Басилио Лопес Инсфран стоял у правой стороны хора, ближе к колоннам трансепта в Соборе Святого Петра. На пальце поблескивал новый аметистовый епископский перстень; непривычно тяжёлый наперсный крест покоился поверх фиолетовой моццетты.

Новогодняя месса — Торжество Пресвятой Богородицы — уже подходила к освящению Даров, когда он впервые ощутил не восторг, не религиозный трепет, а острое чувство собственного ничтожества. Огромный храм, озарённый сотнями свечей, подавлял своим величием: кардиналы в тяжёлых золотых облачениях казались его частью — столь же древней и естественной, как мраморные колонны. А под куполом, исчезающим во тьме, звучал ровный латинский хор.

Он вдруг ясно понял, насколько далёк был его прежний мир. Парагвай, его маленькие церкви, провинциальные распри, разговоры о «своём пути» — всё это здесь выглядело почти смешным. Рим указал ему на его истинное место — такое же, как у каждого человека внутри собора: от старого понтифика до последнего прислужника. Все были частью порядка, переживавшего государства и династии.

Когда Папа Григорий XVI поднял гостию над алтарём, Басилио смотрел не на Святые Дары, а на людей вокруг. Тысячи одновременно опустились на колени — словно единое тело. Первый день нового года, а ничего не изменилось — и именно это было главным. В этот момент он впервые осознал Церковь как всемирную силу и неожиданно для себя почувствовал облегчение.

Ему больше не нужно было принимать решения или примирять совесть с долгом. Рим уже сделал это за него много веков назад. От него требовалось только одно: стать достойным проводником этой силы.

Он склонил голову. Теперь его жизнь приобретала смысл лишь постольку, поскольку служила интересам Церкви. Не Парагвая, не своей семьи, не самого себя. Только Церкви, чей центр находился здесь, у могилы апостола Петра.

* * *

В своём поместье в Маршфилде Даниэль Уэбстер с удовлетворением наблюдал, как за длинным праздничным столом шумят съехавшиеся сыновья, их жёны и дети. Они собрались на Рождество и задержались до Нового года — эти несколько дней между праздниками, когда поместье наполнялось голосами и топотом, всегда казались ему лучшим временем года. Скоро разъедутся — у каждого своя жизнь, свои дела, свои города — и дом снова опустеет. Но пока они здесь.

Уходящий год окончился очень удачно. Торговый договор с Парагваем удалось быстро протолкнуть через аппаратные препоны, а мистер Дебс честно выполнил свои обязательства, и денежный транш поспел аккурат к праздникам — чем невероятно выручил. Поэтому нынешнее Рождество он встречал со спокойным чувством человека, который вовремя заключил нужную сделку и вовремя получил за неё плату.

* * *

Получив на Рождество отпущение грехов и благословение армейских капелланов, солдаты аргентинской армии в последний день года вступали в бой с уверенностью людей, которым уже обещана победа. Один решительный штурм — и дорога на Асунсьон будет открыта. Офицеров не пугал ни вид земляных редутов, ни рвы, зигзагом перекрывавшие узкий проход между болотами и Рио-Парагвай. Великий Наполеон всем показал, как можно решительным натиском брать полевые укрепления.

Поэтому, построившись в батальонные колонны и неся в руках фашины, аргентинцы под звуки флейты и барабана бодро двинулись в атаку. Неприятности начались за триста шагов до укреплений, когда пушки парагвайцев открыли огонь. Но это были неприятности ожидаемые. Первые жертвы картечи пали на землю — остальные лишь ускорили шаг. Строй нарушился, но порыв к атаке сохранился.

Вот уже сотня шагов по густой траве до рвов — и здесь колонны начали спотыкаться и валиться, превращаясь в кучи тел и брошенных фашин. Оказывается парагвайцы натянули в траве бесчисленное множество шнуров, связанных в сетку и приподнятых над землёй на колышках. Невидимая ловушка валила людей с ног, прежде чем те успевали понять, что происходит.

По замешкавшемуся противнику парагвайские артиллеристы успели дать дополнительные залпы. Но атака не захлебнулась. Храбрые аргентинские офицеры вышли вперёд, рубя саблями по траве, возглавили колонны. Солдаты снова двинулись — спотыкаясь, падая, поднимаясь — и добежали до рвов, куда и скатились прямо в глубокую грязную воду.

Казалось бы — можно передохнуть, накопиться перед последним броском. Но парагвайцы не зря выкопали рвы зигзагом. Каждый участок простреливался с какого-либо редута, и проклятые артиллеристы тут же начали садить по сгрудившимся аргентинцам на пределе скорострельности. Били не только картечью, но и книппелями. В узком пространстве рва каждый выстрел морской карронады находил цель, превращая ее в фарш.

