Короткое расследование, предпринятое Солано, тут же выявило причину столь резкого исчезновения посла: банковский драфт на пятьдесят тысяч долларов, подписанный Лопесом, чьи клочки обнаружились в мусорной корзине.

— Я точно помню, что Люк приносил этот документ на подпись, — обложенный подушками Франциско Лопес вертел в руках обрывки хорошей бумаги с текстом платёжного поручения в банк Нью‑Хэйвена. — Я, конечно, плохо себя чувствовал, но вроде память не терял.

Солано хмыкнул, складывая обрывки: они сошлись как пазл, однако место для подписи на получившемся документе отсутствовало.

— Сдаётся мне, что Крессол чем‑то зафиксировал этот текст поверх нужного ему листа, и ты поставил подпись под поручением, которого не видел из‑за этой бутафории.

Солано снова смял обрывки и, пожелав дяде скорейшего выздоровления, отправился в City Bank of New York.

Увы, визит в банк ничего не дал, ибо тайну операций клиентов кому попало банк не разглашал. Зато через Мозеса Тейлора удалось установить, что Люку Крессолу был выдан банковский драфт на пятьдесят тысяч долларов, но не в банк Нью‑Хэйвена, а в британский Baring Brothers Co.

— Подпись казначея на документе подлинная, — подтвердил Тейлор. — Комиссия в размере 250 долларов за операцию взята из остатков на счёте. Так что ваш беглец украл чуть больше, если для вас это существенно.

— Да. Существенно, — кивнул Солано. — Спасибо, мистер Тейлор.

— И что вы планируете делать, мой юный друг?

— Искать вора, разумеется.

— Нелегко будет найти одного человека в Империи, особенно если он будет начеку и тем более если изменит имя, — Тейлор задумчиво потёр переносицу. — Вы сами поедете, мой друг?

— Нет, разумеется. Отправлю надёжного человека.

* * *

Таковым человеком разумеется был Алан Пинкертон, недавно вернувшийся из своего турне по Кентукки, Огайо и Канаде. И как раз вовремя — к первым родам своей молодой супруги.

Неделю назад с местными нью‑йоркскими шотландцами Солано хорошо посидел, «обмывая ножки» маленькой Изабеллы, и задарил роженицу заранее купленными вещами. Для него это был пустяк, а простым работягам такое отношение очень понравилось. И вот теперь предстояло уговорить счастливого отца предпринять путешествие туда, откуда он с такой поспешностью бежал, спасаясь от властей.

— Кроме тебя просто некому, — убеждал Пинкертона Солано. — Ты лучший!

— Я в розыске, если ты помнишь. Чартистов по всей Британии ищут.

— Ну так сделай себе документы. Ты же для рабов бумаги делал через аболиционистов. Сделай и себе. Я всё оплачу.

Пинкертон с сомнением почесал подбородок и искоса посмотрел на работодателя.

— Поиски могут затянуться. В Британии нет такой свободы, как здесь, в США. Мне нужна надёжная легенда, которая объясняет мои разъезды по стране. Документов недостаточно, тем более американских.

— Не проблема, — усмехнулся Солано. — Видел, как делают вешалки? Это очень простое производство, но прибыль отменная. Так что поедешь в Англию и станешь там уважаемым фабрикантом таких же вешалок. Можешь их даже запатентовать. Это даст тебе легальную возможность разъезжать по стране, устраивая продажи. На организацию производства деньги я выделю.

— Заманчиво, — улыбнулся Пинкертон. — Это неплохие деньги могут быть.

— Меня они не волнуют. Вернёшь стартовый капитал и считай это своим законным бизнесом. Разве что не забывай, что сам из низов и не выдавливай пот из своих рабочих.

— Хорошо. А что делать, когда я найду Крессола?

— Ничего. Сообщишь мне и установишь наблюдение. Если получится — внедри кого‑нибудь в его окружение. Или завербуй какую‑нибудь горничную. Но сам ему на глаза никогда не показывайся. А то вспугнёшь. Он же тебя видел и знает.

— Само собой. Хорошо. Я возьмусь за это дело.

Через две недели подготовки Пинкертон отправился сначала в Канаду, а потом через океан под личиной канадца Джона Карфрей. Это была девичья фамилия его жены, которая оставалась в Нью‑Йорке на попечении шотландской общины и парагвайской миссии.

