Сразу после акции на Хэллоуин Солано начал увлечённо и со вкусом кошмарить Эблерса через газеты. Это было настолько просто, что голова кружилась от возможностей. Редакторы размещали практически любые статьи за не слишком высокий прайс. Никто никаким факт-чекингом не занимался. Даже документов не спрашивали. Анархия!

Параллельно он, наконец, познакомился с Альбертом Брисбейном, автором удивившей Солано протокоммунистической статьи. Проживал Брисбейн по адресу 75 Leonard Street — полчаса пешком по Бродвею от городской мэрии. Двухэтажный домик в этом приличном районе для среднего класса оказался настоящим «салоном» для всей передовой общественности Нью-Йорка (1).

Сам хозяин заведения был типичным кабинетным революционером. Высокий, подтянутый человек средних лет, с чуть взъерошенной бородой, живыми, умными глазами. Говорил он уверенно, и его речь всегда была переполнена отсылками к классической литературе, религиозным текстам и прочими цитатами безусловных авторитетов для нынешнего времени. Такой напор интеллектуального превосходства сбивал с толку, даже видавшего виды старого советского дипломата. Что уж говорить о простодушной молодёжи, собиравшейся у него в салоне.

Брисбейн видел смысл своей жизни в популяризации идей Франсуа Шарля Фурье — французского философа и главного представителя утопического социализма, о котором Солано практически ничего не знал, кроме факта, что такой действительно был.

Центральная идея этого философа состояла в том, что люди могут организовываться в небольшие производственные общины, фаланстеры, живущие по определённым «научным» правилам сочетания характеров, труда и удовольствий, где труд становится радостью, а жизнь — гармоничной и счастливой. Первые такие общины должны были стать примером, заставить других последовать их пути и постепенно превратить мир в сеть малых гармоничных коммун, заменивших хаотичный рынок и бездушные каменные джунгли городов.

Наивность этой идеи вызывала физическую боль у Солано, но он крепился и не пытался переубедить воодушевлённую общественность. У него за спиной не было авторитетного мёртвого философа, а у Брисбейна был. Солано просто вслушивался в разговоры и искал людей.

И однажды на одном собрании он такого человека нашёл.

В тот вечер зашла речь о техническом прогрессе. Хозяин салона сокрушался, что машины лишают вещи той части души, которую всегда передаёт ей мастер. И что фаланстеры могут и должны ограничивать использование машин как помеху гармоничной жизни общины. Публика вздыхала, кивала и поддакивала, кроме одного человека, даже по виду которого можно было сказать, что он имеет дело с техникой. Его выдавали руки со следами порезов и мозолей, — нехарактерная деталь для салонных посетителей.

Когда он заговорил, отрывистые фразы и очень твёрдое произношение окончаний слов сразу выдали его немецкое происхождение. Звали оратора Джон Адольфус Этцлер (2).

— Труд — не добродетель, господа, а ярмо! Это тяжкое бремя, которое Провидение возложило на человека, дабы изгнать его из Эдема и обречь на страдания. Истинный Рай — не в умеренности и не в ручном ремесле, как утверждаете вы, мистер Брисбейн, а в полном освобождении от унизительной необходимости проливать пот ради куска хлеба.

Заявление прозвучало весьма революционно и даже с вызовом к воле божьей. Это все в салоне мгновенно почувствовали. Воцарилась напряжённая тишина. А немец тем временем продолжал:

— Вы боитесь машину, будто она крадёт душу. Но смотреть надо иначе: паровой котёл, водяное колесо — это слуги. Мы должны заставить этих слуг работать. Когда плуг сам бороздит землю, когда жатва без труда собирается за считанные часы, когда вода поднимается в наш дом сама — что останется человеку?

Этцлер замер, поднял палец и обвёл глазами аудиторию.

— Время. Свобода. И именно они подлинное назначение рода человеческого. Не согбенная спина, не мозоли, а разум, стремящийся к звёздам, к искусству, к науке, к прекрасному. Машина не отнимает у нас человеческое — она возвращает его. Она снимает с нас ярмо необходимости и оставляет нам простор для творчества. Прогресс — вот единственный путь, способный вырвать человечество из вековой каторги и открыть ему врата к одухотворённой жизни.

В зале поднимается ропот. Кто-то откашливается, кто-то в сердцах стучит тростью о паркет.

