Когда всё слишком долго идёт хорошо — жди беды. Эту истину Николас ван Любберс за свою бурную жизнь усвоил накрепко. И к своему глубокому сожалению, опять оказался прав. Его одиссея, начавшаяся со сделки в Кальяо, шла гладко и прибыльно. Угнанная военная шхуна сменилась привычной неторопливой рабочей лошадкой. Новый судовладелец был адекватен и платил хорошо. Ван Любберс мог бы привезти домой почти тысячу песо. Отличный заработок за один сезон. Но видимо, не судьба.

Он наблюдал, как на горизонте из дымки появляются один за одним многочисленные паруса. Это не могло быть ничем иным, кроме аргентинского флота под командованием адмирала Брауна. Три корабля Гарибальди им были, конечно, не ровня.

С головной шхуны итальянца просигналили: «Идти к Монтевидео, прижимаясь к берегу». Сами кораблики начали нагло сближаться с аргентинцами в попытке отвлечь их от конвоя.

«Парагвай» шёл не один. Ещё четыре одномачтовых рыбацких посудины так же, как и он, везли беженцев из Энтре-Риос в столицу Уругвая.

Пока судно разгружалось в порту Консепсьон-дель-Уругвай, старый капитан узнал много нового о ходе этой гражданской войны. Высадка аргентинской армии в Галегуай привела к неудачному сражению и отступлению Союзной армии от города Парана. Тысячи испуганных горожан заполонили дороги на север, убегая от кровавых репрессий «Масорки», карательного органа диктатора Росаса. Да и обычные солдаты Буэнос-Айреса совершенно не ограничивали себя никакими нормами закона или морали. Росас обещал им эти земли, и они старательно очищали междуречье от прежних хозяев.

Новое генеральное сражение союзная армия Энтре-Риос, Уругвая и Парагвая дала уже на подступах к порту Консепсьон. В этот раз успех был на стороне союзников, и росистам пришлось отступить, но они не были разбиты и рассеяны. Боевые действия превратились в бесконечные кавалерийские манёвры и наскоки. Периодически в бой вступала пехота и артиллерия на цепочке земляных редутов, окруживших город.

Любберс иногда слышал отдалённую канонаду, пока из трюмов выгружали пушки и бочки с оружием. Кстати, из-за этого груза чуть не произошла ссора между командиром Парагвайского корпуса Хосе Доминго Лопесом и командующим армией Хосе Марией Пасом. Последний приказал весь груз конфисковать на нужды обороны города.

Парагваец, смирившись с тем, что ручное оружие пойдёт на срочное вооружение новых отрядов кавалерии и ополчения, тем не менее пошёл на принцип, и артиллерию отдавать отказывался наотрез. Пушки имели морские станки, и использовать их в полевых сражениях было нерационально. Кроме того, для новых пушек не было ни канониров, ни избытка пороха.

Генерал Пас настаивал, что при установке в редутах корабельные станки не будут недостатком, а могущество морских карронад на короткой дистанции во много раз превосходит полевые четырёхфунтовки.

Но компромисс был всё-таки найден. Из всего груза только десяток отправлялся на батареи, а остальное должно было проследовать в Парагвай. И дабы избежать риска перехвата, часть пути груз должен был проделать вверх по реке Уругвай.

Как там дальше сложилась судьба города и его защитников, Ван Любберс не знал. Его щедро загрузили экспортным товаром и уговорили принять на борт большую группу беженцев до Монтевидео.

Пятнадцатого октября вышли в обратный рейс небольшим караваном в сопровождении трёх боевых кораблей Уругвая — корвета «Конститусьон» под командованием Луиджи Де Агостини, шхуны «Прочида» и старой знакомой шхуны «Инти», на которой держал вымпел сам Гарибальди.

Вот на следующий день везение и покинуло старого капитана.

Флотилия адмирала Брауна вполне увлеклась погоней за уругвайцами, но у неё было достаточно кораблей, чтобы выделить парочку на захват конвоя. Теперь они нагоняли «Парагвай».

Тяжёлая грузовая шхуна не могла по-настоящему прижаться к берегу, как остальные рыбацкие кораблики. Капитан этот район не знал и мог ориентироваться только на лоцию. Так что ничего удивительного, что настигли в итоге его одного.

Выстрел из пушки и лёгшее впереди по курсу ядро заставили Любберса отдать команду опустить паруса.

«Авось обойдётся, — тяжело вздохнул он, мысленно расставаясь с деньгами. — Если что, у Штюбе одолжусь. Что-то же он за свои печки в Рио выручит».

* * *

Трёхлапые крючья впились в планширь корабля. Борта столкнулись через вывешенные кранцы. На борт шхуны поднялся офицер с обнажённой шпагой в руке в сопровождении солдат.