С собой у новоявленного бизнесмена были не только солидно выглядевшие рекомендательные письма, векселя и визитные карточки на новое имя, но и несколько тысяч вешалок, которые ему быстро организовал Солано. Дабы портрет мелкого бизнесмена был цельным и непротиворечивым.

Оставалось ждать вестей.

* * *

Получив на руки пакет документов о собственности на револьверную фабрику, Солано пошёл договариваться с Кольтом, ведь патент по‑прежнему был у него.

Кольт был немного рассеян и задумчив. Солано списал это на недавнюю смерть его приговорённого брата. Восемнадцатого ноября тот покончил с собой в камере после скоротечной свадьбы на некой Кэролайн Хеншоу. Впрочем, бродили слухи, что не всё так просто с этой смертью: якобы там был какой‑то пожар, да и тело похоронили подозрительно быстро. Поэтому Солано не особо удивился, когда в разговоре Кольт вдруг предложил:

— Я охотно предоставлю лицензию, но попрошу взамен небольшую услугу. Мне надо, чтобы вы со всем возможным комфортом приютили в Парагвае одного человека. Но так, чтобы о нём не оставалось документальных следов.

Солано мгновенно сложил «два плюс два» и понимающе усмехнулся.

— Вполне возможно. Парагвай не интересуется прошлым людей, которые могут принести ему пользу. Но у меня есть сомнение, что этот человек сам желает туда поехать?

— Ему всё равно. Главное — подальше от США.

Солано задумался на мгновение, перебирая в памяти всё, что он узнал о Джоне Колдуэлле Кольте от Эдгара По и из прессы, освещавшей процесс. К тридцати годам Джон уже успел сменить семнадцать сфер деятельности: от морского пехотинца до учителя математики в женской семинарии, от мыловара до организатора маскарадов в Новом Орлеане. Он физически метался между Техасом, Джорджией, Флоридой, Новым Орлеаном и Нью‑Йорком. Дольше всего он занимался своим издательским бизнесом с книгой по бухгалтерии, но, вероятно, душа требовала перемен, новых впечатлений и отказывалась признавать тиски обязательств. Вылился этот душевный раздрай в убийство с отягчающими.

Портрет получался странный и очень непохожий на обычного человека, готового долго и монотонно трудиться на одном месте ради банальной заработной платы или прибыли. Но что именно скрывалось под маской, узнать можно было только при личном общении.

— Семюэль, устройте, пожалуйста, мне встречу с этим человеком. Мне очень нужно поговорить с ним лично. Я отвечу на любые его вопросы о Парагвае, но, возможно, найду для него вариант лучше.

— Ладно, — буркнул Кольт. — Я вас познакомлю.

* * *

Джон Кольт прятался в особнячке на берегу пролива Артур‑Килл в местечке Элизабеттаун в штате Нью‑Джерси. В будущем на этом месте встанут корпуса огромного завода компании «Зингер»… Или уже не встанут. Рабочий прототип практичной швейной машинки уже делал первые стежки в мастерской Уолтера Ханта.

До места добрались на небольшой арендованной яхте за три часа. Местечко было довольно малолюдное: типичная фермерская окраина, контрастирующая с мегаполисом своими полями и садами, угнетёнными наступающими холодами.

Беглец выглядел апатичным и вялым. Новое лицо рядом с собой он воспринял без особого любопытства или опаски.

— Сэм, — обратился Солано к Кольту младшему. — Позвольте мне поговорить с Джоном наедине.

Тот удивился, но не стал возражать.

Оставшись в комнате тет‑а‑тет, Солано поставил стул спинкой вперёд напротив дивана, на котором полулежал Джон, и уселся, сложив руки на спинке. Некоторое время оба мужчины молча разглядывали друг друга.

— Ну? — наконец не выдержал Джон. — Что вам угодно узнать? Раскаиваюсь ли я? Или ещё какую‑нибудь чушь? Или будете нахваливать свою родину?

— Нет, — мотнул головой Солано. — Мне плевать на ваше раскаяние и хвалить Парагвай я не буду. Если честно, то это глухая южноамериканская дыра, в которой абсолютно нечего делать, кроме монотонной тяжелой работы. А насколько я понимаю, от такой перспективы вы всегда бежали?