— Свободное время? — фыркнул самый пожилой в компании господин, непроизвольно поправляя тесный накрахмаленный воротничок. — Простой человек без работы не станет поэтом, мистер Этцлер. Он напьётся до беспамятства, пустится в разгул или устроит смуту. Труд — вот что держит нравственность на плаву! Только труд. И вы сами признаёте, что он угоден Господу. Вы что, атеист?

Этот вопрос прозвучал так, что стало ясно: признание в атеизме здесь воспримут острее, чем признание в гомосексуализме.

— А вы, сударь, Мальтуза читали? — вступил другой, помоложе. — Почитайте, не пожалеете. Обилие хлеба и досуг — прямая дорога к перенаселению. Рты будут плодиться быстрее, чем колосья. Через поколение голод вновь постучится в двери, только ещё страшнее. Ваша «машина изобилия» обернётся голодными смертями.

Этцлер проигнорировал вопрос с религиозным подвохом и уцепился за тему голода.

— Вы мыслите пределами старых городов и истощённых полей, господа. Но мир огромен. Он способен прокормить десятки миллиардов людей. Пространства неосвоенных земель, лесов и равнин многократно превышают то, что мы уже отняли у природы под плуг и пастбище. Кроме того, прогресс способен вернуть плодородие полям за счёт удобрений и правильной агрокультуры. Так что страдания от голода — это жестокий инструмент власти, а не естественное состояние человечества. Как писал Роберт Оуэн в ответ вашему Мальтусу: среда формирует человека. Правящие классы сознательно держат рабочих в нужде и темноте, чтобы те не задавали вопросов. Измените среду — создадите достойного гражданина.

Слова Этцлера повисли в воздухе. Никому не хотелось полемизировать и ассоциировать себя с гнусными угнетателями. Брисбейн, до сих пор наблюдавший за дискуссией с лёгкой, почти отеческой улыбкой, сделал шаг и жестом сфокусировал внимание на себе.

— Господа, прошу умерить страсти. Мистер Этцлер прав в одном: человечество не обязано вечно кланяться земле, чтобы выжить. Но Фурье напоминал нам иное: машина не заменит характер, а лишь усилит его. Если в основе общины лежит жадность, паровой двигатель лишь ускорит порабощение. Если же в основе — согласие и взаимное притяжение талантов, то и самая простая лопата станет инструментом гармонии. Прогресс и нравственность должны идти в ногу, иначе одно превратится в оружие, а другое — в пустую молитву.

В зале послышался одобрительный шум. Брисбейн умел гасить конфликт, не подавляя его, а растворяя в более широкой формуле. Для салона этого было достаточно. Для Солано — нет. Он не сводил глаз с Этцлера и, улучив момент, вовлёк его в диалог.

— Я собираю группу единомышленников, — признался инженер. — Не кабинетных мечтателей, а людей дела. Мы отправимся туда, где много солнца, ветра и силы волн, и покажем на практике: как мои механизмы способны за один сезон превратить дикий тропический остров в цветущий уголок рая. Мы выбрали Тринидад. Если желаете присоединиться, буду рад.

Солано покачал головой.

— Если бы я верил в успех вашего начинания, то непременно бы присоединился. Но увы. Я предвижу неудачу.

Этцлер нахмурился, но Солано продолжал.

— Вы вообще бывали в тропиках? Вы знаете, как в них трудно выжить европейцу? Знаете ли вы, как воздействует нестерпимая жара? Известно ли вам, как ведёт себя даже простая механика под непрерывными атаками насекомых, растительности и влаги?

— Мы подготовимся к этому. Наша цель благородна, и трудности только возвысят нашу победу. Бессмысленно нас отговаривать!

— Я не отговариваю. Благородство ваших целей не подлежит сомнению. Но вот точку приложения сил я бы рекомендовал поменять. Что вы знаете о Парагвае?

«И вознёс он его на весьма высокую гору и показал все царства мира и славу их…»

Через несколько встреч и дискуссий Этцлер действительно согласился поменять локацию и вместе со своими единомышленниками основать колонию в Парагвае, при условии, что ему мешать не будут. Солано позаботился о формальностях, и официальный посланник республики Парагвай мистер Люк Крессол официально пообещал новой колонии невмешательство и поддержку. Ему это не стоило ровным счётом ничего. А республика могла заполучить несколько десятков светлых голов.

* * *

Ноябрь 1842 года в Нью-Йорке выдался очень холодным. Даже старожилы не помнили, чтобы в первых числах уже падал снег. Разумеется, он немедленно растаял, добавив грязи городским улицам, но белые кружевные льдинки однозначно предупредили южан, что: «Зима близко».