— Ба! Какая знакомая посудина, — было первым, что произнёс командир абордажников, оглядев надстройки и палубу. — Так. Так. Так. И кто же теперь ходит под парусами моего свояка?

Взгляд его упёрся в Николаса.

— Корабль конфискован! Груз тоже, — безапелляционно заявил офицер. — Что везли к мятежникам? Признавайтесь.

Офицер наставил шпагу на онемевшего от происходящего капитана.

— Э… Пассажиров и печки. Вы можете посмотреть наши судовые документы и коносаменты, — уклончиво ответил он, протягивая заранее приготовленный кожаный бювар. В документах об оружии не было ни слова. Так что он почти не врал.

— Печки? — Офицер расхохотался. — Вы меня за дурака держите, синьор? Вы наверняка провозили арсенал для предателей. А теперь помогаете этой сволочи уклониться от неминуемого возмездия.

Кончик шпаги описал полукруг, указывая на замершую у грот-мачты толпу беженцев. Люди сбились в кучу, как загнанные овцы. Кто-то тихо всхлипывал, закрывая лицо руками. Один старик опустился на колени и начал бормотать молитву. К нему начали присоединяться остальные.

— Офицер, — нахмурился Николас, чувствуя, как гнев начинает вытеснять страх. — Это мирные жители. Женщины, дети. Они просто плывут в другой порт. В чём их предательство?

— Молчать! — взревел офицер. Лицо его налилось багровой краснотой, жилы на шее вздулись. — Это отродье человеческое, готовое отдать нашу родину на разграбление европейским стервятникам! Это твари, мечтающие о рабской доле для всех свободных жителей Рио-де-ла-Платы! На них всех лежит коллективная печать мятежа!

Он размахивал шпагой, рассекая воздух со свистом.

— Наш Верховный Правитель повелел очистить землю от этой скверны! И я, вернейший его слуга, исполню этот священный долг! За борт! Всех за борт!

Команда прозвучала как выстрел. Солдаты, оскалившись в хищных ухмылках, ринулись на толпу. Послышался треск рвущейся ткани, женские визги, детский плач. Грубые руки хватали людей за волосы, за одежду, таща к борту.

— Вы что творите⁈ — Ван Любберс бросился вперёд, схватив офицера за плечо. — Прекратите немедленно! Это преступление против Бога и закона!

Офицер вырвал руку и нанёс хлёсткий удар плоскостью клинка. Удар пришёлся точно по виску. Ноги Любберса подкосились, и он рухнул на палубу, ударившись коленями. Кровь из рассечённой кожи каплями упала на палубные доски.

Капитан смотрел на алую лужицу и мысленно прощался со всеми, кого любил.

«Это в любом случае конец», — подумал капитан.

Он засунул руку за пазуху сюртука, туда, где оттягивал плечо в хитрой кобуре небольшой револьвер. Подарок от мистера Дебса. Рукоятка легла в ладонь. Большой палец взвёл курок, и спусковая скоба выдвинулась в готовности к выстрелу.

Пошатываясь, капитан поднялся с колен, сделал шаг, поднял руку и в упор выпалил в затылок размахивающего шпагой офицера. Брызги крови и мозгов полетели на абордажников из развороченной головы их командира. Безжизненное тело рухнуло на палубу лицом вперед, а голландец с непонятной, почти безумной улыбкой остался стоять с револьвером в руке.

В барабане было ещё четыре патрона, и капитан успел все их всадить в солдат, прежде чем абордажные тесаки обрушились на него, отправив в последний рейс.

* * *

— Вот зачем он начал стрелять… — всхлипывал Матео, единственный выживший с шхуны «Парагвай».

Его только что подняли из воды. Зубы моряка всё ещё отбивали мелкую дрожь, несмотря на укутывавшее его одеяло.

— Они там все обезумели. Солдаты начали убивать всех подряд. Я схватил первый попавшийся тюк и выбросился за борт. Я же плавать не умею совсем! А вокруг… люди кричали, молили о пощаде. И их тела летели в воду рядом со мной, как мешки с мукой. Я нырял, прятался под этим тюком, боялся, что по мне начнут палить с палубы. Но выстрелов не было. Потом на шхуне подняли паруса, и она ушла куда-то на юг. Видимо, в сторону Байреса.

Дрожащему от страха и холода морячку всучили в руку кружку, и он с благодарностью присосался к рому, разбавленному водой и соком апельсина.

Гарибальди хмуро осматривал воды, где недавно разыгралась трагедия, но следы её уже давно исчезли. Он слышал о зверствах «Масорки» — тайной полиции Росаса — на захваченных территориях. Но не ожидал, что это безумие уже заразило флот, превратив обычных матросов в палачей.