— Бежал. И прибежал, — Джон развёл руками, как бы показывая своё нынешнее состояние. — У меня теперь нет выбора. Надо уезжать куда‑то.

— От себя не уедешь, — усмехнулся Солано. — Где бы вы пристанище себе ни обрели, ящик с трупом всегда будет рядом.

Джон нахмурился.

— А что вы предлагаете? — голос его стал чуть глуше, будто он что‑то сдерживал в себе. — Повеситься, чтобы не мучиться? Или в монахи податься и каяться до конца дней?

— Я предлагаю вам взглянуть правде в глаза, — Солано встал и прошёлся по комнате. — Джон Кольт умер восемнадцатого ноября. В камере тюрьмы. Официально.

Солано сделал паузу, давая словам повиснуть в тишине.

— А передо мной сидит призрак, — продолжил Солано. — Человек без имени, без прошлого, без будущего в этом мире. И это ваше невероятное преимущество. Мёртвые не подчиняются законам живых. У них нет репутации, которую можно испортить. Нет связей, которые можно использовать против них. Нет страха потерять то, чего у них нет.

Речь вызвала явное удивление у насупившегося Джона. Но он по‑прежнему старался держать на лице маску невозмутимости. А Солано продолжал:

— Артур Шопенгауэр как‑то сказал: «Как только ты родишься, тебе дают имя, религию, национальность и расу. И ты проводишь остаток жизни, защищая то, чего не выбирал осознанно». Вы, Джон, находитесь в уникальной ситуации. Вы можете родиться заново и выбрать самому и имя, и национальность. И самое главное — религию.

Джон усмехнулся невесело.

— Бога не обманешь. Это для общества я мертвец, а в реальности просто обманщик. Ваш Шопенгауэр сказал, конечно, красиво, но к моему случаю его слова неприменимы.

— Отнюдь, — возразил Солано. — Хотите, я вам расскажу одну историю, которая может случиться с человеком, подобному вам?

Джон кивнул, не тратя слов.

— Хорошо. Человек этот тоже искал, где бы ему скрыться. Но не безопасности искал, а наоборот, риска и возможностей стать кем‑то, кем не был до своей смерти. И вот по совету одного человека отправился он на Юкатан. Но не просто так, а с чёткой и понятной целью — стать монополистом в торговле загустевшим соком «чикле». Это латекс дерева сапотилла, из которого там, на Юкатане, тысячелетиями делают жвачку. Человек, что посоветовал покойнику уехать на Юкатан, собирался начать выпуск жевательных конфет и заработать на этих конфетах миллион долларов.

Кольт невольно хмыкнул и покачал головой от таких амбиций. Намерение звучало фантастически, хотя Солано знал, что цель вполне достижима. Надо только что бы бабл‑гам стал обязательным товаром в каждой американской торговой точке.

— Так вот. Отправился мертвец в джунгли во главе хорошо подготовленной экспедиции. В джунглях он познакомился с народом майя и изумительными древними памятниками. Свидетелями их позабытой истории. И стал он жить среди майя, выучил их сложный язык. Приобрёл множество знакомств и даже женился на женщине майя из уважаемого рода. И тут началась война.

Солано сделал паузу и посмотрел на Джона. Тот жестом попросил продолжить.

— Майя восстали против давления и произвола юкатеков с побережья. Конфликт копился уже давно, и он был неизбежен. Очень скоро наш мертвец становится одним из немногих, кто может организовать не только доставку оружия и пороха, но и научить майя правильной войне. Он почувствовал жажду власти. Он впервые сам стал источником закона. И ему это понравилось. Но шло время. Война шла, не затухая, без каких‑либо явных успехов с обеих сторон. Майя объединяться под рукой нашего мертвеца не торопились, ибо материальных возможностей оказалось недостаточно. Майя — заложники своих маленьких лесных миров. Их может объединить только чудо. И наш мертвец совершает его. Он приносит им их собственную историю, национальную гордость и возрождает древнюю религию, провозглашая себя жрецом бога Кукулькана.

— Что? — изумился Джон. — Вы спятили? Что за бред!

— Это ни в коем случае не бред. Но понять мою правоту сможет только критически мыслящий человек. Не паршивая овца из стада господня, а волк.

