По лужайке перед коттеджем судьи Уитни шествовал какой-то демон. Возможно, что сам Сатана в сопровождении своей чёрной свиты. Четыре твари со свиными рылами, клыками и клочковатой шерстью были похожи друг на друга. Спутница нечистого гордо несла высокий остроконечный колпак, как и положено ведьме, а её лицо было скрыто густой вуалью. Сам повелитель бездны имел вытянутый лысый бордово-красный череп с чёрными полосами и небольшими рогами, опоясывающими лысину наподобие короны. За его плечами при быстром шаге развевался чёрный плащ с кроваво-красным подбоем.
Большая чёрная карета, доставившая посланцев преисподней, медленно покатилась дальше по улице, не тревожа сон соседей ни стуком копыт, ни шуршанием колёс. Всё было бесшумно, как во сне. Шаги посланцев ада тоже скрадывались в ночном шорохе увядающей природы.
Поспешно просеменивший вперёд чёрт вытянул из-за пазухи маслёнку и капнул несколько капель на дверные петли. Затем он вложил в замочную скважину новенький ключ и повернул его. Дверь тихо отворилась.
Он с поклоном пропустил в дом повелителя и прошёл следом.
В руке владыки тьмы загорелся неяркий огонёк, осветив конусом света холл с массивной мебелью, стойками для зонтов, вешалками для шляп и прочей обстановкой, приличной для состоятельного американца. Огонёк переместился к двери слева от входа. Она оказалась не заперта, и все шестеро бесшумно прошли в кабинет судьи.
Ведьма тут же уселась в кресло хозяина дома и подняла вуаль, мешающую её обзору. Один из кабанолюдей выставил пред ней какой-то увесистый предмет. Ведьма щёлкнула чем-то — и перед ней высветился овал желтоватого света. Она поправила его направление и тотчас же принялась выдвигать ящики и просматривать бумаги, откладывая приглянувшиеся.
Остальные монстры проследовали дальше, в короткий коридор, соединяющий кабинет со спальней.
Старик мирно спал, одетый в пижаму и ночной колпак. Из-под кровати, рядом с тапочками, торчала ручка ночного горшка. Проснуться старику не дали.
Повелитель тьмы щёлкнул чем-то на своём широком поясе и хлопнул ладонями по плечу и макушке спящего. Судью на мгновение выгнуло дугой, и он обмяк — по-прежнему без сознания, но на этот раз объятия Морфея сменились жестоким параличом.
Не теряя времени, демон шагнул к гардеробному шкафу и стал выкидывать на кровать элементы судейского одеяния: мантию, парик, чулки, рубаху и отдельный накрахмаленный воротник. Его спутники неловко, ворочая безвольное тело, облачали судью как куклу.
Тем временем сам демон вернулся в кабинет и ловко закинул верёвку с петлёй на крюк большой люстры в центре просторного помещения. Её конец он привязал к кованому элементу каминного декора и, намотав верёвку на кулак, немного повисел, поджав ноги и убеждаясь в её прочности.
Когда он закончил, послышался шум. Это его слуги вчетвером, на покрывале, несли безвольное тело судьи. Руки парализованного задевали стенки и дверные косяки, словно пытаясь отсрочить неизбежное, но в этих движениях не было ни силы, ни воли.
Демон пододвинул стул под петлю, и черти водрузили туловище на этот постамент, придерживая его под мышки. Монстр ада накинул петлю на шею приговорённого, затянул её и выбрал слабину верёвки, намотав излишек на железный элемент камина несколько раз.
В этот момент глаза старика дрогнули. Он осоловело уставился на открывшееся перед ним зрелище. Ужас захлестнул его сознание, но ни закричать, ни дёрнуться он не успел. Стул стремительно ушёл из-под его ног, и тело рывком просело в затянувшейся петле.
Тихонько вскрикнула ведьма, но, смутившись, тут же отвела лицо от ужасного зрелища и уставилась на разложенные перед ней листы.
— Ты долго ещё? — спросил вождь тьмы.
