Декабрь — худший месяц для плавания в Северной Атлантике. Но обстоятельства требовали срочной поездки в Филадельфию. Солано вместе со спутниками — гуарани и гаучо — поднялся на рейсовый пароход. Переход должен был занять всего сутки.

Уже на половине пути Солано впервые по-настоящему посочувствовал Пинкертону, которому предстояло терпеть океан почти месяц.

Он смотрел на пологие горбы волн, бесконечной чередой накатывавших из серой мглы, слушал тяжёлый плеск воды под плицами колёсного парохода и старательно подавлял приступы тошноты. Мучительно хотелось курить. Не то чтобы табак помогал вестибулярному аппарату, но сам ритуал — щелчок портсигара, запах дыма, первая затяжка — когда-то неплохо отвлекал мозг.

Увы. От этой привычки Солано отказался твёрдо и окончательно. В его случае поговорка «кабы молодость знала, кабы старость могла» воплотилась слишком буквально, и новое тело он намеревался беречь куда тщательнее прежнего.

Нужно было чем-то занять мысли. И потому Солано вновь начал перебирать в памяти бесконечные проблемы, которые последние месяцы приносило радио.

Почти весь сентябрь ушёл на обучение гуарани. Практикумы выматывали: ученики портили больше материалов, чем создавали чего-то пригодного. Но Солано терпеливо, раз за разом придумывал для них эффектные опыты, стараясь разжечь любопытство и ощущение прикосновения к чуду. Особенно сильное впечатление производило свечение разреженного газа под высоким напряжением.

К тому времени гуарани уже неплохо освоили работу со стеклом. Каждый теперь мог выдуть колбу или замысловато изогнуть трубку, и Солано охотно превращал эти хрупкие поделки в маленькое чудо. Стоило впаять электроды, слегка откачать газ и подключить индукционную катушку Румкорфа, как внутри стеклянных загогулин вспыхивало мертвенно-синее сияние.

Для гуарани это выглядело настоящим колдовством. Да и сам Солано, если быть честным, всякий раз испытывал почти детский восторг, наблюдая, как пустота внутри стекла вдруг оживает холодным светом.

Работы хватало всем. Одни наматывали катушки индуктивности. Другие осторожно расщепляли слюду на тончайшие прозрачные листки и сворачивали их вместе с оловянной фольгой, собирая конденсаторы. Третьи смешивали графитовую пыль с гипсом и шеллачным лаком, формируя резисторы. Солано почти не прикасался к инструментам сам — он показывал, объяснял, исправлял ошибки и задавал программу работ.

Разумеется, все компоненты схемы, изготовленные таким пионерским способом, были уникальны и неповторимы. Их характеристики нельзя было вычислить заранее. Они немного, но отличались друг от друга. С этим можно было только смириться и научиться учитывать. Поэтому пришлось идти путём, который Солано мысленно называл «техно-шаманством».

К октябрю перешли от опытов с газоразрядными лампами к попыткам собрать полноценный триод. К этому времени подопечные уже уверенно работали со стеклом, а сам Солано успел соорудить пару примитивных конденсаторных установок для контактной сварки электродов.

С глубоким вакуумом больших проблем не возникло. Технология была известна и требовала скорее терпения и аккуратности, чем особого искусства. Приёмник насоса Шпренгеля ставили в ведро со льдом, снижая давление паров ртути. Каждую лампу во время откачки закрывали кожухом и прогревали, изгоняя воздух из микроскопических пор стекла. Одновременно через катод пропускали ток, выжигая остатки газа из платины. Под конец обязательно активировали геттер.

С доступными материалами было туго, поэтому в качестве газопоглотителя использовали красный фосфор. После активации, откачки и запечатывания внутренние стенки ламп покрывались бледно-розовым налётом. Но вакуум получался достаточно хорошим — по крайней мере, для работы на низких частотах.

Вот только сами лампы упрямо не желали работать.

Анодный ток появлялся лишь при нагреве катода почти до жёлто-оранжевого каления. Несколько секунд — и платиновая нить коробилась, провисала или просто перегорала.