Солано ловко надавил на гордость слушателя и перешёл к самой сложной и спорной части вербовки. Он сделал несколько шагов, взял с полки давно уже примеченную пухлую Библию, уселся обратно на стул и, постукивая пальцем по картону обложки, продолжил:

— Ветхий Завет совершенно не скрывает многобожия. Наравне с Яхве, Библия постоянно упоминает Ваала, Молоха, Астарту, Дагона и других богов. Всемогущий и единственный Господь народа Израилева постоянно к ним ревнует свою паству. Он всё время на равных враждует с другими богами и никогда не отрицает их существования. Замечали?

Джон нахмурился и не ответил. А Солано, совершенно не затрудняясь, черпал из своей памяти антирелигиозные материалы, которых прочитал за свою жизнь множество. Начиная с «Занимательной Библии» Лео Таксиля и кончая методичками 4‑го отдела 5‑го управления КГБ СССР, который между собой называли «церковным отделом».

Подходящих к случаю цитат в Ветхом Завете полным-полно (1). Солано воспроизвел несколько самых сочных из них и протянул Библию Джону.

— Проверь меня, если хочешь. Там везде прямым текстом признаётся наличие других богов. И сейчас, в наше время, ничего не изменилось. Богов по‑прежнему много, хотя древний божок кочевников заметно вырос и стал одним из главных на земле. Этого отрицать невозможно. Но он не единый, не всеведущий и не всемогущий. Что бы по этому поводу ни говорили его земные дистрибьютеры и коммивояжёры в рясах.

— Никогда такой ереси не слышал, — прокомментировал Джон. — Но причём тут Кукулькан?

— Да при том, что в джунглях до сих пор полно язычников майя, которых испанцы когда‑то огнём и мечом обратили в свою веру. Научили католическим ритуалам, заставили платить церковную долю и всё. А под пеплом сожжённых идолов и священных книг по‑прежнему тлеет вера в старых богов. И один из них точно жив. Я говорю о Кукулькане. Которого в Мексике знают как Кецалькоатля. В Южной Америке он известен под именем Виракоча, и я служу ему.

Солано замолчал и сложил руки на груди, наблюдая реакцию собеседника.

— Ушам своим не верю, — после долгой паузы произнёс Джон. — Ты язычник?

— Это бессмысленный ярлык, — отмахнулся Солано. — Я служу Виракоче, ибо точно знаю о его существовании и имею с ним договор. И тебе я предлагаю то же самое. Воскреси его культ на Юкатане. Возьми себе новое имя. Стань первожрецом и получи от старого бога защиту и покровительство. Твоё посмертье будет в руках Кукулькана, и бог еврейских пастухов не дотянется до тебя.

Джон начал смеяться. Сначала тихо, но потом всё громче и громче. В комнату вошёл встревоженный Сэмюэль и недоумённо уставился на брата.

— Что случилось? — вполголоса спросил он Солано, поскольку Джон хохотал, не реагируя на вторжение.

— Я рассказал ему очень смешную историю, — улыбнулся Солано.

Сэмюэль недоверчиво посмотрел на брата и хмыкнул.

— Я не слышал его смеха уже давно. Хотел бы я знать, что за история так его развеселила.

— Сэм, дорогой, — отдышавшись, попросил Джон. — Дай нам с мистером Дебсом договорить. Право слово, он прекрасный собеседник.

Сэм пожал плечами и, сказав, что обед будет готов через полчаса, удалился.

— Мистер Дебс…

— Можешь называть меня Юджин, — перебил его Солано.

— Хорошо. Юджин. Это самое безумное предложение, какое я только слышал в своей жизни. Ты предлагаешь мне поехать в джунгли Мексики и возобновить там кровавые культы на древних пирамидах? Это абсурд!

— Никаких кровавых жертв, — спокойно ответил Солано. — Кецалькоатль‑Кукулькан — единственный из богов доколумбовой Америки, который отрицал человеческие жертвы, по крайней мере — в свой адрес.

Солано снова встал и начал ходить по комнате из угла в угол, подкрепляя свои слова энергичными жестами.

