Город праздновал. Пять лет строительства, сорок одна миля водовода, пронзающего холмы, прочерчивающего каналами долины и пересекающего овраги виадуками. Миллионы долларов, собранных с налогоплательщиков, — и вот наконец чистая вода из округа Вестчестер пошла в Манхэттен. Никто сегодня не считал, сколько ушло на подряды, сколько — на политические услуги, а сколько просто исчезло без следа. Сегодня об этом не думали. Сегодня был праздник.

На площади перед мэрией, где ударил фонтан с кротонской водой, собрались тысячи людей. Политики произносили речи, оркестры играли, а над толпой, над морем цилиндров, чепцов и флагов, стоял шум, который не признавал ни протокола, ни режиссуры.

Джордж Фредерик Рут дирижировал хором Нью-Йоркского общества духовной музыки. Они уже исполнили специально написанную для этого праздника оду. Длинную, переполненную аллегориями и цитатами из классиков и библии (1). В общем, типичную для эпохи, но незапоминающуюся. Ей похлопали, но на бис не заказали. А вот «Парагвайская песня» исполнялась уже который раз.

Солано подошёл к центру мероприятий с опозданием. Его задержал довольный Иеремия Говард, который, наконец, получил на руки весь пакет документов по европейским патентам. Солано тоже ждал этого момента с нетерпением и сразу привёл в действие давно обдуманный план.

Уже сегодня к каждому производителю каучуковых изделий отправятся посылки, приготовленные давным-давно. Внутри — образцы: ленты, полосы, трубки, а также одна калоша или маленький сапог. Но главное — письмо. Уважаемые производители, — сообщалось в нём, — ваш бизнес под угрозой уничтожения, ибо появился держатель патента на новый материал. Для урегулирования отношений и всеобщего процветания всем надлежит быть в Нью-Йорке к 10 ноября. Проигнорировавшие второго шанса не получат.

Солано планировал создать первый в истории трест. По аналогии с керосиновым трестом Рокфеллера — тот тоже был вынужден преодолевать ограничения корпоративного права США XIX века, запрещавшие компаниям владеть активами за пределами своего штата.

В принципе, Солано мог сосредоточить всё производство в одном месте и соорудить что-то наподобие «Красного треугольника». Но у него был лютый дефицит кадров и не хватало времени всё контролировать. Он решил, что рациональнее использовать уже имеющиеся бизнесы, объединив их в единую компанию — с общим планом, финансами, закупками и системой рекламы. Практика покажет, сработает ли такой подход. Сам Солано был в этом не до конца уверен.

Юрист отправился рассылать письма, а Солано с Анной поехал к ратуше на церемонию. Город бурлил. Проехать можно было только по второстепенным улицам, ибо Бродвей был забит шествиями и митингами. Впрочем, приближаясь к ратуше, Солано впервые в этом мире попал в настоящую пробку. Дороги сузились из-за экипажей, брошенных на обочинах у парка. Пришлось вылезать из пролётки и идти. У фонтана он заметил Эдгара По и поспешил к нему, вежливо, но решительно проталкиваясь сквозь толпу. Дамы в своих широких юбках, накрахмаленных до состояния абажуров, занимали неадекватно много места.

Увидев Солано со спутницей, По сделал приятное лицо и сказал несколько галантных фраз. Но от внимания Солано не ускользнула его некоторая неуместная мрачность. В это время снова заиграли такты вступления «Парагвайской песни», и По посмурнел ещё больше.

— Что с тобой, Эдгар? — не выдержал Солано.

— Мною овладевает тягостное предчувствие, — наконец произнёс он негромко. — Эта песнь… она ввергнет мою страну в беду. В этом я не сомневаюсь.

Он повернулся к Солано, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль.

— Она лишает народ осторожности. Она заставляет рукоплескать авантюристам и милитаристам. Скажите мне, Дебс… вы этого добивались?

Солано владел лицом безупречно — и потому изобразил искреннее изумление.

— Друг мой, о чём вы? Песни не развязывают войны. Их развязывают люди. Даже не толпа, а считаная горстка тех, кто принимает решения. И эти люди — поверьте мне — находятся не под воздействием поэзии. Ими владеет магия золота, не более того.

