Человек устроен так, что привыкает ко всему необычному. У некоторых настолько отсутствует инстинкт самосохранения, что привыкают даже к опасности. Отдельные индивиды умудрялись стоять посреди города, на улицы которого обрушивается залп целого дивизиона реактивных систем залпового огня, и молча курить, взирая безучастным взглядом вникуда.

За время, проведённое в этом мире, я начал привыкать и к повадкам местных. Постоянные слова благодарности, произнесённые к месту или не очень. Регулярные «выкания». Не менее регулярные поклоны с реверансами. Вот, теперь и до земных поклонений добрались. Уже не удивляюсь.

Стал привыкать и к разнообразию в биосфере этого мира. Аномальные звери одни других краше, считавшийся мифическим народец чуди белоглазой. Стал привыкать к Силе, как местные именуют тутошнею магию.

Потому не стал стоять столбом дольше необходимого, когда мелкая девчонка одарила нас, прибывших, земным поклоном. Как только она провела нас в дом, событие осталось в прошлом, впрочем, отложившись в моей памяти зарубкой.

А уже внутри стало понятно, насколько всё крайне и крайне занимательно.

Дом небольшой, метров сорок квадратных. От нас, вошедших, мгновенно стало тесно и даже темновато. Потому вошедшая со мной в числе первых Алина зажгла на ладони «Светоч», озарив его ровным сиянием своды единственного помещения. И встала, вкопанной, мрачно созерцая представленное взору.

Мебели в доме немного. Единственный стол, пара чурбачков-топчанов, да кровать, сплетённая из ветвей, похожих на ивовые. На ней возлегал исключительной старости мужчина довольно рослого и крепкого телосложения, к чуди белоглазой не имеющий ровным счётом никакого отношения. При свете «Светоча» видно не очень много, но по сравнению с ним старец Берислав — молокосос, у которого молоко с губ не высохло.

Старец лежал на смертном одре: иначе нельзя поименовать ложе. Он был настолько древний, что само время, казалось, замедлилось вокруг него. Тело больше не слушалось: встать, даже, если бы мог, уже не виделось необходимым им самим. Каждое движение давалось с трудом. Но в глазах, глубоко запавших в орбиты, светилась несгибаемая воля. Он ждал конца: не с ужасом, а с тихим принятием, надеясь, что тот придёт мирно, без страданий, чая кончину мирную и безболезненную.

Вместо одеяла его укрывал тёмный балахон. Скромный, без украшений, подчёркивающий отрешённость от мирской суеты. Сшитый настолько грубо и без малейших притязаний на тонкость выделки, будто бы делался им самим чуть ли не из подручных материалов. Реально, что ли, из какой-нибудь местной конопли или крапивы плёл? Из-под края ткани выступала рука: иссушённая, с бросающимися в глаза суставами и тонкой, почти прозрачной кожей. Свободный рукав подрясника не сковывал её, позволяя покоиться естественно.

Морщины на лице старца напоминали геологические разломы или глубоко изрезанные реками каньоны: столь они были глубоки и многочисленны. Но взгляд оставался острым. Эти глаза, видевшие столько, что хватило бы на десяток жизней, всё ещё замечали мельчайшие детали в тех, кто пришёл под сень его укрытия.

Одного только взгляда на него хватило, чтобы понять: что бы и в каком бы объёме я ему ни предложил, ему не поможет уже ничто. Никакие достижения медицины не помогут тем, по ком плачет костница и воздыхает усыпальница. Как в своё время забыл умереть Берислав — я не знаю. Но этот персонаж гораздо, ГОРАЗДО его старше.

Отрешённым голосом, будто бы исполняя свой долг, и не надеясь ни на что, обронила вникуда капеллан:

— Познание.

Над телом старца затлела сфера проекции души. Ну, тут даже мне всё очевидно. Земной путь мужчины подходил к концу.

Я не успел разобраться во всех тонкостях и перипетиях интерпретаций этих ваших познаний. Но даже моих пониманий хватает, чтобы увидеть: тусклый, едва-едва колеблющийся шар нематериальной проекции не может говорить о переизбытке жизненных сил. Хотя, очевидно, некогда так оно и было: диаметр проекции души был сопоставим с моим, который в своё время заставил ужаснуться Распутину.