Приходилось признать, что платина на роль катода-эмиттера не годилась. Она идеально сплавлялась со стеклом, но для нитей накала нужны были вольфрам или тантал. Они спокойно выдерживали белое каление и куда легче отдавали электроны в вакуум.

Пути было два: или учиться делать вольфрамовые нити, или учиться наносить эмиссионное покрытие. И второй путь оказался менее фантастичен, чем изначально казалось Солано.

Минералогия в этом времени уже была устоявшейся отраслью знаний, и в Колумбийском университете для студентов имелась своя обширная коллекция, в деревянных ящичках которой лежали ничем не примечательные невзрачные камушки с подписями «Witherite, Cumberland» и «Strontianite, Scotland». Всего пять долларов сторожу — и в результате ночной экскурсии по одному камушку из каждой коробочки перекочевали в карман Солано.

А дальше в ход пошла незамысловатая химия.

Витерит и стронцианит с помощью ступы и пестика превращались в порошок и растворялись в горячей азотной кислоте. Смесь долго шипела, выплёвывая пузырьки углекислого газа. Потом раствор осторожно нагревали и фильтровали, избавляясь от примесей. Фильтрат, содержащий нитраты металлов, теперь надо было превратить в карбонаты. И ингредиент для этой обменной реакции можно было купить в любой аптеке под тривиальными названиями «летучая соль», «пекарский аммиак» или «соль оленьего рога». На самом деле это был карбонат аммония. И в результате реакции на дно колбы выпадали карбонаты бария и стронция.

Этот осадок отбрасывали на фильтр и быстро промывали ледяной дистиллированной водой — именно ледяной, потому что в холоде растворимость солей резко падала. Получившийся порошок смешивали со спиртовым раствором шеллака, превращая его в густую белёсую суспензию. В неё и окунали платиновые катоды.

При откачке лампы, после дегазации стекла, на катод подавалось постепенно увеличивающееся напряжение. Нить постепенно накалялась до вишневого свечения. Под действием высокой температуры в условиях вакуума карбонаты бария и стронция разлагались, выделяя углекислый газ, и на платине оставался тонкий белый пористый слой смешанных оксидов, которые легко отдавали свои электроны.

В конце октября, накануне памятного мероприятия на День Всех Святых, триод впервые заработал как положено. Ресурс ламп тоже оказался неожиданно приличным — больше трёхсот часов непрерывной работы до отказа. Для кустарного производства это было почти чудом.

На радостях Солано соорудил два комплекта раций с передачей голоса, чем привёл гуарани в состояние благоговейного экстаза. Они и до этого воспринимали Солано как великого шамана, а уж когда он смог оторвать любой голос и отправить его далеко-далеко от себя, вообще перевели его фигуру в статус полубога. Даже сеньор Рамирес проникся до глубины души, и прежняя ленца в освоении нового и сложного знания у него исчезла без следа.

Но для Солано это был только промежуточный успех на пути к глобальной связи. Для частоты в семь мегагерц триод ещё годился в качестве генератора, но для нормального усиления высокочастотного сигнала и запихивания его в антенну требовалась уже другая лампа — с дополнительной сеткой. Тетрод.

Казалось бы — всего одну сетку добавить, в чём проблема? А главной проблемой оказалась желаемая мощность. Солано хотел подавать в антенну хотя бы шесть ватт, и для этого размеры лампы пришлось увеличивать и конструкцию перекомпоновывать. Добавлять стеклянные державки и слюдяной каркас, чтобы уменьшить вибрации. Делать радиаторы, чтобы отводить тепло от сеток.

Но и с готовым тетродом передатчик заработал далеко не сразу. Пришлось полностью переделывать его конструкцию и бороться с паразитными ёмкостями и вибрациями во всех остальных элементах схемы.

Корпус рации в её финальном исполнении тоже представлял собой деревянный ящик. Но внутри него уже крепилась настоящая плата — лист эбонита, поверх которого на шеллаке была наклеена медная фольга. Получилось вполне надёжно. Травление дорожек под три десятка компонентов схемы было уже делом элементарным. На верхнюю крышку ящика выводилась незамысловатая индикация параметров, верньер, несколько тумблеров.