Этого солдаты уже не вынесли. Часть карабкалась обратно, часть рвалась вперёд — но быстро выбраться из ловушки не получалось. Глиняные откосы, политые водой, были скользкими как лёд. Рвы заполнились умирающими, истекающими кровью людьми. Парагвайская сторона отвергла предложения о перемирии — и помощь к ним не пришла ни в этот день, ни в следующий. А потом она уже стала никому не нужна. Во рвах затих последний стон.

За один день армия Росаса уменьшилась почти на три тысячи человек.

* * *

Кальяо уже несколько месяцев жил разговорами об этом корабле. Ещё весной британское судно лежало на дне у пирсов, утопленное подводным взрывом; многие считали, что дешевле пустить его на древесину, чем пытаться поднять. Но китайцы и полинезийцы, вместе с рабочими доков всё же вытянули корпус из воды в октябре, а потом почти без отдыха латали корпус, меняли раноут, перебирали такелаж и к декабрю сумели вернуть судно в мореходное состояние. Теперь корабль больше не принадлежал англичанам. Его хозяевами стали сами китайцы.

Поликарпо Патиньо смотрел, как две сотни человек поднимаются на борт, и не испытывал никакой радости от этого события. За прошедший год эти люди стали незаменимыми солдатами его армии. Их стойкость в бою сочеталась в с исполнительностью в карательных акциях. Терять сразу двести таких бойцов было тяжело — особенно теперь, когда вся страна формально принадлежала ему, но фактически ещё только училась подчиняться новой власти.

Рядом молча стоял Чжан Дашэн. Жребий решал, кому оставаться в Перу, а кому идти через океан, и судьба оставила его здесь. Зато Ли Хунчжэнь сейчас находился среди отплывающих, возглавляя их. На нем лежит обязательство, что корабль вернётся — уже не с оборванными кули для гуановых островов Чинча, а с людьми, которые приедут нести службу за землю, долю в торговле и возможность подняться так высоко, как хватит способностей. Перу нужны были люди, голодные до будущего.

* * *

Джон Колдуэлл Кольт уже две недели томился в жаркой захолустной Пенсаколе во Флориде. Несмотря на то что это был порт, жизнь здесь текла лениво и сонно. Война с семинолами окончилась, и казалось, будто все погрузились в бесконечный выходной.

Тем не менее именно сюда отправился Джон искать спутников для своей экспедиции — семинолов. Ту небольшую лояльную армии США прослойку, которая выполняла роль скаутов в войне со своими соплеменниками.

После победы на них не распространялась процедура депортации, но и гражданских прав они тоже не получили. Неприкаянная и неудобная частичка индейского мира в окружении белых пришельцев — союзники американцев, оставшиеся на месте без земли, без прав и без надежды. Для экспедиции на Юкатан они были находкой. Но их самих сначала надо было найти.

За первую неделю Джон встретил только двоих таких бойцов, согласившихся поплыть за море и потом неизвестное количество времени шататься по влажным джунглям с оружием в руках. Они только это и умели делать.

Снаряжение обеспечивал наниматель, и Джону было чем удивить наёмников. Брат со своей фабрики прислал чудо современной техники — капсюльные револьверные карабины. Они вызвало у воинов такой восторг, что стали причиной роста отряда до дюжины за следующую неделю. Джону оставалось закончить закупки и купить место на корабле. Юкатан становился близок как никогда.

* * *

Дон Симон полулежал в плетёном кресле, потягивал охлаждённое в глубоком подвале португальское вино и смотрел на суету у верфи. Американцы обрушились на его голову как снег посреди вечного амазонского лета. Письмо от Солано всё тут же объяснило — кто это и зачем. Заодно Солано потребовал отправить обратным рейсом все запасы каучука, что можно будет купить.

Американцы первое время лежали пластом, привыкая к жаре. Кроме того их организмы довольно резко отреагировали на местную кухню. Симону даже пришлось специально для них готовить как можно более простые европейские блюда. Впрочем, со временем все они адаптировались — и овсянка снова исчезла из меню трактира.

С выбором места для верфи Симон тоже помог. Рукав Амазонки, на берегу которого стоял Белен, назывался Пара, и он тоже периодически разливался и рушил береговые постройки, поэтому относительно безопасный затон стал правильным выбором.

Вскоре рядом с верфью американские механики и несколько местных рабочих собрали пыхающего паром и дымом железного монстра. От него во все стороны протянулись ленты ремней — и завизжали пилы первой механической лесопилки в городе.

На такое чудо приходили посмотреть решительно все — от губернатора до рабов. И даже местный падре всерьёз молился около машины и кропил её святой водой по требованию некоторых особо истеричных прихожанок.