Она мелко затрясла головой, но руки её не могли приступить к работе. При этом она невольно косилась на раскачивающееся перед ней, посреди кабинета, тело старика.
Демон глухо хмыкнул и встал так, чтобы заслонить собой повешенного. Это помогло — ведьмочка сосредоточилась на своей работе. Исписав ещё несколько листов черновика, она скомкала бумаги, сунула их в карман и резко выдохнула.
На сэндвич из двух листов и копирки начали ложиться строки старческого почерка с характерными косыми штрихами над некоторыми буквами. Когда лист оказался исписан, ведьма одним движением изобразила затейливую подпись покойного.
— Всё, — сказала она, забирая оригинал.
— Уходим, — скомандовал демон, и вся команда двинулась вслед за ним на выход.
Но стоило выйти в холл, как начала открываться дверь столовой, а на полу и стенах заплясал огонёк масляной лампы. Демон снял с пояса увесистый прямоугольник и шагнул вперёд. В тот момент, когда дверь распахнулась окончательно и слабое жёлтое пламя выхватило из темноты группу чудовищ, в руке демона засиял ослепительный свет и раздалось гудение.
Полный ужаса вскрик пожилой дамы почти совпал со звуком её падения на пол.
В холле потянуло сладковато-приторным запахом хлороформа. Демон выключил свой источник света, открыл флакон, смочил уголок чепца дамы и положил на лицо невольной свидетельнице, прежде чем та успела прийти в себя. Затем сунул флакон обратно за пояс.
— Быстро на выход. Сигнал карете.
Один из кабанолюдей вытащил из-под своего плаща какой-то свёрток и начал его расправлять, а второй ловко высек огонь кресалом и раздул трут. Скоро под большим бумажным куполом заплясал огонёк, и наполненный тёплым воздухом китайский фонарик устремился к тёмным, низким и слепым ко всему происходящему небесам.
Когда карета подъехала к воротам поместья, один из слуг Сатаны успел уже задвинуть засов изнутри и ловко перелезть через забор рядом с воротами. Вся группа нечести погрузилась в карету и растворилась в ночи так же бесшумно, как и появилась.
Анна комкала в руках свой остроконечный колпак и провожала взглядом летящий в небе фонарик. Рядом со шумом и тихой руганью стягивали свои резиновые маски соучастники преступления. Солано яростно чесал вспотевшую шевелюру. То же самое делали и его постоянные спутники — гаучо и кечуа.
— Как будто душа отлетает, — прошептала Анна, глядя на огонёк в небе.
Солано пригнулся к окну и посмотрел на это зрелище, такое необычное для этого времени и места.
— В принципе, неплохая традиция могла бы получиться, — улыбнулся он. — Но уж больно грустная. Гораздо красивее, когда люди запускают сотни таких фонариков на праздниках. В Китае так уже сотни лет делают.
— Ты был в Китае? — удивилась Анна.
— Нет. Читал.
По пути останавливались один раз, чтобы срезать с колёс резиновые шины и снять с лошадиных копыт «накопытники» из того же материала. Всё это, а также все демонические маски и ведьминскую шляпу положили на заранее припасённую охапку веток и подожгли. Чадный дым горящей резины полетел к небесам.
Гаучо охотно заменили на козлах Мордехая. Он был небольшой мастер в управлении гужевым транспортом. Так что с облегчением переместился в темноту кабины с высокого места возницы.
— Как прошло? — поинтересовался Розенблюм у босса.
— Как по нотам, — отозвался Солано. — Собаки так и не появились. Видимо, дрыхли, как и полагалось. Под конец нас видела экономка, но её не пришлось даже вырубать шокером. Сама без сознания рухнула.
— Хи-хи-хи, — посмеялся еврей. — Немудрено. Я бы, если бы вашу компанию увидел ночью и без предупреждения, не только бы обеспамятовал, но ещё и обделался бы со страха.
Солано улыбнулся в ответ и погладил Анну по голове.
— Это её заслуга. Если бы не её настойчивость, я не задумался бы над альтернативой силовому варианту. А так получилось просто чудесно. Даже если у нас был незамеченный свидетель, то его показаниям не поверит никто. Отличная мысль, милая.
