— Оказалось, что в Рио-де-Жанейро в сентябре уже невозможно найти ни единого свободного склада, — улыбался довольный и загорелый Густав Штюбе, сидя в офисе Солано на Уотер-стрит. — Буквально всё уже было арендовано. А из-за огромного числа кораблей к берегу просто не протолкнуться. Мне пришлось разгружать печи на противоположном берегу бухты, в районе Нитерой. Под обычный навес из пальмовых листьев — и платить за него так, будто это кирпичный склад на Манхэттене.

Солано понимающе покачал головой. «Парагвай» прибыл в Рио как раз в первых числах сентября — в самый пик вывоза нового урожая кофе. А порт бразильской столицы действительно был крайне скверно обустроен, и большая часть операций с океанскими судами велась при помощи лодок.

— Но навес — это временная мера. Нужен был полноценный склад, в котором можно работать. Что делать? Пришлось нанять бригаду оборванцев и делать стены из глины, соломы и палок. Зато быстро и дёшево получилось. И очень своевременно, надо отметить. К огромному горю кофеторговцев, по ночам зарядили сильные дожди. Да и днём сырость донимала. Духота стояла неимоверная. Даже печи начали ржаветь. И тогда я распорядился первые два десятка собранных печей установить так, чтобы топка находилась снаружи, а вся горячая часть — внутри склада. Так мне удалось поддерживать там сухость. И, глядя на всё это, я вдруг понял, как можно обратить ситуацию себе на пользу.

Штюбе поднял палец и улыбнулся.

— Положа руку на сердце, я полагал, что застряну в Рио с этими печами на полгода. Продать триста семьдесят печей за месяц в розницу — нереально. Британцы давно уже сидят на этом рынке, и авторитет у них серьёзный. А мы там оказались чуть ли не первыми. Поэтому с помощью мистера Хантера я сразу начал искать перекупщика. Но одновременно принялся торговать и частным образом. Много общался с торговцами и быстро понял, что главный бич кофейной торговли — отсыревание груза. Сырой кофе резко теряет в цене, а на просушку — огромные очереди. Причём сушат его совершенно примитивным способом: под навесами, полагаясь на жару и солнце. Вот тут-то я и понял, как использовать ситуацию к своей выгоде. Точнее к нашей выгоде, — поправился Штюбе.

— Я снял на окраине Рио три длинных навеса и точно так же сделал им примитивные стенки, в которые вмонтировал печи. Внутри устроил стеллажи. Вы только представьте, — воскликнул Штюбе. — Оказывается, доски в Рио стоят безумных денег! Пришлось использовать самый дешёвый горбыль и плетни из веток и камыша, застилать всё это мешковиной. Но зато за один раз я мог загрузить сто восемьдесят мешков кофе. И это только в одном складе. А их у меня сразу три было.

Штюбе буквально сиял от самодовольства и жадно ловил эмоции на лице Солано. Тот и не думал их скрывать. Менеджер действительно проявил недюжинную смекалку.

— Ещё до того, как работы были окончены, господин посол организовал мне первых клиентов. Первую партию я сушил по цене двадцать пять центов за мешок — и высушил её всего за сутки. Это минимум втрое быстрее, чем просто на воздухе. Клиент остался очень доволен. Правда, живых денег я тогда так и не увидел. Пришлось брать оплату натурой. Так потом и пошло. Клиенты буквально выстроились в очередь. Я поднял цену до пятидесяти центов за сутки, потому что некоторые партии приходилось сушить по трое суток. За неделю, в долларовом выражении, я заработал больше полутора тысяч долларов. Правда, наличности было немного. В основном оплата шла кофе.

Солано с недоумением переспросил:

— Удивляюсь, как вы вообще вернулись в Нью-Йорк при таких оборотах. Это же золотое дно!

— В том-то и дело, что золотое, — уже без прежнего веселья ответил Штюбе. — Господин посол предупреждал меня, что сушка кофе — это тема очень уважаемых семей. И где-то через неделю мне пришлось иметь весьма неприятную беседу с их представителями. Но при поддержке мистера Хантера ситуацию удалось решить к обоюдному согласию. Я отказался от бизнеса по сушке, а взамен у меня оптом выкупили все печи и сушильные сараи — по сто долларов за печь, практически по розничной цене. При условии, что сумму я беру кофейной натурой.

Штюбе развёл руками, а Солано даже присвистнул от такой новости. Ведь это был максимум, на который он даже не рассчитывал.

— Контракт моих слесарей покупатели тоже перекупили, и все они остались в Рио. Я с ними расплатился, как вы и велели. Теперь надо было как-то доставить восемь тысяч мешков кофе в Нью-Йорк, а «Парагвая» всё нет и нет. Уже сентябрь прошёл, октябрь заканчивался. Я начал всерьёз волноваться. И мои опасения, к сожалению, оправдались. Некий сеньор Гарибальди привёз печальные известия: судно захвачено аргентинцами, а мистер Любберс убит.