Анна тут же напомнила Солано об условиях их сделки и получила ещё один денежный транш, который вскоре превратился в сапожки, шапочки, пелерины и шубку. Постепенно обросли тёплыми вещами и все парагвайцы. Кто-то побогаче, как мистер Крессол и сеньор Лопес, а кто-то попроще, как гуарани.

Для индейцев Солано закупил совершенно одинаковые пальто из серого некрашеного сукна длиной почти до пят, с покроем, напоминавшим классическую русскую шинель. Что, в общем-то, и неудивительно. Эта форма была продиктована экономией ткани и простотой пошива.

Глядя на кутающихся в зимние вещи нью-йоркцев, Солано совсем уж было смирился с тем, что обещанная машина до ледостава не успеет, но к его огромной радости дурные предчувствия в кои-то веки не оправдались. Баржа прибыла пятого ноября и сразу же была отогнана к причальной стенке уже традиционного подрядчика — Allaire Works.

На этот раз заказ обсуждался намного дольше. Солано хотел получить несамоходный и непотопляемый понтон из железа. Но США пока ещё были слабы в железном кораблестроении. По крайней мере на Allaire Works опыта таких работ не было. Да и материалы пришлось бы заказывать в Англии. Собственная промышленность США листового металла производила мало и в основном для котлов или кровельной жести. На корпус судна пришлось бы заказывать листы специально.

В итоге, увидев предварительную калькуляцию расходов, Солано пришёл в ужас и решил ограничиться крепкой деревянной баржей. К счастью, с другими элементами системы трудностей не возникло. Всю конструкцию обещали изготовить к концу зимы.

* * *

Время за рутинными хлопотами летело быстро и вот наступило десятое ноября.

В назначенный час в одной из гостиных Астор-Хауса группа конкурирующих между собой каучуковых фабрикантов встретилась с двумя молодыми джентльменами. Почтенные господа с недоумением и некоторым недоверием взирали на двух лощёных молокососов. Но держали своё мнение при себе. Молодые люди выглядели достаточно состоятельными, чтобы их послушать.

Солано так и подмывало начать мероприятие классической фразой: «Господа, я собрал вас здесь, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие…» Но юмор был бы не понят. К тому же открывал собрание Говард.

— Джентльмены, рад вас видеть, — начал он вполне заурядно. — Это говорит о том, что вы люди вдумчивые и открытые для перемен и перспектив. А они таковы. Патент на вулканизацию делает ваши предприятия банкротами, если вы не войдёте в альянс с держателем патента. Эта перемена в вашем деле приведёт вас к небывалому финансовому успеху ценой потери самостоятельности.

Промышленники недовольно загудели. Но Говард поднял ладонь и повысил голос.

— Вас никто не грабит. Ваши предприятия останутся юридически самостоятельными, и вы будете по-прежнему управлять ими. Внешне для вашего окружения не изменится ровным счётом ничего.

Заводчики замолкли.

— Так в чём подвох-то? — не выдержал один из них.

— В том, что вы передаёте нам права на доверительное управление вашими предприятиями. В обмен вы получите долю в обществе, эквивалентную стоимости вашего завода, и будете получать долю прибыли пропорционально к общему капиталу общества. А как управляющие — ещё и оклад.

— И какова будет наша доля? — подал голос Чарльз Гудьир, хмуро молчавший до этого.

Его коллеги вопросительно уставились на Говарда.

— Совокупно все ваши предприятия мы оцениваем в двадцать пять процентов капитализации общества.

— Что⁈ — взорвался Гудьир. — Вы украли моё изобретение и теперь хотите всех заставить работать на вас даром? Вы обезумели. Я отказываюсь иметь с вами дело.

Говард покосился на Солано. Тот кивнул и встал.

— Мистер Гудьир, если вы изобретатель процесса вулканизации, ответьте мне на вопрос: при каком соотношении каучука и серы получается вот такой материал?

Он протянул Гудьиру чёрный полированный шар размером с бильярдный.

— Что это? — недоумённо всмотрелся в предмет неудачливый изобретатель. Он попытался его сжать. Потом постучал ногтем по твёрдой поверхности.

— Это эбонит, — ответил Солано. — В нашем патенте указано, как его получить, используя те же ингредиенты — каучук и серу. Если я украл у вас изобретение, то не могу знать больше вас. Расскажите обществу, как получить такой материал.

Гудьир растерянно обвёл глазами любопытствующих конкурентов. Кто-то аккуратно изъял шар из его пальцев и принялся рассматривать через пенсне.