По досадливо поморщился.

— Всё это, конечно, так, — сказал он сухо. — Однако у нас принято считаться с настроением народа. Вы, должно быть, заметили, что я не принадлежу к числу людей, склонных к преувеличенному оптимизму в отношении человеческой природы. Но нынешнее настроение изменится до такой степени, что я предвижу: последствия окажутся самыми плачевными. И никакие доводы рассудка не смогут… — он запнулся, подыскивая слово, — не смогут умерить то, что вы разожгли.

Солано пожал плечами, уклоняясь от дискуссии. Он именно этого и добивался. И был даже рад, что гениальный поэт тоже это видел. Лишь бы не попытался всё «исправить».

— Вам знакомо имя автора текста и музыки? — перевёл тему Солано.

— Ни малейшего представления.

— Я хочу вас немного озаботить, Эдгар. У этого Маригеллы есть повесть. Великолепная, на мой взгляд, вещь. И она прекрасно продастся — особенно после успеха песни. Не желаете издать?

По поднял бровь.

— Издать? Вы имеете в виду — в журнале или отдельным изданием?

— Лучше всего отдельной книгой. У меня есть права на заключение договора от имени автора.

— И где же сам автор?

— Путешествует.

— О чём рукопись?

Солано начал пересказывать сюжет и уже через минуту По, забыв о фонтане, о толпе, о недавней тревоге, подался вперёд. Его лицо, ещё недавно такое мрачное, переменилось: в нём появилось то особенное, почти хищное оживление. Это было лицо редактора, учуявшего рукопись, критика, приготовившегося судить, и читателя, захваченного историей.

— Так, стоп, — перебил он на середине. — Дальше не рассказывай. Стало быть, мальчик-нищий и принц… меняются местами? И никто не замечает подмены? Ни при дворе, ни в трущобах?

— Никто.

— Это сильно, — сказал По медленно. — Это очень сильно. Двойники, внешнее сходство, пропасть между состояниями, которую люди не видят, потому что не хотят видеть… В этом есть нечто от моих собственных опытов с двойничеством. Но у меня это всегда было историей ужаса. А здесь? (2)

— Здесь — приключение, — ответил Солано. — Почти без мистики.

— Жаль, — усмехнулся По. В усмешке его не было обиды, скорее профессиональное сожаление. — Но рынок любит приключения. Вы правы. Особенно после того успеха автора как поэта.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Я могу взять рукопись, — сказал он наконец. — Однако я ставлю условие.

— Какое?

— Я хочу видеть текст до того, как назову цену. И я буду править, если сочту нужным.

Солано улыбнулся.

«Вот это поворот! Эдгар По будет править Марка Твена. С удовольствием посмотрю на результат».

— Договорились, — он протянул ладонь.

По пожал её и сказал:

— Присылайте рукопись. Посмотрим.

В этот момент за их спинами снова заиграла «Парагвайская песня». По досадливо поморщился.

— И всё же, — бросил он, не глядя на Солано, — эта песнь… она опаснее, чем вы думаете.

Но голос его звучал уже не как голос пророка, а как голос человека, который знает, что его не услышат, и смирился с этим.

Через Рута Солано был представлен мэру Нью-Йорка Роберту Моррису как один из дарителей песни.

— Мистер Дебс, — мэр тряс его руку, не отпуская, — я хочу, чтобы вы знали: Нью-Йорк ценит друзей. И если вашей делегации что-то понадобится — любая помощь, любые услуги, какие только может предоставить город, — обращайтесь без колебаний.

Слова лились легко, как вода из нового водопровода. Мэру явно нравилось их произносить. Солано улыбнулся самой любезной из своих улыбок.

— Ваше превосходительство, вы очень добры. И, признаться, есть одна вещь…

Мэр чуть напрягся.

— Парагвайская миссия ищет место для постоянного представительства, — продолжил Солано, не отпуская руку чиновника. — Участок земли, желательно в респектабельной части города. Мы заметили, что казна города, должно быть, понесла немалые расходы на этом празднике, — он кивнул на фонтан, — и, возможно, готова рассмотреть приобретение… на взаимовыгодных условиях.