Штюбе пересказывал историю, рассказанную единственным выжившим с «Парагвая», а Солано мрачнел с каждым словом. То, что офицер-живодёр получил пулю в затылок, конечно, Солано порадовало, но обстоятельства отдавали какой-то немыслимой жестокостью. Так жестоко убивать гражданских и нейтралов в конфликтах на южном континенте было не принято. Что-то сдвинулось в мозгах противоборствующих сторон после вмешательства Асунсьона. То есть его, Солано, вмешательства.

— Так что теперь в Монтевидео всем заправляют «Бланкос», — дошёл Штюбе в своём рассказе до государственного переворота. — Гарибальди несколько дней организовывал побег семей своих людей из города и окрестностей, а потом перевёз их в Рио. Но в Бразилии ему оставаться тоже было нельзя. У него лично плохие отношения с властями империи.

— Так куда он направился? — спросил Солано только для того, чтобы поддержать разговор. Мысли его были заняты другим.

— Мне он сказал, что поплывёт со всей своей эскадрой в Перу. Там якобы установилась народная власть, и этот итальянец хочет предложить свои услуги.

Солано встрепенулся. Новость оказалась интригующей.

— Для вас лично он передал письмо, — Штюбе выудил из саквояжа конверт, вручил его собеседнику и улыбнулся. — У меня тут много писем. Я за пару месяцев в Рио со всей американской общиной познакомился, так что придётся поработать почтальоном. И в адрес парагвайского посольства тоже письма есть. И от мистера Койта…

— Что? Койта? — встрепенулся Солано.

— Да. Я просто не успел договорить. В общем, я был в некотором отчаянии, когда наконец пришло судно из Нью-Йорка с мистером Генри Койтом и мистером Стенли Майроном. Последний со своими людьми тоже намеревался плыть в Парагвай, но свежие новости поставили крест на планах. Увы. Парагвай сейчас в жесточайшей блокаде. Более того, аргентинский президент Росас пообещал привести Парагвай к покорности. Сеньор Лопес, посол Парагвая в Бразилии, считает, что после выпадения Уругвая из войны у Буэнос-Айреса есть все возможности для интервенции.

— Так что стало с мастерами Стенли? — встревожился Солано.

Крушение проекта по металлургической базе в Парагвае откидывало план индустриализации на исходный и пришлось бы начинать сначала.

— Они долго пререкались и спорили, ехать ли им дальше. А тут от императора Педру внезапно поступило официальное предложение перекупить их контракты. И на это согласилась примерно половина.

— А Педру-то зачем какие-то ремесленники? — удивился Солано. — Где император Бразилии и где какой-то разорившийся плантатор из Виргинии.

— Насколько я понял, — подумав, ответил Штюбе, — Его Величество озабочен тем, чтобы будущую столицу населить ремесленниками из Европы и сделать этаким городом мастеров. Для этого будут их приглашать по мере роста города. А здесь мастера сами приплыли. Деньги, на которые вы их наняли, для бразильской казны просто мелочь. Так что молодой император возжелал себе игрушку. А его придворные рады стараться.

— Мда… О загребущих лапах молодого императора я не подумал, — признался Солано. — И чем же всё кончилось?

— Скандал был знатный. Мистер Майрон очень ругался. Но тем не менее отказ оформили официально в присутствии послов США и Парагвая. Здесь в саквояже среди писем есть копия официальной бумаги об этом. Парагвай получил в Рио неустойку и компенсацию за уже потраченные деньги. Вы должны будете сообщить об этом членам их семей.

— А что насчёт второй половины? Кто остался верен договору?

— Все, кто ехал в Парагвай вместе с мистером Майроном. Его люди. И ещё некоторая часть мастеров. Они решили добираться в Парагвай по суше. Его Величество Педру, видимо, в качестве извинений за такой грабёж, разрешил Парагваю свободный транзит через территорию империи до города Куритиба и порта Паранагуа. Так что, по словам сеньора Лопеса, в этот город скоро должны будут пойти караваны с парагвайским чаем. Вот в обратный рейс они и заберут грузы мистера Майрона и его самого с людьми.

Солано немного выдохнул. Хотя бы главная часть проекта имела шанс на благополучное завершение. Но радоваться раньше времени не стоило. Путь от океана до Парагвая был долгим и тяжёлым. Он мог закончиться очень печально.

— Я так понимаю, вы вернулись на «Улиссе»?

— Да, — кивнул Штюбе. — Бриг был в фрахте до Консепсьон-дель-Уругвай, но мистер Майрон мне его уступил, ибо задержка в Рио предполагалась длительной, а до Паранагуа можно добраться местными судами и значительно дешевле. Так что «Улисс» принял кофе сколько мог, и я отправился домой.

— И сколько он смог?

— Увы. Только треть всех мешков. Триста тонн так и остались в Рио. Господин посол обещал отправить их при первой же возможности. Документы на этот груз и письменные гарантии у меня с собой.

Солано кивнул. Бриг действительно был быстрым, но не слишком грузоподъёмным.

«Как раз то, что нужно для путешествия в Перу, — подумал Солано. — Надо будет с судовладельцем на этот счёт переговорить».