С появлением первых приёмо-передатчиков возник закономерный вопрос: как станциям найти друг друга в эфире? От какой точки отсчитывать? Шкалы настройки оставались абсолютно условными. Деления на них годились лишь для записей в журнале конкретного аппарата. А что именно излучал тот или иной передатчик и на какой частоте работал, в действительности не знал никто. Разве что Виракоча.

Но терпение и труд всё перетрут.

Включив на передатчике в посольстве трансляцию незатухающей волны, Солано переместился на Уотер-Стрит и на приёмнике два часа, медленно вращая верньер, искал эту волну в эфире. Всё это приходилось делать лично, поскольку он единственный понимал происходящее и знал, на какие изменения тона и сигналов обращать внимание.

И когда наконец из белого шума начал рождаться высокочастотный свист, снижающий свой тон по мере изменения подстройки, он был счастлив. Когда свист стих, была найдена она — вожделенная точка нулевых биений.

Солано тут же, ничего не меняя в настройках, организовал обучение своих подопечных. Каждый поочерёдно удалялся от «точки» и снова искал её. Таким образом в головах учеников закреплялась практика без понимания теории. Увы, это была вынужденная мера. На серьёзное преподавание не было ни времени, ни учебников.

Все эти работы по наладке проходили в пределах Манхэттена. Для КВ-радиостанций это практически в упор. Совершенно логично было испытать технику на более существенном расстоянии. Сто километров между Нью-Йорком и Филадельфией для начала были оптимальны.

Заниматься испытаниями по заранее составленной программе предстояло шестёрке гуарани. А сам Солано, когда первые хлопоты по обустройству были завершены, отправился на встречу с компаньонами.

* * *

Крамп и Кеннон ждали «мистера Дебса» на верфи точно в условленное время. Для кораблестроителя этот заказ был рядовой работой, а вот для инженера — первым настоящим испытанием его двигателя. Теперь уже действительно его. Патентное ведомство, наконец, зарегистрировало заявку на двигатель. Полноценный патент ещё предстояло получить, но право первенства теперь официально закреплялось за ним.

«Вакханка», сверкая свежей белой краской, лениво покачивалась у пирса. Солано поднялся по сходням и не спеша обошёл яхту, отмечая изменения.

Перед грот-мачтой теперь возвышалась длинная узкая труба. С мачтой она соединялась лишь в верхней точке, чтобы не мешать перемещаться элементам рангоута и работать с гафелем. На передней части трубы были все необходимые элементы для работы с кливером. Несмотря на паровую машину, приоритет всё ещё оставался за парусами.

Спустившись вместе с инженером под палубу, Солано сразу оценил масштаб переделки. Носовую часть бывшего грузового трюма превратили в пассажирские помещения. Кормовую заняли машинное отделение и кочегарка. По бортам разместились угольные ямы и каютки для механиков.

Новенькая горизонтальная паровая машина сияла надраенной латунью и медью. Чуть дальше, соединённый с ней толстой «пуповиной» паропровода, возвышался вертикальный котёл, в котором уже горел антрацит. И стрелки новеньких манометров подрагивали у отметки в три атмосферы. Яхта была почти готова к демонстрации хода под паром.

— Всё-таки пришлось делать компаунд-машину, — со вздохом сообщил инженер, показывая на цилиндры разного размера. — Иначе ваша затея с конденсацией пара выходила слишком уж прожорливой. На простой машине холодильник понадобился бы едва ли не с сам котёл размером, да ещё насос циркуляции забортной воды сжирал бы процентов семь мощности. А с компаундом всё получилось куда компактнее и экономичнее.

Солано внимательно осмотрел указанные узлы и мысленно усмехнулся. Он заранее знал, что всё закончится именно этим, хотя продавить Кеннона удалось далеко не сразу. Зато теперь проблема пресной воды практически исчезала. Питать котёл морской водой при таких температурах было невозможно — накипь прикончила бы систему мгновенно.