Он сделал паузу. Мэр молчал, переваривая.

— Разумеется, мы не рассчитываем на подарки, — добавил Солано. — Готовы платить. И, надеюсь, вы от лица города не откажете нам в справедливой цене.

Последнее слово сработало как ключ. Лицо мэра расплылось в улыбке, теперь уже не протокольной.

— Зайдите ко мне в офис через недельку, — сказал он, похлопывая Солано по плечу. — Обсудим. Уверен, найдём что-нибудь подходящее.

Они раскланялись. Эдгар По посмотрел на Солано.

— Вы решили пойти по пути Астора?

— Покупать землю в Нью-Йорке выгоднее, чем держать деньги в банке, — улыбнулся Солано. — Грех упускать такой случай.

По усмехнулся.

* * *

Праздник окончился, и в номере «Астор-Хауса» закипела работа. Уэбстер решил не откладывать в долгий ящик причитающийся ему бонус от Солано и вознамерился проработать торговый договор немедленно. Благо этому способствовало общее благорасположение общества, президента и прочих представителей власти.

На переговорах Солано исполнял роль синхронного переводчика для дяди, хотя говорил в основном Крессол. Он дисциплинированно озвучил тот проект договора, который был изложен в инструкции Карлоса Лопеса и который, как легко догадаться, составлен был попаданцем. В этом проекте «Максимум» значилось: полная юрисдикция Парагвая над любыми предприятиями и гражданскими лицами на его территории, долевое участие правительства во всех возможных предприятиях, ограничение мест проживания и свободы перемещения для иностранцев городами Итапуа и Пилар, запрет на миссионерскую и любую другую просветительскую деятельность.

Услышав о таких условиях, весёлое настроение Уэбстера куда-то немедленно улетучилось, и началась грызня за каждый пункт. Американская сторона давила как могла, периодически прибегая к угрозам сорвать переговоры. Но каждый раз Уэбстер вспоминал о причитающихся ему десяти тысячах долларов, и разговор возвращался в конструктивное русло.

В итоге договор стал выглядеть так, как было предусмотрено вариантом «Мидл».

Ограничения на проживание и перемещение практически целиком сохранились. На территории Итапуа и Пилар граждане США юридически находились в рамках своего права, а за границами этих городов юридический приоритет сохранялся у Парагвая. Единственное, что добавилось: любые правонарушения иностранцев разбираются с участием консула.

Две территории Парагвая становились свободными экономическими зонами, где участие иностранного капитала не обременялось контролем со стороны парагвайского правительства. Первая простиралась от реки Парагвай в сторону Анд и ограничивалась реками Пилькомайо и Бермехо — этакий вытянутый прямоугольник, густо покрытый дикими джунглями. Вторая охватывала собой всю провинцию Мисьонес, недавно аннексированную Парагваем. Чтобы не признавать факт аннексии в официальном документе, пошли на казуистическую формулировку, по которой экономическая свобода распространялась на «все парагвайские земли по левому берегу реки Парана». На остальной территории Парагвая предприятия могут быть только совместные.

В качестве уступки со своей стороны США соглашались на нулевые таможенные тарифы для продукции, произведённой в Парагвае американскими и совместными американо-парагвайскими фирмами. Что сразу делало выгодным, например, выращивание сахарного тростника, на который, вообще-то, стояла высокая заградительная пошлина.

«А почему бы Юджину Дебсу не стать гражданином США в таком случае? — пришла в голову Солано мысль, простимулированная этим пунктом договора. — Формально фирма будет американская, а по факту выгодоприобретатель будет один — Парагвай».

Солано усмехнулся своим мыслям:

«Ну, это если следовать формуле „Государство — это я“…»

Договор был согласован за три дня. Беспрецедентная скорость принятия решений по тем временам.

Уэбстер, удовлетворённый результатом, поставил под ним свою подпись. Теперь документу предстояло пройти заключение юридического комитета, затем слушания в Сенате, где каждый пункт могли разбирать заново, а после — подпись президента. Впрочем, госсекретарь заверил парагвайскую делегацию, что процедура будет «максимально ускорена». Сколько именно времени это займёт и какие дополнительные «комиссионные» потребуются — осталось за кадром, но тон, которым Уэбстер произнёс эти слова, не оставлял сомнений: дело решённое.