* * *

Среди писем, которыми был набит саквояж Штюбе, нашлось ещё два письма в адрес Солано. Одно было очень лаконичным, от Койта, в котором тот сообщал, что имел беседу с самим императором. Макет показан, и к проекту дороги отношение очень положительное. Инженер, который приехал вместе с Койтом, уже приступил к оценке трассы и объёма работ. Вопрос финансирования и концессии пока не обсуждался.

Второе, зашифрованное письмо было от Карлоса Лопеса. Хоть написано оно было ещё до дезертирства Уругвая с поля боя, но прогнозы на удержание Энтре-Риос у Карлоса уже тогда были весьма пессимистичными. Тем не менее за безопасность Парагвая отец просил не беспокоиться. Крепость Умаита была готова к бою и непрерывно продолжала совершенствоваться. Как всегда не хватало оружия и боеприпасов, но это было перманентное состояние.

С сентября должен был начать работу университет. И с формированием педагогического коллектива отчасти помогла война. Многие образованные, но не воинственные сеньоры из Энтре-Риос вынуждены были бежать в Парагвай, и часть из них заняла вакансии.

Карлос упомянул и об итогах общенационального тестирования школьников по методичкам Солано. Первый набор в университет будет среди лидеров тестирования без единого постороннего. Этот вопрос Лопес контролирует сам.

Особо привлёк внимание Солано абзац, в котором сообщалось о письме из Ватикана и том, что в июне Базилио Лопес отправился в Рим за саном епископа.

«Хм… — подумал Солано. — В реальной истории его рукоположили в Бразилии. И гораздо позже. С чего это вдруг такая спешка и такой почёт? Это жжж неспроста».

Но мысли о церковных интригах ненадолго заняли ум попаданца. Проблема нетипичной агрессивности Росаса тревожила его куда больше. В реальной истории Парагвай вёл себя нейтрально. Если и помогал инсургентам, то делал это тайно. Война же в аргентинском междуречье тянулась годами, никогда не перерастая в тотальную. Сейчас же, после вмешательства Асунсьона, сепаратисты дошли до провозглашения республики Энтре-Риос на плебисците. И следовательно зашли намного дальше, чем в реальной истории.

Видимо, это и стало спусковым моментом для ужесточения политики со стороны Росаса. Какой консенсус он нашёл среди региональных элит других провинций, можно будет выяснить потом, но, судя по всему, удара в спину он не опасался и действовал куда решительнее и хитрее.

Солано не знал, были ли в Уругвае в реальной истории попытки переворота. Про неудавшиеся заговоры редко пишут. Но в этой реальности переворот состоялся, и итоги его разом перевернули все расклады в регионе.

«Понятно, почему Бразилия тут же выдала беспрецедентное разрешение на транзит грузов. Падение Парагвая будет для империи утратой последнего союзника, — подумал Солано. — Но что же делать с Росасом?»

Именно с Росасом, ибо он фактически был политическим стержнем Аргентины. Единство страны держалось на его личных договорённостях с провинциальными каудильо и контроле над Буэнос-Айресом. Публично он без устали твердил о федерализме, проклинал «унитариев», клялся в верности автономиям, но на деле выковал не союз равных, а единый организм — с одним центром, законом и волей. И в этом главная историческая ирония: после него страна так и не вернулась к лоскутной независимости. Она осталась унитарной. То есть именно такой, какой её и хотели видеть его извечные враги.

Да, он был жесток. Да, его «масорка» не знала пощады. Да, он правил страхом. Но для своего времени он был адекватен. Аргентина двадцатых–тридцатых годов просто не подчинилась бы прекраснодушному миротворцу. Собрать Аргентину воедино мог только самый безжалостный из всех пауков в этой банке.

«Авторитетный вождь во главе Аргентины — это непреходящая угроза для Парагвая, — размышлял Солано. — Выдернуть этот стержень из конструкции — и Аргентинская конфедерация тут же начнёт разваливаться. А с отдельными провинциями договориться будет уже легче. Следовательно, надо плыть в Буэнос-Айрес и устранять фигуру с поля».

Однако не так-то просто это сделать.

Обратной стороной политики Росаса, её побочным эффектом, стала паранойя. Тысячи людей мечтали о его смерти. А десятки из них готовы были воплотить эту мечту даже ценой своей жизни. Атмосфера непрерывной угрозы стала одной из характерных черт его режима. Потому-то вокруг Росаса очень рано возникла и постоянно развивалась сложная система надзора и охраны.

Центр управления государством фактически переместился в его личное поместье в Палермо, пригороде Буэнос-Айреса, которое охранялось как крепость. Любые его перемещения вне поместья всегда были масштабной операцией для его службы охраны. Сотни людей проверяли дороги, обочины и дома вдоль пути следования диктатора. Путь расчищали на всём протяжении, и кареты неслись с максимальной скоростью. Лично с Росасом общался крайне узкий круг лиц, и новому человеку попасть в окружение диктатора было практически невозможно.

И так десятилетиями.

Поэтому единственным надёжным средством для решения проблемы была пуля снайпера. Надо было только решить две задачи — найти возможность для уверенного выстрела и остаться после этого живым. Так что в рождественские праздники Солано погрузился с фоновыми мыслями о грубом нарушении шестой заповеди.