Ева развеяла заклятье, мрачно опустив свой посох подтоком на пол. Её помощь уже бесполезна. Всё, что ревнительница веры может сделать — это принять последнюю волю умирающего и исполнить свой долг десницы Синода, дабы облегчить посмертие души.

Это поняли все присутствующие.

Старец некоторое время молча переводил взгляд с каждого из нас на других, пока, наконец, в моём разуме не раздался чей-то, абсолютно очевидно, чужой голос:

«Здравы будите, ратные люди».

Голос крепкий, твёрдый, прямо как взор, которым одаривал нас хозяин этого места.

«Телепатия?», — подумалось мне. — «Ещё и голос звучит на понятном мне русском языке. Уж не этот ли дед инсайд колдунство колдует?».

«Кому колдунство, а кому одно из древнейших искусств», — поправил меня чужой голос.

«Звание древнейшего искусства застолбили за своим поприщем жрицы любви», — хмыкнул я про себя.

«А ты востёр на речи, воин. Столь же востёр, как и разило, коим ты шьёшь завесу мироздания».

А. Понятно.

Сначала телепатическое общение, потом осведомлённость о моих засекреченных, вообще-то, навыках. Стало быть, дед инсайд перед нами явно непростой. И, как я могу судить, сам-то он похлеще самого Берислава будет, а то и с Горынычем вместе взятым. Больше никто не демонстрировал такого букета флеш-рояля.

— Полагаю, представляться нужды нет, — предположил я вслух. — По тому, что вижу, могу посчитать, что о нас знают если не всё, то многое.

«Воистину, гридень. И ждал я вас посему».

— Видимо, мы катастрофически вовремя. Опоздай дней на несколько, и ждать было бы некому.

«Заместо меня вас бы повстречала Малая. Однако же ты глаголешь истину. Вскорости я испущу дух, и мой последний вздох хотел бы совершить, ведая, что девочка не останется одной в окружении зверя».

Рекомая Малая (видимо, её имя такое) подошла к постели старца и присела перед ней на колени, с грустным взором всё понимающих глаз взяв в свои ручки ладонь умирающего.

Тот перевёл взгляд на неё.

— Кто же ты, старче? — спросил я. — Эти земли в тысячах вёрст от тех, где говорят на нашем наречии. А ты по-русски гутаришь не хуже заезжего шарманщика.

«Ни к чему окрылять вехами историй того, кто уже узрел свой последний рассвет».

— И всё же? Нас-то ты явно знаешь. Если не лично, то опосредованно. А о тебе мы не знаем ничего, даже имени.

Хотя, мне ли попрекать древнего старика за это? Сам при знакомстве с Бериславом и Алиной не назвал даже своего настоящего имени, ограничившись лишь оперативным позывным. Так что… если назовётся, то хорошо, по имени величать будем. Не назовётся… ну, тоже, в общем-то, неплохо. От этого, надеюсь, никто не умрёт.

Вместо ответа умирающий перевёл взгляд с девочки на меня. А мигом позже видимая мною обстановка исчезла, потому как сменилась безостановочной чередой видений.

Чего там только не было.

Видел своими глазами, как группы людей численностью по несколько сотен человек возводили детинцы: этакие остроги на минималках, зачатки будущих поселений и ядра разрастающихся городов.

Видел стройные ряды дружин классической, но не факт, что исторически достоверной славянской укомплектованности. Кольчуги, покатые шлемы, каплевидные щиты, булатные мечи на поясах и длинные копья в руках с хоругвями на них.

Видел огромные, от горизонта до горизонта, города из камня, стремительно пустеющие и заполняемые нанесёнными ветром пылью, землёй: грунт поглощал брошенные людьми строения, использующиеся веками.

Видел ни с чем не сравнимые мясорубки, когда «стенка на стенку» аномальные звери, в коих опознавались уже ставшие привычными айны, атаковали людей, одарённых Силой, что с помощью последней пытались уравнять чаши весов.

Видел исполинские по объёму библиотеки, по сравнению с которыми Ленинская — читательский уголок в забегаловке. Сотни рядов стеллажей высотой по несколько метров. Тысячи полок. Миллионы трудов. Всё то в поистине гигантских размеров подземных залах или наземных строениях, наглухо изолированных от губительного для книг солнечного света.