Морячок отдышался и продолжил рассказ.

— А потом… потом появились акулы. Они рвали тела тех, кто ещё барахтался на поверхности. Боже, какие были крики… Наверно, именно так кричат грешники в аду. Я молился, не переставая ни на секунду. И Господу было угодно отвести от меня этих ужасных тварей. Они плавали совсем рядом, я видел их плавники, но они не трогали меня. Воистину, это чудо господне! Я поклялся тогда: если останусь жить, то посвящу себя служению Всевышнему.

Гарибальди кивал, слушая сбивчивую речь, но в чудо он не верил. Просто мешок, который спас жизнь моряку, был набит корой кебрачо, и в воде она выделяла дубильные вещества, замаскировавшие запах человека и отпугнувшие акул.

«Инти» развернулся в сторону Монтевидео.

Гарибальди привычно следил за полосками на парусах, постоянно корректируя положение гафеля и кливеров. Эта уловка уже не раз спасала жизнь, позволяя выжать из ветра всё до последней крохи энергии.

«Надо будет написать этому Дебсу о случившемся», — подумал Гарибальди.

В какой-то степени он чувствовал себя виноватым, что так вышло. Шхуна действительно была конфискована у аргентинского владельца, и её захват закономерно привёл к потере судна и груза. Могло конечно при этом обойтись и без кровавых жертв среди экипажа и пассажиров, но судьбе было угодно иное.

* * *

Спустя десять дней Гарибальди сидел в обширной приёмной на первом этаже Кабильдо. Итальянец хотел пообщаться с президентом Фруктуосо Риверой по поводу усиления флота. Три его быстроходных, но слабых корабля уже ничего не могли противопоставить в прямом столкновении возросшей мощи аргентинского флота, в котором за последний год появилось несколько новых вымпелов.

Совещание, на котором собрались люди, принимающие решения в Уругвае, было удобным моментом, чтобы озвучить эту проблему. Гарибальди видел, как в зал заседаний прошли Мельчор Пачеко-и-Обес, министр обороны и правая рука Риверы, один из самых влиятельных людей в правительстве; министр иностранных дел Сантьяго Васкес; Хоакин Суарес, председатель Сената, и многие другие, типа Франсиско Баррето, отвечавшего за налоги и сборы.

Совещание длилось уже час. Гарибальди начал опасаться, что до сиесты его не вызовут. А после дневного отдыха вопрос по флоту может опять утонуть в водовороте отсрочек и препирательств между ведомствами.

Мимо пронёсся толстенький и обильно потеющий Баррето. Взгляд его был каким-то испуганным, а шаг неестественно торопливым. Ещё чуть-чуть, и он перешёл бы на бег.

«Живот прихватило, что ли?» — подумал Гарибальди, провожая его взглядом. И как только за фискалом захлопнулась дверь, раздался мощный взрыв.

Здание содрогнулось. С потолка посыпалась штукатурка, со второго этажа в холл вырвалось облако пыли, мусора и дыма. От неожиданности Гарибальди даже вздрогнул сначала. А потом ринулся наверх по усыпанным мусором ступеням.

Двери в зал были сорваны с петель. Внутри клубилось плотное облако дыма и извести. Кашляя и чихая, итальянец пошёл вперёд, вглядываясь в разрушения. Откуда-то раздавались стоны и хрипы. Стол, отброшенный взрывом в сторону окна, стоял на ребре, и из-под тяжёлой столешницы торчали чьи-то тела. Звуки раздавались именно отсюда. Тем, кто сидел со стороны взрыва, уже ничем помочь было нельзя.

Гарибальди навалился на столешницу и заставил её опуститься на поломанные ножки. Ветерок из выбитых окон немного развеял дымовую завесу, и стали видны тела на полу, вокруг которых расползались лужицы крови. Видимо, взрывное устройство было нашпиговано поражающими элементами и сработало как шрапнель.

Зажимая рану на животе ещё живого Хоакина Суареса, Гарибальди прислушался к звукам внизу. Там раздался выстрел, зазвенела сталь и послышались крики. Он разогнулся и взглянул в выбитый дверной проём. По лестнице, размахивая мачете, бежали какие-то босяки с белыми повязками на рукавах.

Меньше мгновения понадобилось Гарибальди, чтобы сообразить, что делать. Он выскочил на балкон, перевалился через кованые перила и, повиснув на руках, спрыгнул на землю. Спружинив при приземлении, он бегло осмотрел площадь перед Кабильдо и ринулся в сторону порта.