* * *

Через четыре дня после праздника открытия водопровода город имел возможность понаблюдать за ещё одним технологическим зрелищем. Сэмюэль Кольт демонстрировал нью-йоркцам и гостям города свою систему минирования акватории (3).

С точки зрения Солано, она была чрезвычайно переусложнена. По замыслу Кольта, два оператора с двух удалённых точек наводили визиры на судно-цель. Каждый визир соединял свою батарею с минным полем. Как только оба визира, следящих за кораблём противника, подавали питание на одну и ту же мину — происходил её подрыв.

Теоретически очень красиво. Но на современном уровне техники крайне ненадёжно, чего Кольт признавать не желал. Солано советовал Сэмюэлю ограничиться созданием неуправляемой якорной мины, взрывающейся от любого касания — классической для XX века конструкции со свинцовыми рожками. Но Кольт напирал на необходимость свободного судоходства по минному полю: дескать, так систему примут охотнее.

Споры не повлияли на выполнение заказа. Три мили многожильного и многопроволочного кабеля в резиновой изоляции и многослойной тканевой оболочке Солано для Кольта изготовил. Надо было бы из свинца делать, но у заказчика столько денег не было.

Демонстрация минного поля проходила практически в том же месте, где Солано не так давно ворочал по дну затонувший угольщик. Тот уже полностью вытащили на отмель острова Губернатора и разобрали на дрова.

Старая баржа, прозванная Кольтом «Вольта», вполне успешно взорвалась на потеху публики и под пристальными взглядами представителей флота США и капитанов британских судов. Так что некий эффект устрашения система уже дала, не будучи даже принятой на вооружение.

В тот же день Морзе, используя те же провода, изготовленные Солано, демонстрировал всем желающим телеграфную связь между Манхэттеном и островом Губернатора. К удовольствию Солано, самым любопытным зрителем оказался Мозес Тейлор. Видимо, давешние речи парагвайского агента о будущем телеграф-банкинга запали в душу сахарного магната.

* * *

Мордехай приехал в Нью-Йорк уже после всех этих событий. В тот же вечер, в офисе на Уотер-Стрит, состоялось совещание в узком кругу, на котором кроме Розенблюма и Солано присутствовал несколько смущённый темой беседы Иеремия Говард, а также гаучо и кечуа, для которых переводила Анна.

Говард пытался выпасть из обсуждения, понимая, что становится соучастником преступления, но Солано ему этого не позволил.

— Иеремия, ты же хочешь быть генеральным директором резинового треста, — сказал он ему, улыбаясь. — Ну так прими и риски, которые прилагаются к моим бизнесам. Или уходи, но я дел с тобой иметь не буду больше.

Солано не рисковал особо. Права на патенты Говард продал и влиять на будущее компаний, которые на почве этих патентов вырастут, не мог. Так что тот поколебался и выбрал путь рискованный, но в перспективе устланный золотом.

А вот у Розенблюма сомнений не было. За эти месяцы работы на «мистера Дебса» благосостояние его семьи уже резко выросло, и он сам приобрёл вид солидный и ухоженный. И он желал, чтобы так было и впредь.

— Я с собой взял двоих мальчиков, — начал Розенблюм. — Одного я сразу отправил в Хакенсак собирать слухи о прошлом судьи, а второго нацелил на проникновение в поместье. Увы, устроиться на работу к судье не вышло. Но Шимон на смешные деньги пристроился помощником садовника у соседа судьи. Так что некоторую информацию он уже добыл и по сей день продолжает наблюдать.

Уитли живёт один. Жена у него пять лет как умерла. Дочери вышли замуж, а сын прикупил земли в Теннесси и плантаторствует там. Кажется, табак выращивает. По слухам, нечестно нажитые средства отец как раз через сына превращает в землю. Это у них политика такая семейная.

Иеремия при этих словах одобрительно покачал головой. С его точки зрения, это было очень разумно.

— Он живёт в доме один? — удивился Солано.