Анна пожала плечами, принимая похвалы. Она вовсе не имела в виду выряжаться как порождения ада. Это была уже творческая переработка самого Солано. Тем не менее она себе в заслугу ставила жизнь экономки, и это девушку немного утешало.
С рассветом карета достигла Хобокена и встала в очередь на переправу через Гудзон. Ещё полтора часа — и она без следа растворилась на улицах Нью-Йорка.
Шериф сидел за столом покойного и морщил лоб: «Убийство это или самоубийство»?
Доктор, который на месте преступления появился первым, ибо жил рядом, уже тщательно осмотрел тело покойного. Он был уверен, что старик повесился сам.
— Странгуляционная борозда типичная, — комментировал врач, — идёт косо вверх к узлу. Она выше адамова яблока. Так что причиной смерти была именно эта петля.
Врач указал на верёвку, свисающую с люстры.
— Его могли сунуть в петлю и повесить, — возразил шериф.
— Тогда на теле остались бы следы фиксации или борьбы. Но я не нашёл никаких следов от верёвок или синяков, кроме старческих пигментных пятен. Сложно предположить, что мистер Уитли повесился бы без принуждения. Если бы сам этого не хотел.
И доктор кивнул на стол, где всё ещё лежал листок предсмертной записки, прикрытый от любопытствующих газетой. Шериф встал из-за стола и прошёлся по кабинету.
Ему не хватало аргументов для версии об убийстве, кроме двух — свидетельства экономки и исчезновения оригинала записки. Но свидетельство было абсолютно бесполезным. Кто угодно мог нарядиться нечистью. Вчера как раз ирландцы праздновали свой Хэллоуин, а по их поверьям в эту ночь нечисть проникает на землю. Некоторые рядятся в чудищ.
«Дурацкая традиция, — мысленно сплюнул шериф. — Понаехали тут…»
— Шеф, — вбежал его помощник, — там мэр приехал с господином Кольтом.
Служитель закона поспешил наружу, дабы продемонстрировать почтительность двум хозяевам города — публичному и теневому. Старики шагали по дорожке, о чём-то переговариваясь. Заметив шерифа, они небрежно ответили на его приветствие, и мэр сразу потребовал:
— Где записка? Показывай.
Они прошли в кабинет, и глава города уселся за стол и принялся читать. Текст гласил:
Я, Уильям Прескотт Уитни, находясь в полном здравии ума и твёрдой памяти, сим объявляю всем, кого оставляю на сём свете, что мерзости мои переполнили чашу терпения Всемогущего Господа, и Он в милости Своей призывает меня пред Высокий Суд Свой.
Не имея дерзости противиться воле Творца и Владыки всего видимого и невидимого, ухожу я к Престолу Его, терзаемый нестерпимыми муками раскаяния, кои на сём листе бумаги постараюсь хотя бы отчасти излить.
Жизнь моя, некогда посвящённая служению правосудию и высоким идеалам юности, давно свернула на стезю греха и порока, и к нынешним сединам моим я обратился в законченного злодея. Молитвы и стенания сотен душ, обиженных моим несправедливым судом, слёзы невинно осуждённых и стоны опороченных дев наконец достигли слуха Господня, и Он, в долготерпении Своём иссякшем, более не ждёт от меня покаяния.
Крайним моим злодеянием стала преступная несправедливость в деле ружейного завода Колта. Сообщники мои — Джон Эблерс и шериф города — также стоят под карающим мечом Господним, как и я. Но у них ещё есть шанс на истинное раскаяние, о чём смиренно молю их в сих строках. О том же молю своих высокопоставленных друзей, ибо к краю бездны стоят они гораздо ближе, нежели мнят.
Время моё истекло.
Прошу молиться о грешной душе моей, обречённой на вечные муки ада, ибо нет мне прощения во веки веков.
Живите со страхом Божиим в сердце вашем.
Уильям Прескотт Уитни.
Тридцать первого октября 1842 года.
Мэр прочитал текст и повертел в руках листок, прежде чем передать его Розуэллу Кольту.