— У каждого бога есть свой аспект, который пронизывает и его учение, и его паству. Яхве — бог пастухов, и, став центральным божеством христианства, он так и не изменился: люди для него по‑прежнему стадо овец. Он может лишь стричь паству и забивать её на мясо; больше он ничего сделать не в состоянии. Кецалькоатль‑Кукулькан — бог другого аспекта. Это Бог‑учитель. Его главный атрибут — знание, которым он делится с человечеством. Люди для него не стадо, а ученики, пусть и ужасно глупые, но всё‑таки ученики. И ты легко станешь аватаром этого бога, если будешь учителем для майя. Строгим. Властным. Требовательным учителем. Отталкивайся от этого.

Джон вздохнул и потёр лицо ладонями.

— Это самое невероятное предложение за всю мою жизнь. Но извини, Юджин. Я не верю в реальность других богов. Ну или конкретно этого. Ты можешь мне как‑то доказать его существование?

Солано задумался. Момент был переломный. Если удастся сейчас представить доказательства, то это будет решающим камушком на весах.

— Чудес я творить не умею, — решил наконец Солано. — Воду в вино превратить не смогу. Да и мёртвых воскрешаю весьма условно, — он усмехнулся, глядя в глаза Джона Кольта. — Но поскольку Виракоча бог аспекта знаний, то вот знаниями я поделиться могу. Такими знаниями, которых нет ни у одного человека на планете. Такое доказательство ты примешь?

Солано специально задал этот вопрос. Это была психологическая уловка. Но Джон этого не осознавал и согласно кивнул.

— Я единственный человек в мире, который может прочитать древние надписи на стенах майянских храмов. Этот навык уничтожен в процессе испанской колонизации. Никто из ныне живущих не в состоянии это сделать. А я могу научить тебя, и ты лично заработаешь этим авторитет среди старейшин народа Юкатана. Да и среди научного сообщества Европы тоже.

Солано мысленно попросил прощения у Юрия Валентиновича Кнорозова и прочих майянистов, чьими трудами была расшифрована письменность майя. Работая в Мексике, Долов неоднократно участвовал в мероприятиях, посвящённых научному и культурному сотрудничеству. Хотя Кнорозова за границу не выпускали, работы учёного активно использовались как доказательство превосходства советской научной школы. Наравне с космосом и мирным атомом.

Однажды Долову пришлось даже выступать в качестве основного докладчика на подобной конференции. И, готовясь к выступлению, он изучил много материалов как советских майянистов, так и зарубежных. Так что сейчас он был готов на память воспроизвести весьма подробный справочник по древнему языку.

— У тебя будет время убедиться в реальности этого знания и в его уникальности. Потрать часть своих возможностей от торговли на расчистку великой пирамиды Кукулькана в Чичен‑Ице. Сейчас она выглядит как холм, заросший деревьями. Лишь на его вершине ты увидишь каменное сооружение. Но, расчистив эту пирамиду, ты увидишь девять больших ступеней и длинные лестницы со всех сторон. Дважды в год — в дни весеннего и осеннего равноденствия — на северной стороне пирамиды ты сможешь увидеть удивительную иллюзию. Будто гигантская змея ползёт по пирамиде. В марте она ползёт вверх по ступеням к небу, а в сентябре — спускается вниз, к священному сеноту, в мир мёртвых. Вот такое я могу дать тебе пророчество.

Джон подумал и потребовал.

— Этого мало. Какие‑то тени. Теней вокруг много. Мы живём среди них. Это не убедительно.

Солано хмыкнул. Подумал несколько секунд и выдал второе «пророчество»:

— Найди рядом с местечком Паленке в провинции Чьяпас пирамиду, изнутри богато украшенную пиктограммами древнего языка майя. Расчисти её и увидишь на некоторых плитах пола круглые отметки. Эти плиты скрывают проход в погребальную камеру. Вскрой их. Ты найдёшь длинную каменную лестницу, уходящую круто вниз. Она забита камнями и землёй, и тебе придётся постараться, чтобы её раскопать. Спустившись и отворив треугольную каменную дверь, ты увидишь саркофаг правителя Пакаля. Когда коснёшься этой гробницы собственными пальцами, то вспомни о своём вопросе и ответь себе сам — откуда я мог это знать? Кто, кроме древнего бога‑учителя, мог указать тебе этот путь через меня, как посредника? И если ответишь правильно, то у тебя появится реальная возможность родиться заново.

Джон с силой потёр лицо и произнёс.

— А если не найду?

Солано улыбнулся.