Дело спорилось. И вскоре около лесопилки стал вырастать контур здоровенного корабля — куда большего, чем любая лодка на Амазонке. Это судно не зависело ни от мускульной силы, ни от ветра. Ему предстояло ходить под машиной.

Дон Симон снова зажмурился от удовольствия, вспоминая строчки из письма шефа: «Думаю, что лучшим названием для него будет твоё имя».

В тот день его авторитет в Белене взлетит в небеса.

* * *

Рождество Солано встречал в особняке парагвайской миссии, где звучал исключительно язык гуарани. Переводить приходилось только для Анны, которая пока не могла свободно общаться на этом довольно сложном языке.

В организацию празднования Солано не вмешивался, и всё шло в строгом соответствии с традициями: поход в церковь, застолье, символические подарки с религиозной символикой. Но без ёлки — у католиков такой традиции тогда ещё не было.

А вот Новый год Солано решил встретить по-своему — в чисто мужском коллективе. В офисе на Уотер-стрит, 224, установили ёлку. Украсили её многочисленными бракованными лампочками, мишурой и бумажным серпантином. На макушку водрузили алую пятиконечную звезду. Заказали обильный стол с разнообразным и недешёвым алкоголем в полюбившемся Солано немецком трактирчике.

Собралась совсем другая компания. Глядя на неё, Солано всё время вспоминал термин «корпоратив». Юридически фирм было несколько, но фактически все присутствовавшие в зале люди объединяли эти фирмы своими личностями. Во всех компаниях ключевые доли принадлежали Юджину Дебсу, а суммы, внесённые им в уставной капитал, были заимствованы у парагвайской миссии под высокий процент.

Изначально Солано хотел сделать дольщиком саму миссию, но после выходки Крессола передумал и оставил полный контроль за собой. Максимум — выписал доверенность дядюшке Лопесу на время своего отсутствия. Впрочем, если радиосвязь будет надёжной, то и доверенность будет лишь ширмой для постоянного контроля происходящего.

Слесари Пейн и Тинджи уже перешли в разряд мастеров и командовали персоналом, собиравшим вешалки, манометры, мимеографы и калькуляторы. Они же обучали людей, которых присылали боссы подразделений резинового треста. Новый материал требовал понимания процессов, а у бывших слесарей оно, благодаря Солано, уже появилось.

Мордехай выделился в отдельную фирму-дистрибьютор и занимался исключительно торговлей. Сеть коммивояжёров росла, и вместе с ней росла номенклатура товаров, которые Мордехай брал на реализацию. Чтобы облегчить себе жизнь, с нового года Розенбах вкладывался в печать почтовых каталогов, способных добраться туда, где ещё не было торговых агентов.

Ходж тоже отпочковался в отдельную компанию по намыву грунта. Мозес Тейлор одобрил кандидатуру, и теперь Пол с энтузиазмом погрузился в реализацию небывалого проекта.

Компанию «Дженерал Механикс» возглавил Штюбе. Инженером он, конечно, не был, но управленческих талантов у него оказалось больше, чем у остальных претендентов. Для новой компании это было куда важнее технического гения. В качестве такого гения в фирме числился Хант.

Солано убедил Ханта продолжить работу над швейной машинкой и, опираясь на собственный опыт, существенно ему помог. Первый прототип уже стрекотал в мастерской изобретателя периодически ломаясь. Ценник предполагался совершенно негуманный, и Солано с Розенбахом обдумывали стратегию продажи столь дорогого товара в рассрочку.

Ну и, конечно, Иеремия Говард. Молодой юрист энергично впрягся в работу треста по освоению патента на вулканизацию. Солано обрисовал ему перспективу стать миллионером, и Говард упускать такой шанс не собирался.

С самого начала сотрудничества Говард видел варианты, как в рамках закона можно отжать бизнес у неискушённого южанина, но теперь, после акции на Хэллоуин, решил с Солано не ссориться. Его сдерживало понимание, что рано или поздно и к нему могут прийти люди с резиновыми рожами и устроить ему «самоубийство». Солано о мыслях Говарда не знал, но именно на такой эффект и рассчитывал, замазывая и его, и Розенбаха в откровенном криминале.

Застолье, разумеется, сразу же приняло формат подведения итогов за прошедший год и составления планов на год грядущий. А они были очень солидные. «Дженерал Механикс» должна быть готова к шквальному росту заявок на манометры.

Общенациональный конкурс по приборам безопасности намечен. Уэбстер намекнул на сумму, за которую пролоббирует нужные условия победы — под которые подпадёт только и исключительно их манометр. А это не просто общенациональная слава, но и норматив, который потребует наличия таких манометров на всех пароходах и паровозах. А там и остальные подтянутся. Так что Уолтеру Ханту Солано поручил продумать приспособления и шаблоны, облегчающие и ускоряющие работу.