Улица Хункаль, которая вела к причалам, была прямая как стрела и открывала вид на происходящее в порту. А там высаживалась с лодок на берег большая группа разношёрстно одетых и вооружённых людей с белыми повязками на рукавах. Они организованно и целенаправленно разбегались по городу. Лодки оттолкнулись от берега и снова направились к двум кораблям под британским и голландским флагом, которые не могли из-за осадки подойти к пирсам. Очевидно было, что это они привезли десант. На палубе ещё толпился народ, ожидая возвращения шлюпок.

Навстречу Гарибальди бежала стайка мальчишек. Он остановил их окриком и жестом. И они, конечно же, подчинились. Знаменитого итальянца знал и уважал весь город.

— Срочно бегите по адресам моих людей, — скомандовал он детворе. — Передавайте, что в городе переворот. Ривера и его правительство убиты. На улицах бланкос. Всем срочно собраться в порту. Возможен бой с портеньос.

Осознав серьёзность ситуации, парни быстро разобрались, кто куда бежит, и прыснули в разные стороны. А сам Гарибальди продолжил путь. Его корабли были пришвартованы к пирсу, и он благодарил Бога, что у нападающих не нашлось толкового командира, который приказал бы их захватить.

«Почему молчат батареи? — мучил его вопрос. — Они что, не видят, что происходит?»

Спустя полчаса вторая партия десанта стала высаживаться на берег, спрыгивая в линию прибоя. Одновременно с этим из переулков стали появляться группы гарибальдийцев. На их глазах борт «Инти» окутался дымом, и картечь хлестнула по лодкам. Среди десанта воцарился хаос. Обозлённые солдаты, придя в себя, бросились в атаку на шхуны, но нарвались на второй выстрел из карронады в упор и атаку гарибальдийцев с фланга.

Закипела резня с преобладанием холодного оружия. Пистолеты у итальянцев после первого же залпа стали бесполезным грузом.

Тем не менее ярость и натиск помогли. Портеньос либо бежали, либо полегли на месте. Гарибальдийцы же преследовать врага не стали: среди них появились раненые, к тому же их стихией было море, а не уличные бои. В городе была цитадель, и там был немалый гарнизон. Они должны были справиться. А вот утопить купцов, которые высаживали нападающих, было достойной задачей.

С отплытием замешкались. Люди подбегали разрозненно. Некоторые со своими женщинами и какими-то пожитками.

Самый юный из команды уже устроился на макушке мачты и орал оттуда.

— Над батареей белый флаг вижу!

— А над Форталеса-дель-Серро? — нахмурившись, спросил Гарибальди, сам всматриваясь в крепость на противоположном берегу залива.

— Там ничего.

В этот момент раздался рокот. Борт «британского» купца заволокло белым дымом пушечного залпа. Прицел был взят высоко. Крупные пули усеяли отверстиями полощущийся по ветру парус шхуны и, к огромному горю всех, снесли с мачты юного сигнальщика. Его тело грохнулось на палубные доски, пробитое в нескольких местах.

«Дальней картечью выстрелили, — отметил про себя Гарибальди. — Если сейчас перейдут на книппели, я с рейда уже не уйду».

Парус наконец поставили, и шхуна начала набирать ход. К сожалению, канониры уже зарядили пушки бесполезной в морском бою картечью. Чтобы разрядить их, Гарибальди приказал открыть огонь, хоть высокий борт купцов и не позволял надеяться, что пули найдут жертву. Он рассчитывал на другое: что на Форталеса-дель-Серро наконец разберутся, кто тут враг, и откроют огонь.

И выстрелы с высокой горы действительно раздались, но не в сторону акватории, а в сторону океана. Там показались знакомые паруса и флаги аргентинского флота.

«Если городские батареи молчат, то скорее всего, они захвачены, — обыскивал Гарибальди своим острым взглядом укрепления на краю городской застройки. — А стало быть, портеньос могут относительно безопасно высаживать десант с океанского побережья. Там конечно камни и прибой сильный, зато с Форталеса-дель-Серро до них не достанут. Судя по всему, город падёт».

Придя к таким печальным выводам, он тем не менее усердно нашпиговывал купеческие корабли ядрами. Его действия повторяли «Конститусьон» и «Перейра». Тонущие «британец» и «голландец» вскоре подняли паруса и поспешили выброситься на берег. С их накренившихся палуб прямо на мелководье, посыпались солдаты, разбегаясь по улицам города.

«Хм… Кажется, я сделал только хуже», — подумал про себя Гарибальди и дал команду всем двигаться на выход из залива, который с каждой минутой грозил превратиться в ловушку.

Прижимаясь к северной части пролива, оставаясь под защитой батарей Форталеса-дель-Серро, кораблики выскочили на простор океана. Аргентинский флот не преследовал их, прикрывая высадку с ещё пяти крупных кораблей с десантом, среди которых Гарибальди с горечью заметил бывший «Парагвай».