— Нет конечно! — Розенблюм удивился такому предположению. — В коттедже проживают две семьи. Экономка с мужем — он же садовник — живут на втором этаже. Конюх с женой, которая работает кухаркой, и их дочь — горничная — живут во флигеле рядом с конюшней.

— Больше никого? А охрана?

— У судьи нет какой-то отдельной охраны. В город и обратно он перемещается на своей карете. Кучер роль охраны и выполняет. Садовник дом сторожит всё остальное время. По ночам двор охраняют две большие собаки. На дверях — замки английской фирмы «Чабб». Такие, что блокируются, если попытаться открыть неродным ключом. Считаются невзламываемыми. Это всё, что удалось выяснить.

— Садовник ночью осматривает территорию?

— Нет. По крайней мере, Шимка о таком не слышал. Собак считается достаточно. Они довольно злые.

— Понятно. Что с тёмными делишками судьи?

— Компромата много, но всё — на уровне слухов. «Все знают», но доказательств никаких.

— Мне не нужны доказательства, — перебил Солано. — Мне нужна грязь. Отвратительная. Гнусная. Мерзкая. Такая, чтобы любой, кто прочтёт, ужаснулся моральной бездне, в которой пребывал покойный. Что там?

Мордехай прокашлялся.

— В бытность судьёй в Хакенсаке, когда судья был помоложе, он неоднократно склонял юных и невинных девушек к близости. В основном родственниц лиц, попавших в жернова судебной системы.

Анну передёрнуло, когда она переводила эту фразу на испанский.

— Но это что касается его личных грехов. Деньги он, конечно, вымогал у мужчин. Есть несколько эпизодов из Хакенсака. Но вас, мистер Дебс, скорее всего, интересует Патерсон. Так?

— Разумеется.

— Ну так вот. Ваш случай совершенно типичен для Патерсона. Здесь при Уитли ещё ни одно дело о банкротстве не было рассмотрено честно. Уитли назначает одних и тех же управляющих на все предприятия-банкроты. И все они оформляют заниженные оценки стоимости активов. Потом следует такой же фиктивный аукцион. Эту схему называют «свой человек». Есть и другие схемы. Например «любимчик». По закону, если должник перед банкротством отдал долги одному кредитору, эта сделка должна быть аннулирована, а деньги возвращены в «общий котёл» для раздела на всех. Но Уитли легко может отказаться аннулировать выплату, и «любимчик» остаётся с деньгами и, разумеется, делится с судьёй.

Говард хмыкнул от удивления, но промолчал.

— Иногда банкроты совершают фиктивную продажу имущества, чтобы кредиторы не могли его забрать, — продолжал Мордехай Розенблюм. — Суд по идее должен вернуть это имущество обратно в конкурсную массу. Но если с судьёй договориться, то имущество остаётся в руках банкрота, кредиторы не могут до него добраться. А Уитли получает свою долю. И самое банальное — это затягивание дела. Если подмазать судью, то он может до бесконечности переносить заседания и тянуть время. На все эти грязные приёмы у меня есть конкретные примеры. Но повторюсь: без надёжных улик и доказательств. Только слова людей, потерявших свои деньги на таких схемах.

— Мне этого достаточно, — улыбнулся Солано. — Что с образцом почерка?

— Увы, — развёл руками Розенблюм. — У меня есть две бумаги с его подписью. Но сами тексты пишут секретари и прочие работники канцелярии. Возможно, личные письма содержат то, что вам надо, но я не имел возможности до них добраться.

— А вот это, конечно, скверно, — нахмурился Солано.

— Дорогой, а зачем тебе почерк судьи? — спросила Анна, интуитивно чувствуя, что её это касается напрямую.

— Мне нужна предсмертная записка Уитли, — раскрыл Солано часть своего замысла перед собравшимися. — Он должен уйти в мир иной, раскаявшись в содеянном и перечислив всех, кто грешен так же, как и он сам. Разумеется, там будет и Эблерс.

— Это, конечно, станет бомбой для газетчиков, но разве это как-то поможет вернуть завод Кольта? — усомнился Говард.

— Если станет бомбой — то не поможет. Но вот если это письмо будет висеть над Эблерсом как дамоклов меч, то он станет куда сговорчивее.

— Шантаж, — нахмурился Говард.