— Это копия, — констатировал он. — Где оригинал?
Он уставился на шерифа.
Тот начал оправдываться:
— На столе никто ничего не трогал. Лежал только этот текст и лист копирки.
Мэр взял указанный лист угольной бумаги и посмотрел его на просвет. Там был виден тот же текст.
— Не морочьте мне голову. Кто украл оригинал? — повысил голос мэр. — Вы всех допросили?
— Да! И обыскали весь дом.
— Ищите лучше. Осмотрите всех до нижнего белья.
На плечо мэра легла рука с дорогим перстнем на пальце.
— Не кипятись. Шериф свою работу знает. Думай, как нам теперь подать эту смерть.
— Как — как… Самоубийство, разумеется. На почве пристрастия к алкоголю. Допился наш судья до белой горячки — и всё. И никаких записок не было. А если что-то в газетах появится, объявим фальшивкой и найдём того, кто оригинал украл. Из-под земли достанем.
Он стукнул по столу кулаком и смял копирку, испачкав пальцы.
Шила в мешке не утаишь. Смерть судьи быстро стала одной из популярных городских легенд Патерсона. Многие видели улетающий в небо огонёк. Экономка, конечно же, всем рассказывала о толпе чертей в доме. Да и слухи о тексте предсмертной записки гуляли от уха к уху, искажаясь и перевираясь многократно. Ибо мало кто читал её истинный текст.
Одним из них был Джон Эблерс.
На следующий день в своей почте он обнаружил анонимное отправление, в котором сухо и коротко оповещалось о самоубийстве судьи и о его последних словах. Новость Эблерса изрядно ошарашила. Уитли не производил впечатление человека, уставшего от жизни. А уж текст вообще за милю пах религиозным помешательством, чего за судьёй не наблюдалось.
Эблерс поторопился в Патерсон, чтобы узнать о происходящем побольше. Там в него, как клещ, вцепился шериф. Анонимное письмо он чуть ли не обнюхал и убежал с ним к мэру города. Вскоре и самого Эблерса призвали к градоначальнику.
— Двух мнений быть не может, — заявил мэр. — Это всё из-за вашей сделки по оружейному заводу началось. Шериф, что это за Дебс такой? Он же у тебя сидел несколько дней. Так?
— Да, шеф. Но я ещё не наводил о нём справки, — уклонился от ответа шериф. — Известно точно, что водит компанию с Сэмом Кольтом. Тот сам приезжал из Нью-Йорка вытаскивать Дебса из камеры. И ещё могу сказать, что дерётся он на славу.
— Узнай о нём всё. Выясни, кто его патрон. С кем он водится. Нам бы не вляпаться во что-то большее, — мэр побарабанил пальцами по столу. — Не дай бог он из демократов. Тут такая волна грязи может подняться, что многих смоет.
Мэр обратил внимание на Эблерса.
— Вы… — его палец почти упёрся в грудь делец, — делайте что хотите, но нам скандал не нужен. Я сейчас не только своё мнение говорю, но и мистера Розуэлла Кольта. Понятно?
Эблерс сглотнул и кивнул, соглашаясь.
Вышел он из кабинета вместе с шерифом.
— Дебс. Дебс. Дебс. Где-то я слышал эту фамилию, — бубнил вполголоса шериф. — Что-то в прессе было летом.
Он потёр виски, уставившись в пол.
— А! Вспомнил. — вскинулся он спустя минуту. — Юджин Дебс! Подъём со дна Гудзона затонувшего корабля. Он, кажется, изобрёл костюм для подводных работ. Вроде бы начальник Нью-Йоркской таможни теперь у него в лучших друзьях.
Шериф был доволен своей отличной памятью, а вот Эблерс несколько приуныл. У таинственного оппонента проступали контуры весомых внутригородских связей.