— Вот здесь, как вы просили, сделали разобщающую муфту на валу, — продолжал инженер, протискиваясь в тесное пространство за машиной. — Можно отключать гребной винт. И место под ремённый привод вашего компрессора тоже оставили. Вот площадка под установку.

По официальной версии «мистер Дебс» собирался заниматься с борта яхты водолазными работами. В действительности же Солано планировал установить электрогенератор. Но это было строго оберегаемой тайной.

— Благодаря этой муфте винт будет свободно проворачиваться, — добавил Беверли Кеннон. — Это несколько снизит его дурной эффект при движения под парусами. Зря вы отказались от подъёмного механизма. С поднятым винтом яхта шла бы заметно быстрее.

— Ничего, — отмахнулся Солано. — Потом что-нибудь придумаю.

Официальной причиной отказа была экономия денег. На самом же деле Солано собирался позже заменить нынешний винт на складную конструкцию — вполне обычную для двадцатого века, но здесь ещё никому не известную. Подталкивать технический прогресс он не собирался. Особенно в морском деле, где раздавать лишние козыри будущим вражеским флотам было бы редкостной глупостью.

Финалом приёмки стала прогулка по Дэлаверу под машиной.

— На испытаниях мы разгоняли её до десяти узлов, — пояснял Кеннон, наблюдая за работой механика и кочегара. — Но рекомендую держать шесть. Это самый экономичный режим.

Механик был из штата Merrick Towne. Фирма в качестве бонуса заказчику оплатила механику двухмесячный контракт на борту «Вакханки». За это время Солано предстояло либо обучить собственного человека, либо договариваться о продлении.

Машина работала ровно, без лязга и вибраций, столь привычных для речных пароходов. Над трубой уходил в небо сизый дым от горения хорошего угля. За кормой тянулась длинная белёсая полоса вспененной винтом воды. «Вакханка» шла легко. Как будто её изначально проектировали под мотор.

Окончательно приёмку завершили уже в ресторане. Там Солано подписал бумаги и выдал компаньонам остаток суммы, после чего дело закономерно перешло в шумное празднование. Кеннон заметно захмелел и раскраснелся, Крамп пил меньше и всё больше налегал на еду, а сам Солано, размахивая вилкой с наколотым шампиньоном, принялся пророчить великое будущее паровым машинам.

— Будущее за паром, господа, — вещал он. — Парусные армады скоро сгинут, уступив место кораблям с одними только машинами. На здешней военно-морской верфи я видел огромный линейный корабль без рангоута. Стоит у стенки и служит плавучей казармой. Вот она — судьба всех нынешних многопушечных левиафанов. И британских тоже, не сомневайтесь.

Он откинулся на спинку стула и ткнул вилкой куда-то в пространство.

— Их прикончат бронированные паровые корабли. С маленькими командами. С несколькими тяжёлыми пушками вместо сотни бесполезных. И та страна, которая первой это поймёт, будет править морями. Запомните мои слова.

Как позже выяснилось — запомнили.

* * *

Никогда ещё Солано не видел Эдгара По таким мрачным.

Весь город готовился встречать Рождество. Люди ходили, излучая хорошее настроение, и даже Солано заразили своим наивным оптимизмом. Но поэт был мрачен, как тот ворон. Причина оказалась банальна для этой эпохи — чахотка, она же туберкулёз. У молодой жены По уже несколько месяцев отхаркивалась кровь, но теперь приступы усилились, а женщине всё время было плохо и не хватало сил. Ангел смерти витал над семьёй поэта, и его полёт Эдгар ощущал всеми фибрами души.

Как ни странно, эта мрачная новость придала мыслям Солано дополнительный импульс. Он ехал в Филадельфию не только по поводу яхты, но и для разговора с поэтом. Недавний относительный успех с Джоном Кольтом подтолкнул Солано попытаться привлечь и Эдгара По на роль амбассадора новой религии. Разумеется, не в майянском варианте, а в перуанском. Но, перебирая аргументы, он ощущал их слабость. Напирать предполагалось на любопытство и деньги. А теперь появился ещё один рычаг.