— Найдёшь. Я тебе схему нарисую и укажу место, где искать.

— Мне надо подумать. Давайте пока закончим этот разговор.

* * *

Следующая встреча состоялась только через неделю. За это время Солано купил за пять долларов и передал Джону Кольту двухтомник «Путешествие по Центральной Америке, Чьяпасу и Юкатану». Точнее, он купил два экземпляра, но один оставил для себя. Ведь именно с этого бестселлера началась майянистика. В двадцатом веке это был бы раритет, а здесь свежая новинка, изданная в конце июня 1841 года.

Во‑вторых, Солано снова напряг память и извлёк из неё сборник притч, в своё время так поразивший Кураку Акулек. На этот раз текст был на английском, и вместо Виракочи везде фигурировал Кукулькан. Это было что‑то вроде идеологического камертона между возможным будущим культом Кукулькана и культом Виракочи.

Быстро закончив свой нарратив, он принялся извлекать из памяти словарь майянской письменности. И это отняло у него непропорционально много времени, из-за замысловатых пиктограмм.

«В такие моменты начинаешь ценить алфавитную азбуку», — мысленно чертыхался Солано, вырисовывая очередной замысловатый значок.

Попутно, отдыхая от этой интенсивной интеллектуальной деятельности, Солано решил сделать партию настоящей жевательной резинки. Нужен был реальный продукт для предметного разговора с семейством Кольтов. Люди там, как оказалось, очень непростые.

История жевательной резинки в США началась с сосновой смолы. Но заниматься такой ерундой Солано не собирался. Пока нет чикле, его заменит сок бразильской гевеи. Идеальная формула жевательной резинки отложилась в памяти Солано из полурекламного документального фильма компании Wrigley. Найдена она была в 1928 году, и с тех пор все производители придерживались одной и той же пропорции: 20 % каучука, 60 % сахара, 19 % кукурузного сиропа. И только один оставшийся процент, приходился на ароматизаторы.

Но Нью‑Йорк 1842 года не знал кукурузного сиропа. Никто даже не слышал о нём (2). Солано пожал плечами и решил использовать то, что было под рукой. На водяной бане он добавил в обыкновенный сахарный сироп тщательно отсортированный и промытый каучук и после долгого вымешивания получил однородную густую массу. Затем внёс аптечную мятную настойку и снова месил, пока масса остывала.

На листе пергамента, щедро присыпанном сахарной пудрой, он раскатал эту массу деревянной скалкой в тонкий пласт и нарезал его на привычные пластинки. За этим процессом с любопытством наблюдали Анна, но не вмешивалась.

Продукт получился молочно‑белым, с лёгким кремовым оттенком, напоминающий плотный мармелад или старую пастилу. Взяв пластинку в рот, Солано начал жевать и сразу получил мощный сахарный удар по рецепторам. На зубах похрустывали крупные кристаллы. Спустя какое‑то время проступила мята из спиртовой настойки, а по мере того как сахарный шквал стихал, подтягивалось тяжёлое ощущение чистой резины.

— Можно попробовать? — спросила Анна и, увидев утвердительный кивок, тоже положила пластинку в рот.

Через пару минут Солано начало казаться, что он жуёт сладкий резиновый шланг или медицинскую перчатку. Масса постепенно становилась всё более липкой и вязкой, а затем начала крошиться на мелкие комки. На этом моменте он выплюнул плоды своих экспериментов и задумался.

«Попаданческие книжные знания не гарантия успеха. Увы, — подумал он. — Но это не повод опускать руки».

Анна жевала гораздо дольше и сосредоточеннее.

— Сначала, конечно, очень вкусно. Но потом — сильно «не очень», — резюмировала она, выплюнула жвачку и принялась ногтем отскабливать с зубов остатки каучука.

— Если хочешь, чтобы эта конфета не налипала на зубы, — проворчала она, — добавь воска.

Решив прислушаться к совету, Солано прикупил пчелиного воска и приступил ко второй попытке. Теперь он работал вместе с Анной, доверяя её интуиции. Именно она посоветовала растопленные на водяной бане воск и каучук подержать вместе подольше: «Чтобы дать им пропитаться друг другом».

Далее всё шло по отработанной схеме.