Через два дня на почту Эблерса пришло очередное анонимное письмо, в котором обнаружилась одинокая газетная страница. В ней некий человек из Хакенсака рассказывал свою историю о том, как судья Уитли в 1833 году разорил его бизнес своим решением в пользу мошенника, обманом завладевшего его товаром. Как выбирался этот человек из финансовой ямы, в которой оказался в одночасье, и как он был рад узнать, что справедливость, наконец, восторжествовала и сам дьявол явился по душу судьи.
Розыск информации в Нью-Йорке не принёс Эблерсу утешения. В городской управе Дебса запомнили как человека, выкупившего всё имущество обанкротившегося Майрона Стенли, а потом в одиночку убившего полдюжины налётчиков на пирсах. Конечно же, из пистолетов мистера Кольта.
После дополнительных изысканий выяснилось, что он к тому же иностранец, хоть и подавший уже заявление на натурализацию. Каким-то боком он входил в дипломатическую группу нашумевшего недавно Парагвая и вёл дела от её имени с мэром. За доллар секретарь ему шепнул, что мэр намерен этому Дебсу какие-то городские земли продать.
Из Патерсона от шерифа пришло письмо, что в штате Нью-Джерси недавно зарегистрирована компания General Locomotives, где Дебс числился учредителем в одном ряду с Мозесом Тейлором и Генри Койтом.
Пока Эблерс собирал и переваривал эту информацию, в газетах промелькнуло ещё две публикации, в которых авторы яростно бичевали несовершенства федерального закона о банкротстве от 1841 года. Ничего необычного вроде бы, но все примеры при этом брались именно из практики судьи Уитли, будто в стране больше ни одного другого вороватого судьи не осталось. И эти статьи также любезно присылал в почту Эблерсу некто неизвестный.
Почти одновременно с этими газетными публикациями пришло письмо от юридической фирмы «Грэм, Нойс и Вуд», в котором «владельца активов бывшей Patent Arms Manufacturing Company» официально уведомляли, что он не имеет права использовать в работе своего предприятия патенты мистера Сэмюэля Кольта. И с целью пресечения незаконного изготовления револьверов мистеру Эблерсу надлежит предоставить возможность для описи номеров всех хранящихся на предприятии деталей оружия. Дабы ограничить деятельность фирмы сборкой того количества револьверов, которое будет определяться числом этих деталей и не более.
Эблерс, разумеется, никого на предприятия допускать не собирался, но от письма издалека пахло бесконечными судебными тяжбами.
Где-то через две недели жена, вернувшаяся с благотворительной вечеринки, рассказала душераздирающую историю о девушке, которую обесчестил этот самый Уитли. Правда, было это двадцать лет назад, и девушка превратилась в уже вполне дородную даму, но сам факт, что ядовитая тема начала проникать даже в его семью, окончательно лишил бизнесмена спокойствия. Он написал на имя Дебса короткую записку:
'Мистеру Юджину Виктору Дебсу.
Прошу предоставить разъяснения относительно недавних публикаций в прессе, касающихся судебной практики покойного судьи Уитли, а также их возможной связи с вопросами владения активами бывшей Patent Arms Manufacturing Company. Готов встретиться в удобное для вас время.
С уважением, Джон Эблерс'
Встреча состоялась в роскошном ресторане Астор Хауса. По уговору никого кроме их двоих на встрече не было. Юджин Дебс выглядел точно так же, каким Эблерс запомнил его в зале суда.
— Мне приходят анонимные письма, — начал бизнесмен. — Это ваших рук дело. Чего вы добиваетесь?
— Хороший вопрос, — кивнул Дебс, отпивая глоток аперитива, который с поклоном поставил на стол официант. — Вы не позволили мне честно выкупить завод Кольта. И добиваюсь именно владения им. Это же очевидно.
— Я могу его вам продать, — кивнул Эблерс, удовлетворённый ответом. — Скажем, за пятьдесят тысяч.
Дебс изогнул бровь в изумлении.
— Вы в своём уме, Джон? Вы хотите закончить свою жизнь как судья?
— Вы мне угрожаете? — вскинулся бизнесмен.
— Что вы? — усмехнулся Дебс. — Просто старик Уитли был прав в своей предсмертной записке: что вы стоите под карающим мечом божественного правосудия. И оно вас настигнет, если вы не укоротите гордыню и не проявите смирение.