Видел тянущиеся от горизонта до горизонта караваны, гружёные в повозки и телеги, рядом с которыми шли люди в неизвестных мне облачениях. Но, если пораскинуть мозгами, в некоторых из них угадывались если не Архимаги, то, как минимум, старейшие из представителей касты одарённых Силой. Эти немощные на первый взгляд старики, на удивление бодро перебирающие в пешем переходе как ногами, так и тяжёлыми боевыми артефактными посохами, не давали повода причислить себя к дому престарелых на прогулке.

Видел заброшенные, заросшие вековыми рощами города из камня, в которых угадывались очертания тех рисунков, что от руки набросала Лана.

Видел волколаков, тех самых, которых упоминал ещё Берислав: зверей, внешне походивших на волков, по собственной воле и необходимости перевоплощавшиеся в людей. Среди них были и совсем юные волчата, в форме человека почти не представлявшиеся, были и половозрелые юноши и девушки, были и совсем взрослые мужчины и женщины. Судя по различию в одеждах, коих наблюдал лишь на старших из них, существовало разделение если не на касты, то, как минимум, на рода деятельности.

Видел боевые дружины волколаков, дерущихся в одном строю с дружинами людей. Бок о бок, спина к спине, в одной шеренге, против общего недруга.

Видел, как волколаки сидели за одними столами с людьми. Покрытые шерстью мужчины обнимали прекрасно разодетых дев, молодые щенки играли с человеческими детьми.

И самое интересное — я увидел то, что подозревал сам, но никак не мог доказать за отсутствием времени. То, что местные называют Великой Катастрофой. Очередная бойня с айнами, случившаяся где-то посреди отрогов Урала: крайне многочисленная группа этих самых бодро перебирающих архимагов исполняет какую-то безудержную дичь, в результате чего от Земли в небо подымается мощнейший, ослепительный, неистовый столп чего-то, похожего на чистую Силу, неуёмную энергию, и за каким-то хреном впивается в третий спутник планеты. Спутник, который от столь жёсткого и ни разу не почтительного отношения треснул по центру своего сечения, и стал распадаться на множество мелких, от нескольких метров до нескольких сотен метров, обломков. И я увидел, как на Землю пролился дождь из осколков третьего спутника планеты, оставляя в местах падений уродливые шрамы кратеров, каверны и проламывая целые долины.

Видения кончились также внезапно, как и начались. Я опять оказался в единственном помещении скита, перед смертным одром старца, в окружении своих соратниц. И только их изменившиеся выражения лиц говорили мне о том, что не я один видел то, чем поделился со мной древний дед.

Видеть своими глазами третью луну на небосводе? Ему сам Берислав в прапраправнуки годится.

Что ж. Как минимум, мы выяснили, как образовались те кратеры на поверхности Земли, включая Сумеречную Долину. Это и впрямь следы небесной катастрофы далёкой древности. А использующиеся ныне камни-артефакты есть ничто иное, кроме как частицы бывшего спутника планеты.

— Однако же, и помотало тебя, старче, — пробормотал я, переваривая увиденное. — Но как так-то? Ты-то почему забыл умереть? Сколько тебе зим исполнилось? Ужо, поди, не первую и не десятую тысячу размениваешь?

«Я исполнил долг жизни».

Взгляд старца всё ещё оставался столь же крепким, но его манера речи и едва уловимые нотки спешки дали понять: лучше не отнимать и без того немногочисленные мгновения его жизни. Их и так осталось с гулькин нос.

«Мы дали люду возможность самому выбрать свой земной путь. Не каждый мог найти в себе сил на супротивление недругу. Но каждый смог их обрести. Ты — тот, кто единит миры в обретении равностояний. Ты — тот, кто даст начало новому Роду, что закончит начатое нами. Ты — тот, кто пронесёт Светоч Силы сквозь века и чьё пламя воссияет на вершине Мироздания. Мой последний вздох не за горами. Чтоб познал ты всякое, уготованное тебе, нам надлежало повстречаться многие лета тому назад. А потому не в силах я дать тебе большего, разве того, что даю днесь».

У изголовья кровати, прислонённый в уголке между нею и столом, стоял уже знакомый мне артефактный посох. Не такой, как у Берислава. Не такой, как у Евы. Не такой, как у всех, как будто бы каждый из них если не уникальный, то, как минимум, особенный, выделанный чуть ли не по индивидуальному проекту. На него попытался скоситься старец, но орудие оказалось за границей его поля зрения.

