севера. Где-то ухнул филин. Эя спрятала руки в рукава, чтобы согреть пальцы. Со стороны дома ветерок принес запах жареной свинины; послышались трели флейты и голос певца.

Закончив работу, конюх почтительно кивнул Эе и направился в хижину слуг. Не прошло и пол-ладони, как он вывел оттуда тощую старуху и светловолосого подростка. Эя одернула рукава и направилась к лачуге.

Он сидел возле очага, хмуро глядя на пламя, и ел рисовую кашу с изюмом из маленькой деревянной миски. Время сурово с ним обошлось. Он еще больше потолстел, но то была нездоровая полнота, совсем не от излишеств. Бледный, с редкими изжелта-седыми волосами. Злой. Одинокий.

– Дядя Маати, – позвала Эя.

Он вздрогнул, в глазах блеснуло что-то. Раздражение, а может, страх; но что бы это ни было, за ним промелькнула радость.

– Не знаю, о ком вы, – ответил он. – Я Даавит.

Женщина тихо рассмеялась и вошла в каморку. Здесь пахло дымом и потом, изюмом от каши. Эя подвинула к очагу стульчик и села рядом с поэтом. Ее названым дядей, человеком, который разрушил мир. Они помолчали немного.

– Я догадалась по тому, как умерли те несчастные, – объяснила Эя. – Ты же мне рассказывал о расплатах. Как у одного поэта кровь высохла, у другого живот вздулся, а внутри оказались лед и водоросли. У нас пошли слухи. Года четыре назад.

Она уже думала, что он не ответит. Маати запустил два толстых пальца в миску. Прожевал рис. Глотнул, цокнул языком.

– Шесть.

– Да, шесть. Тут и там находили женщин, погибших странной смертью.

Поэт молчал. Эя подождала пять вздохов и продолжила:

– Когда я была маленькой, ты рассказывал мне об андатах. Я почти все помню. Один текст нельзя использовать дважды. Чтобы снова пленить того же самого андата, нужно выразить мысль совсем по-другому. Ты говорил, что поэты Старой Империи создавали по три или четыре андата. Тогда я думала, ты им завидуешь. А потом поняла: ты жалел об утраченных возможностях.

Маати вздохнул и опустил глаза.

– Еще помню, как ты пытался мне объяснить, почему поэтами становятся лишь мужчины, – продолжала она. – А я все равно верила, что могут и женщины.

– Ты была упрямой, – сказал он.

– Теперь ты думаешь иначе. Вы потеряли все: книги, грамматики, списки плененных андатов. Ничего не осталось. И поэтов больше нет. Кроме тебя и, наверное, Семая. Ты знаешь только, что за всю историю Империи, Второй Империи, Хайема не было ни одной женщины-поэта. Предположим, женщины смотрят на мир по-другому, не как мужчины. Тогда они сумеют пленить андата, пусть даже ваш единственный источник знаний – твоя память.

– Кто тебе сказал? Ота?

– Слышала, что отец получал от тебя письма, но я их не читала, а он ничего не рассказывал.

– Мы создаем грамматику, – признался Маати. – Женскую грамматику.

Эя взяла у него чашку, поставила, и донышко стукнуло по полу. Снаружи взвыл ветер. Костер зачадил, вверх пошел дым, понемногу рассеиваясь. Когда Маати посмотрел на Эю, радости в его в глазах уже не оставалось.

– Это наша последняя надежда. Единственный способ… вылечить мир.

– Ты не справишься, Маати-кя, – ласково сказала Эя.

Он встал, с грохотом повалив табурет. Эя отодвинулась от гневно наставленного пальца.

– Не смей мне такого говорить! – потребовал Маати. – Я знаю, что ему это все не нравится. Восемь лет назад я рискнул жизнью и написал правителю этой вонючей Империи, просил его о помощи. А что он ответил? Нет, пусть все идет, как идет. Он не видит, что творится кругом. Не ведает о страданиях и боли. Так что не указывай нам, что делать. Смерть каждой из наших девочек – его вина. И если мы терпим неудачу за неудачей, так это потому, что прячемся на складах в предместьях. Таимся, как преступники!

– Маати-кя…

– Я смогу, – продолжал старый поэт. В уголке его рта показалась пена. – Я должен! Должен исправить свою ошибку. Исцелить рану, которую сам же и нанес. Меня ненавидят. Я знаю, каким стал из-за меня мир. Но эти девочки – они умны и преданны, они готовы умереть, если так нужно. Умереть готовы! Как ты и твой великий прославленный папаша смеете заявлять, что я не прав?!

– Я этого не говорила. Я только сказала, что ты не справишься один.

Губы Маати дрогнули. Он опустил руку, весь гнев улетучился. В глазах мелькнула растерянность, плечи поникли. Теперь он напоминал марионетку, у которой перепутались ниточки. Эя встала, взяла его за руку, как раньше – погибшую женщину.

– Я приехала не по отцовской просьбе, а чтобы помочь.

– Вот как? – Маати робко улыбнулся. – Ну что ж. Я… Это…

Он нахмурился и вытер глаза рукой. Эя обняла старика. От него пахло нестираной одеждой; его плоть была мягкой, а кожа – тонкой, словно пергамент. Ни на что на свете Эя не променяла бы тот миг, когда он обнял ее в ответ.