Звездой застолья стал Ходж и его новенькая компания, о которой никто из присутствующих пока не знал. Новость о том, что скоро под руководством британца у Нью-Йорка появится дополнительная земля, всех очень заинтриговала. И прямо за столом разгорелся спор о том, насколько это экономически выгодно и где еще можно намыть акр-другой.

Под этот спор минутная стрелка незаметно приблизилась к полуночи — и Солано также незаметно исчез. Чтобы появиться в совершенно каноничном советском костюме Деда Мороза с классическим мешком через плечо. Все несколько опешили, наблюдая, как в пятно света под газовой потолочной лампой входит босс с фальшивой белой бородой на завязках. Ещё большим шоком стало то, что он заговорил стихами, стараясь говорить басом и почему то О-кая как уроженец поволжья:

Скоро полночь, джентльмены,

Инженеры, бизнесмены!

И на смену мне придёт

Долгожданный Новый год.

А пока в моей вы власти —

Приступлю к приятной части:

За работу вашу честную

Награду дам известную.

Солано поэтическим даром не обладал, поэтому вирши были откровенно третьесортными. Но новизна ситуации и эффект неожиданности полностью компенсировали недостатки стиля. Развязывая мешок, Солано неторопливо обошёл стол и направился к Штюбе.

Знают все, что Густав Штюбе

Торговать печами убыл —

И теперь в Бразилии

Печное изобилие!

Все добродушно засмеялись, а Солано выудил из большого мешка мешочек поменьше и вручил менеджеру. Тот, улыбаясь, вытряхнул содержимое на скатерть. Среди россыпи конфет на стол выпал белый узкий конверт и тяжёлый стеклянный шар. В нём закружились хлопья снега, медленно оседая на маленькую кухонную печь, стоявшую под тремя пальмочками. Пока все с любопытством наблюдали за манипуляциями немца, Солано подошёл к бывшим слесарям:

Кто в работе с первых дней?

Говард Тинджи, Кендрик Пейн.

Не только работать умеют руками —

Но и держать язык за зубами.

Каждый из них тоже получил по мешочку, и среди конфет каждый обнаружил шар со слесарными инструментами, прислонёнными к тисочкам и наковаленке. Взрослые люди трясли свои шары, наслаждаясь видом того, как снег покрывает игрушечные атрибуты их ремесла.

Искушён во всех делах

Мордехай наш Розенбах —

Про любого мистера

Он откопает истину.

Мордехай с поклоном принял мешочек и неторопливо заглянул внутрь. Там лежал снежный шар — снежинки медленно оседали на крошечный зелёный почтовый ящик с латунной ручкой. Розенбах погладил свой шар, потом бережно поставил на стол и выудил из мешка конверт

Солано усмехнулся. В конверте у каждого лежал банковский чек с солидным денежным бонусом. Когда старый почтовый служащий увидел сумму, он издал непроизвольное «О-го» Остальные немедленно принялись вскрывать свои конверты. А Солано продолжил:

Воплотит любой чертёж

Инженер Пол Рэпси Ходж —

Родом из Британии,

Мастер созидания.

Ходж оказался не меркантилен и чек смотреть не стал. Он вцепился в шар где стоял его паровой самоходный пожарный насос. Инженер даже выудил из кармана лупу, чтобы рассмотреть детали — миниатюра была весьма подробной.

Проявляет Уолтер Хант

Изобретателя талант —

Станет сердцем сей упрямец

Фирмы «Дженерал Механикс»!

Нью-йоркский изобретатель тоже выудил из мешка свой шар и принялся рассматривать крошечную швейную машинку. А Солано, под начавшийся звон курантов, повернулся к последнему оставшемуся без подарка:

Наш знаток законов Говард

Восхищаться дал нам повод —

Всем задачи он раздал,

Трест резиновый создал!

Довольно улыбаясь, молодой юрист принял мешочек и лишь краем глаза заглянул внутрь, не доставая. Он считал это неприличным и детским — хотя пальцы сами нащупали стеклянный шар на дне. Так никто и не увидел, что снег в его шаре покрывал стопку книг, перемежавшихся настоящими золотыми монетками.

Солано тем временем уже заканчивал, стараясь чётко попасть в такт часам:

Мне теперь пришла пора

Убираться со двора —

Как пробьют часы двенадцать,

Стану прошлым я считаться.

С вами будет Новый год,

Он сейчас сюда войдёт —

В девятнадцатом столетье

По порядку — сорок третий!

Бой часов затих. Солано сорвал бороду и закричал: — С Новым годом!

Коллектив капиталистов ответил вразнобой, громко и совершенно искренне. Штюбе добавил что-то по-немецки. Что именно — никто не разобрал, но по интонации было ясно: хорошее.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