«Верх глупости вручать тебе крест ведущего сквозь тьму, егда ты сам едва ощутил под собой дорогу. Прими же моё наследие, ратник. Оно даст тебе куда больше справы, нежели я. Сам же потрачу свои последние издыхания на мольбы к тебе. Присмотри за Малой. Возьми её под крыло своё также, как укрывал ты им всех прочих страждущих и молящих в час невзгод…».

Почему-то, на этих словах Алина вздрогнула, будто бы слышала их тоже. Вспомнила, как чуть не лишилась рассудка на фоне творящегося со Златой?

А в глазах Ланы мелькнуло лишь удовлетворённое согласие с изречением. Будто бы хвостатая подписывалась под каждым словом старца и приобщалась к оным.

«Дитя, что верой и правдой служила высшей цели. Её жизнь дороже всего, что возможно приобрести. Останься она одной — и кто знает, чем окончатся её дни? Молю тебя, мироходец. Не откажи последнему желанию оставляющего бренный мир. Возьми Малую под опеку. Она станет тебе подмогой столь же надёжной, как и твои соратницы. Не оставь её одну посреди зверья».

Старец взял перерыв, будто бы собирался с мыслями или уже высказал всё, что должен был успеть.

— Я тебя услышал, старче, — отозвался я вслух. — Видать, судьбинушка у нас такая, быть спасительной соломинкой для тех, кому надеяться больше не на что. Даю слово, что сделаю для Малой всё, что в моих силах, и ни в чём преднамеренно не обделю. А ты же… скажи, мил человек… Я правильно понимаю, что ты вручаешь мне не только и не столько свой посох, сколько и крест, который нёс все эти бесчисленные года?

«Да».

Вот так вот. Короткое, сухое «да», не терпящее ни малейшей толики сомнений.

«Мой посох… Его светоч… В нём память всей моей сущности. Всю свою сознательную жизнь я не расставался с ним иначе, кроме как для по сущей необходимости. Он помнит всё, что помнил я. Любой иной на твоём месте возымел бы погибель поперёд познаний, но ты, мироходец, из иных. Тебе по плечу вынести то бремя, что несут сокрытые в нём знания. И тебе же по плечу их приумножить».

— Никаких ритуалов нету? — осведомился я, понимая, что на большее времени нет… — Мне необходимо лишь возобладать артефактом, или потребно что-то сотворить? Не силён я в передаче сведений таким путём. Уж прости.

«Тебе… всё откроют…».

Взгляд, острый и цепкий, всё ещё колкий, несмотря на предсмертное состояние старца, медленно, но верно начал тускнеть.

«Упокойте меня с миром, как подсчитаете достойным. Мой бренный прах уже не в силах противостоять гнёту времени. С последним вздохом дух мой обернётся в мой же посох».

Малая, сидя перед смертным одром старца, не скрывая роняла градины слёз. И безо всякой предыстории очевидно, что он для неё не последний человек в этом мире, и столь скорый его уход из жизни её вообще никак не радует.

Местное светило заходило за горизонт, унося вслед за своими лучами последние отблески искры, теплящейся в древнем теле. На старый скит, укрытый сенями деревьев, падала ночная прохлада, в которой остывало угасающее тепло тела старца. Последний его вздох пришёлся аккурат на последний всполох солнечного света, на прощанье полоснувший по опускающейся на округу тьме. Дух покинул бренную плоть, оставляя нас наедине с усопшим, а меня со своими мыслями.

До меня только сейчас начало доходить, в какой вселенской игре мы пешки.

Сколько событий, развивающихся независимо друг от друга, должны были произойти, чтобы мы оказались в этом месте и в этот час?

Сколько судеб людей, идущих своим чередом без оглядки на смежные, должны были переплестись?

Сколько взаимоисключающих ветвей и путей, по которым развиваются линии вероятностей, должны были схлопнуться, чтобы всё произошло строго, именно так, и никак иначе?

Я понимал, что до сих пор считал себя чуть ли не единоличным хозяином положения, хотя на деле как был, так и оставался песчинкой в маховике истории. И дальнейшие события лишь утвердили мою уверенность в этом постулате.