— Вы слишком высокого о себе мнения, мистер Гудьир. Вы не допускаете мысли, что секрет, над которым вы так долго бились, мог быть открыт другими людьми. Примите поражение с достоинством. Ваша мануфактура и вы сами вполне впишетесь в распределённое производство резиновых изделий, которое мы планируем развернуть для всех участников. В нашем тресте не будет конкуренции. Мы будем монополистами. Каждый будет осваивать свою долю рынка: кто-то займётся резиновой обувью, кто-то станет делать шланги, кто-то — прорезиненные ткани и так далее. Трест обеспечит всех юридической защитой, рекламой, дешёвым сырьём и финансами на развитие. Вместе мы получим неизмеримо больше выгод, чем конкурируя и судясь.

Чарльз Гудьир упрямо тряхнул головой и гордо выпалил:

— Именно я изобретатель процесса. И я это докажу. До встречи в суде!

С этими словами он вышел из зала, хлопнув дверью.

Общество, проводив взглядом упрямого изобретателя, перевело внимание на Иеремию Говарда и «мистера Дебса».

— Каждый волен сам выбирать своё будущее, — пожал плечами Солано. — Мистер Гудьир предпочёл нищету и прозябание для себя и своей семьи. Есть желающие последовать за ним?

Желающих не нашлось.

* * *

Ещё когда первые парагвайские монеты начали исчезать в хранилищах Городского Банка Нью-Йорка, Солано написал Элли Уитни письмо с предложением приехать на встречу с уполномоченными лицами Парагвая и решить вопрос с заказом завода. Уитни явно не спешил, но тем не менее в середине ноября появился в гостиной особняка Халка с нужными бумагами.

Крессол и Лопес были заранее предупреждены Солано о предварительных договорённостях с оружейником и поэтому были готовы к такому коммерческому предложению. Но тем не менее масштабу проекта удивились.

— Не понимаю, зачем тратиться на целый завод по производству винтовок. Их в армию Парагвая нужно относительно небольшое количество, которое проще купить. Производить следует нормальные пехотные мушкеты с гладким стволом. Именно их надо много, и для этого строительство завода было бы оправданно.

Прокомментировал Крессол, разглядывая винтовку образца 1841 года, которую ещё никто не назвал «Миссисипи». Вместо Уитни ответил Солано.

— Переход всех армий мира на винтовки неизбежен. Миллионы старых мушкетов станут обузой для европейских и североамериканских арсеналов. Зачем нам идти этим путём. Скупой платит дважды. А предлагаемая модель оружия очень удачна. У неё отличный экспортный потенциал.

Крессол фыркнул.

— Экспортный! Да я сомневаюсь, что такое производство в принципе возможно развернуть в наших краях. Даже если железо появится своё, — сделал он оговорку, видя, как вскинулся Солано. — Но кто будет работать на всех этих сложных станках? Вчерашние земледельцы или сборщики матэ?

— Нет, разумеется, — усмехнулся Солано. — Мы с мистером Уитни предварительно договорились о следующем условии. Он собирает фабрику у себя в Коннектикуте. Но персонал нанимаем мы. Я предлагаю сделать упор на молодых неженатых ирландцах-католиках. Они по договору осваивают оборудование под руководством мастеров уважаемого мистера Уитни и потом отправляются в Парагвай вместе с заводом. Таким образом мы получим и предприятие, и сразу весь штат рабочих для него. А потом уже с течением времени начнём добавлять парагвайцев.

Крессол погладил свою бороду и согласился.

— Может сработать.

— А почему тут два этажа? — удивлённо ткнул пальцем в чертёж Лопес. — Одноэтажное здание проще же и дешевле. Разве не так?

Он уставился на Уитни, ожидая, пока Солано переведёт с испанского.

— Разумеется, дешевле, — согласился Элли. — Но проигрыш происходит в другом. Завод снабжается механической энергией от водяного колеса. И чем дальше придётся передавать её, тем больше потерь и тем дороже кинематическая схема. Два этажа завода с этой точки зрения оптимальны. На втором разместятся линии по изготовлению замков, а на первом — стволов и лож.

И таких вопросов и сомнений у глав делегации было много. Но дядюшка Лопес помнил тайну племянника и относился с серьёзностью к доводам о том, что: «в будущем так будут делать все развитые страны». Возможно это, а может и другие соображения убедили и Крессола.

В итоге разговор перешёл к конкретике. С помощью Иеремии Говарда составили договор с указанием ответственности и обязанности сторон, указанием сроков и порядка оплаты.