На этот раз результат получился куда лучше. Пластинки не слипались, не крошились и, главное, перестали липнуть к зубам. Анна взяла кусочек, положила в рот и жевала минут десять.

— Теперь не прилипает. Но… — она поморщилась, — сахар быстро тает. Остаётся просто восковая резина с привкусом мяты. И через несколько минут начинает сушить рот.

Солано кивнул. Он ощутил то же самое. Воск решил проблему липкости, но не остановил кристаллизацию сахара и не удерживал влагу внутри массы. Жвачка работала, но жила слишком мало — две минуты максимум, после чего становилась неприятной. В сравнении с современными жвачками это было ничто. В двадцатом веке качественные пластинки держали вкус до получаса.

«Ну что же, — подумал он. — Впереди большое поле для экспериментов. Нужно как‑то добыть этот чёртов кукурузный сироп и сварить жвачку с ним. Не зря же он фигурирует как обязательный ингредиент».

* * *

Второй визит в гости к беглому убийце привёл к знакомству с юристом и даже бывшим конгрессменом Дадли Селденом. Он приходился родственником Кольтов по женской линии. А на суде был главным защитником Джона.

Весьма представительный пятидесятилетний мужчина с огромным сомнением выслушал официальную версию, по которой гадкому утёнку семейства Кольт следует ехать в близкую Мексику, а не в далёкий Парагвай. Но реальная жевательная резинка и красноречивые прогнозы Солано о непременном успехе этого дешёвого лакомства произвели на Селдона некоторое впечатление. Попробовав «экспериментальный вариант», он признал, что: «беднякам должно понравиться».

Приняв для себя какое‑то решение, ушлый юрист тут же начал выкручивать Солано руки и оформлять партнёрство официально. После долгого торга и споров будущая компания по производству жевательной резинки на четверть стала принадлежать Кэролайн Хеншоу, официальной вдове Джона. И, судя по блестящим глазам Сэмюэля Кольта, его такое решение очень забавляло и радовало (3).

Разговор закономерно перешёл и на подготовку к экспедиции в джунгли. От Солано тут же потребовали нести пропорциональные затраты, ибо предприятие перестало быть благотворительностью, а стало частью коммерческого проекта.

«Какая ушлая семейка! — удивлялся про себя Солано. — Этак я ещё и должен им останусь!»

Когда с планами и обязательствами было покончено, Солано снова остался наедине с Джоном. На этот раз от апатии и депрессии у беглого убийцы не осталось и следа. Он был оживлён и можно даже сказать возбуждён.

— Я долго думал над своей жизнью, сидя в тюрьме. Всю жизнь я искал, как заработать. Чем заняться. И все мои начинания меня разочаровывали. Это была жизнь лошади, которая выбирает, какую повозку тащить.

— Можно быть ещё и цирковой лошадью, — усмехнулся Солано, но Джон шутку не поддержал.

— В принципе смертный приговор, вынесенный мне судом, я считаю справедливым. Но я согласился на побег только для того, чтобы попробовать переродиться в другого человека. Перестать быть лошадью. И твоё странное предложение — это знак. Я возьмусь за это дело. Не знаю, чем всё кончится. Но это точно будет другая жизнь. Не жизнь в стаде.

— Ну что же. Я рад, что не ошибся в тебе. Да пребудет с тобой милость Кукулькана.

≡=

(1) К вопросу о многобожии в Ветхом Завете написано много. Можно почитать здесь например https://timurglazkov.livejournal.com/38356.html

(2) В 1842 году Томас Кингсфорд разработал метод получения кукурузного крахмала; первая фабрика по его производству открылась в 1844 году. Кукурузный сироп начал поступать в продажу в США примерно в 1860–1870-х годах.

Кукурузный сироп в формуле 1928 года — не просто подсластитель. Он выполняет три технологические функции. Глюкозные цепи сиропа мешают сахарозе собираться в крупные кристаллы. Удерживает влагу внутри массы, не давая ей сохнуть и ломаться. И делает каучук тягучим, а не упруго-ломким.

(3) Есть веские основания считать, что Кэролайн Хеншоу вышла замуж за Сэмюэля Кольта в Шотландии, когда Кольт встретил её в Европе, и что сын, которого она родила, был сыном Сэмюэля Кольта, а не Джона Кольта. Брак Джона с Кэролайн был способом узаконить её сына Сэмми.