— Вам надо уезжать из больших городов, — с безапелляционным убеждением начал Солано. — На природу. Туда, где воздух прозрачен и свеж. Где круглый год свежие фрукты. Где нет зимы и вечно светит солнце. Там болезнь перестанет получать подкрепление от угольной сажи, воздуха, дурной пищи и воды. Там организм сможет найти силы и победить недуг.

По грустно усмехнулся.

— Вы, мой друг, только что описали утерянный рай. Разве на земле есть такие места? Только не говорите мне, что это Парагвай!

Он насмешливо всплеснул руками.

— Не скажу, — серьёзно кивнул Солано. — Парагвай способен убить и здорового мужчину своим влажным и жарким климатом. Но вы зря мне не верите. Такие места есть. И одно из них расположено в Перу. Всё, что я сказал, относится к городу Арекипа. Это город вечной весны, расположенный в предгорьях Анд. Поезжайте туда.

По задумался. Он несколько раз прошёлся из угла в угол комнаты и замер.

— Мысль хорошая, — остановился он. — Но что я там буду делать?

— Писать историю империи инков, — предложил Солано. — Собирать фольклор местных жителей. Изучать язык кечуа. Творить свои бессмертные литературные шедевры. Разве писатель прикован к станку или верстаку?

— Не прикован, — согласился По. — Но ему тоже хочется кушать. Кто заплатит за сказки туземцев?

— Я, — улыбнулся Солано. — Считайте это моим заказом. Я хочу сборник сказаний народов Анд под вашим авторством. И я готов не только оплатить эту творческую командировку, но и помочь. Вы же видели двоих индейцев, которые меня сопровождают? Они как раз из народа кечуа. Я отправлю их вместе с вами, и вы сможете, не теряя времени, учить их язык ещё в море.

По поморщился.

— Море… — протянул он. — Полгода в океане. Это может убить Вирджинию.

— Не полгода, — возразил Солано. — Я зафрахтую быстрый корабль. И кроме того, морская прогулка может и укрепить её организм.

— Не знаю, — продолжал колебаться По. — У меня только дела в гору пошли. И редактурой журнала я связан. Не могу я всё бросить.

Солано нахмурился, встал, положил руки на плечи поэта и заглянул ему в глаза.

— По, выслушайте не Юджина Дебса. И даже не Франциско Солано Лопеса, а одного русского старика, полного тайных знаний. Вам надо уехать. Если вы не уедете, то довольно скоро вас найдут в другом городе в одежде с чужого плеча, совершенно лишённого разума, и вы умрёте в больнице для нищих. Ваши враги старательно будут очернять вас в прессе и выставят безвольным и агрессивным алкоголиком.

По вытаращился на Солано в изумлении.

— Я хочу уберечь вас от этой судьбы, — продолжал тот. — Ваш гений нужен этому миру. Поэтому берите жену, садитесь на корабль и плывите в Перу. Мои парни не только научат вас языку индейцев, но и проследят, чтобы с вами ничего неприятного не случилось. Лет через пять вернётесь полными сил и творческих замыслов. Согласны?

Эдгар По отступил и обхватил руками плечи, потирая их, как будто озяб. Он отвернулся к окну и долго стоял, глядя на противоположную сторону улицы.

— Кто другой сказал бы мне это, я счёл бы его сумасшедшим. Но от тебя такое пророчество звучит убедительно. Хорошо. Я поеду. Но это должен быть быстрый корабль.

* * *

Вернувшись в особняк, Солано увидел довольное лицо Рамиреса.

— Телеграмму из Нью-Йорка приняли, — заявил он.

Солано пожал плечами. Уже сутки как связь между городами заработала, и в телеграммах не было ничего удивительного. Связь была устойчивой, и радисты ловко навострились поддерживать уплывающую всё время частоту.

«Надо будет завтра у Крампа организовать натяжение антенны на „Вакханке“, — подумал Солано раздеваясь. — Надо проверить связь с воды. Меня вопрос заземления антенны смущает».

— В телеграмме сказано, что для вас это важно, — продолжил офицер. — Мистер Лопес сообщает, что некто Штубе вернулся из Бразилии.

От автора. Солано сделал что то вроде TM триода — https://w. wiki/N3PZ