Уитни обязывался приступать к работе по созданию завода со дня получения транша в пятьдесят тысяч долларов. Срок на строительство завода был определён в один год, в течение которого должны были поступать ещё несколько выплат. Потом несколько месяцев на обучение персонала, деконструкцию и отправку. После чего Уитни получает остаток суммы и остаётся с деньгами, пустым зданием и богатым опытом.

Осталось только оплатить первый транш. И здесь казначей посольства, сеньор Франсиско де Паула Лопес умудрился простудиться и заболеть. Он лежал в своей спальне и страдал от высокой температуры. Солано напрягал свою память, но с удивлением выяснил, что в своей прошлой жизни предосудительно мало интересовался фармакопеей в частности и медициной вообще. Всегда рядом с ним были профессионалы, которые знали, что делать, и ему оставалось только следовать их указаниям. И вот теперь он не мог вспомнить ничего полезного. Даже того, как фирма Байер получала свой знаменитый аспирин.

Городской врач, бегло осмотрев больного, тут же прописал кровопускание и рвотные порошки, дабы изгнать болезнь из тела. Услышав эту ересь Солано тут же выпроводил уважаемого доктора и запретил домочадцам вспоминать о его визите. Такие методы скорее загнали бы пациента в гроб, нежели вылечили бы.

Выручили, как обычно, самые ранние — детские воспоминания. И основой процедуры стало обильное питьё с лимоном, мёдом и ромашкой. Позже, когда жар сменился удушающим кашлем в ход пошли и дыхание над картошкой, и растирания гусиным жиром, и даже самодельные горчичники.

Все обитатели особняка сочувствовали страдающему парагвайцу и пытались как-то ему помочь. Даже сдержанный англичанин неоднократно навещал Лопеса в течение дня.

Оставляя дядю в надёжных руках, Солано продолжал заниматься делами. Двадцатого ноября состоялась долгожданная встреча с Эблерсом всё в том же Астор-Хаусе. Бизнесмен явно был загнан в угол. Его язвительность и некоторая грубость проистекала из страха и понимания слабости своей позиции.

В пуританском Нью-Йорке репутация была изрядной ценностью. Перспектива замараться в газетном скандале вместе с покойным судьёй Уитли Эблерса пугала. Так что итог был предсказуем. Солано получил от него согласие на продажу актива. Домой Солано возвращался в приподнятом настроении.

Обладание собственной револьверной фабрикой открывало восхитительные перспективы. Он уже точно знал, что нужно улучшить в базовой модели, чтобы подтянуть сыроватые изделия мистера Кольта до уровня Кольт-Нэви. А может быть, плюнуть на Кольта и воспроизвести дизайн Ремингтона. Что куда прочнее и надёжнее.

Сладкие мечты попаданца развеялись от фразы Анны.

— Мистер Крессол пропал.

— Что? Как пропал?

— Я думаю, он сбежал, — нервно поджала она губы. — Вот читай. Я это нашла на его столе.

Листок бумаги содержал всего несколько строк:

'Господа,

Моё пребывание на службе Парагвая подошло к концу. Десятилетие, проведённое в вынужденном соседстве с вами, было достаточной жертвой с моей стороны. Полагаю, наши счёты закрыты. Будь проклят ваш Парагвай. И вы вместе с ним.

Люк Крессол'

1) Альберт Брисбейн (1809–1890) — американский социалист-утопист, писатель и публицист, ставший главным популяризатором идей французского мыслителя Шарля Фурье в Соединенных Штатах. В 1840-х годах он активно продвигал концепцию «фаланг» — кооперативных сельскохозяйственных коммун, основанных на принципах коллективного труда и общего быта в специальных зданиях-фаланстерах. Несмотря на его энергичные попытки создать сеть таких сообществ, большинство из них (включая знаменитую «Брук-Фарм», которую он реорганизовал в соответствии со своей идеологией) оказались недолговечными и просуществовали менее десяти лет.

2) Джон Адольфус Этцлер (1791– ок. 1846 ) — немецкий инженер и изобретатель, иммигрировавший в Соединенные Штаты в 1831 году с мечтой о создании технологической утопии. В начале 1840-х годов Этцлер и несколько десятков его наиболее преданных последователей планировали переехать в Южную Америку. В 1845 году более 250 человек отправились в Венесуэлу; однако колонию ждала грандиозная неудача. 15 человек погибли в течение пяти месяцев. Последовали ожесточенные взаимные обвинения. Этцлер выжил, но его дух был сломлен, и он исчез из летописей. https://en.wikipedia.org/wiki/John_Adolphus_Etzler