— Не морочьте мне голову. Я уверен, что судья эту записку не писал.
— Вы можете верить. Можете не верить. Но в газетах напишут то, что я им подскажу. Так что не сомневайтесь. Грязи на вашу персону выльется много.
— И чего вы этим добьётесь? — озлобился Эблерс, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться юнцу в горло.
— Если вы не примете моё предложение, активы перейдут к вашим наследникам. И я уверен, они проявят большую… гибкость в переговорах.
— Негодяй.
— От негодяя слышу, — улыбнулся Дебс и отсалютовал бокалом. — Ну так что? Перейдём к конструктивной части диалога или будем препираться вплоть до десерта?
Эблерс, стиснув челюсти, медленно выдохнул, косясь на официанта, расставляющего тарелки. Дебс любезно поблагодарил прислугу и принялся за заказанный французский сырный супчик. Эблерс тоже некоторое время поглощал пищу, крутя в голове варианты.
Можно было бы обратиться в городскую управу с жалобой. Но без доказательств это лишь слова. У Дебса репутация не хуже, и власти не станут вмешиваться в частный спор. Надавить на этого юнца нечем. Эблерс не смог разузнать ничего определённого о его делах. С Уотер-Стрит 244 его людей выставили без разговоров, а больше он о бизнесе и связях Дебса ничего не знал.
Ходить с охраной днём и ночью — идея дурная и весьма дорогостоящая. Да и вряд ли это остановит отморозка, который не побоялся отправить на тот свет окружного судью.
«А это ведь он его убил». По новому посмотрел на собеседника Эблерс.
— Хорошо. Сколько вы предлагаете?
— Шесть тысяч, — отвлёкся я от супа Дебс. — Всё честно.
— Я отдал больше, — возразил Эблерс. — Тысяча пошла сверх суммы в карман судьи.
— Это ваши потери, любезный, — пожал плечами Дебс, — меня они не интересуют. Я отдаю вам шесть тысяч, и весь завод переходит в мою собственность.
— Не получится. Я не владею зданием. Только оборудованием. Часть имущества я в тот же день оформил на Друнета. А это, к вашему сведению, человек самого Розуэлла Кольта.
— Вот как? — Удивился собеседник. — Какой жадный дедушка. Какую долю от шести тысяч составила недвижимость?
— Четверть.
— Понятно. Стало быть, моё предложение меняется. Я предлагаю вам четыре с половиной. С Кольтами я сам буду договариваться.
— Мне надо подумать.
— Это очень полезное занятие, — ехидно усмехнулся Дебс. — А чтобы вам думалось лучше, я ещё пяток газетных статей запущу. Мне тут много интересного рассказали, как судья победу тори в округе обеспечивал.
— Не смейте трогать тему политики. Вы чужак в нашей стране.
— Я без пяти лет полноценный американец. Так что я уже готовлюсь к вашей бурной политической жизни. Уверен, что демократы в Нью-Джерси будут в восторге от моих писем.
— Вас в Патерсоне сожрут с говном.
— Сначала вас. Вам же придётся объяснять боссам, что именно ваше ослиное упрямство подставило старших товарищей. А я всего лишь иду к своей цели. Это не возбраняется. Я не делаю ничего противозаконного. Пока…
Последнее слово прозвучало очень угрожающе.
Через неделю метаний и душевных страданий Эблерса сделка состоялась.
Он выторговал себе дополнительные или утешительные, пятьсот долларов и получил в итоге пять тысяч банковским драфтом Нью-Йоркского городского банка. В обмен он подписал очень замысловатый акт передачи прав, в котором был даже такой абзац:
«Передающая сторона освобождает и отказывается от всех претензий, известных или неизвестных, включая любые вопросы, связанные с процедурой банкротства, оценкой активов и решениями суда под председательством покойного судьи Джона Уитли».
С таким образом в конце ноября Солано стал законным владельцем бывшего завода Кольта. Предстояло вдохнуть в него вторую жизнь во славу Парагвая и Революции.