— Он самый, — усмехнулся Солано. — И не только Эблерса, а всего бомонда Патерсона. На столе у покойного найдут копию предсмертной записки и несколько копировальных бумаг. Оригинал исчезнет. Но нигде не всплывёт. Как вы думаете, Иеремия, будет ли следствие по делу смерти судьи? Или власти постараются историю замять?

Говард погрузился в размышления.

— Официально смерть, скорее всего, призна́ют самоубийством, — наконец выдал он итог своих размышлений. — Но на уровне частного расследования искать будут. У судьи наверняка есть влиятельные друзья. И с виновником могут разобраться вне юридического поля.

— Тогда письмо попадёт в прессу, — улыбнулся Солано.

— Объявят фальшивкой.

— Журналисты будут проверять, и факты из раскаяния судьи подтвердятся. Разве это друзьям судьи нужно?

Говард пожал плечами.

— Мы вступаем на поле предположений. Никто не знает, как отреагируют люди, облечённые властью и связанные нечистыми поступками.

— Ну а что ты предлагаешь?

— Уберите из письма всех, кроме Эблерса. Тогда друзья судьи не будут тревожиться за себя. А на Эблерса им, скорее всего, наплевать.

— Но это будет выглядеть неправдоподобно.

— Зато для вас, мистер Дебс, менее рискованно.

Солано поскрёб подбородок и согласился.

— Вы правы Иеремия. Действительно. Зачем умножать число недоброжелателей. Но остаётся проблема с образцом рукописи. Без готового письма мы не можем идти на дело.

— Почему? — подала голос Анна. — Я могу пойти с тобой и написать его прямо в кабинете судьи. Там наверняка будут нужные бумаги.

Солано уставился на неё — как Пигмалион на Галатею.

— Это опасно.

— Рядом с тобой — нет.

Мордехай расплылся в улыбке умиления, а Говард, наоборот, округлил глаза от изумления.

— Всё может пойти не по плану, — продолжил аргументировать Солано. — Я, конечно, рассчитываю на бесшумное проникновение и акцию. Но могут появиться свидетели. И ты наверняка понимаешь, чем это кончится.

Анна пожала плечами.

— Ну, такова судьба. Никто не в силах её избежать.

— Фаталистка, — усмехнулся Солано и побарабанил пальцами по столу. — Но это действительно всё упрощает. Надо только тихо проникнуть в дом и потом тихо уйти, не оставив явных следов.

— А как с собаками быть? — спросил Фелипе, который, вообще-то, собак не любил.

— Мясо, пропитанное лауданумом, их усыпит на несколько часов.

— А в дом как проникнуть, если он заперт? И куда там идти?

Вместо ответа Солано обратился к Розенблюму:

— Мордехай, у тебя есть план дома?

— Увы, — развёл руками еврей. — Я сам был в этом коттедже. Представился коммивояжёром и предлагал экономке наши вешалки. У меня их, кстати, купили. Но осмотреть весь дом я не мог. Так что не могу нарисовать схему далее гостиной.

— Возвращайся в Патерсон и постарайся разыскать кого-то из рабочих, кто строил дом или делал ремонт в этом особняке. А твой Шимон пусть попробует подкатить к дочери конюха.

— Он слишком юн для этого, — усмехнулся Розенблюм. — У меня есть другой юноша для такой роли.

Солано отмахнулся, давая понять, что не ограничивает инициативу исполнителя.

— Дорогой, если хочешь, я наведаюсь в гости к судье, — предложила Анна. — Мистер Говард придумает благопристойный повод для девушки, как я, искать консультации у старого судьи. И я думаю, что смогу получше рассмотреть дом.

Солано вопросительно посмотрел на юриста. Тот, немного скривившись, кивнул:

— Разумеется. Правдоподобный повод я придумаю. Но, миссис Акселер, кажется, воспринимает это как развлечение.

Анна фыркнула, но не ответила. А Солано просто принял этот вариант разведки как быстрый и эффективный.

— Если случится оказия, — задумчиво предложил он, — сделай слепок с ключей. Я дам тебе инструмент для этого.

Рецепт пластилина ничего сложного из себя не представлял, но в этом времени был пока неизвестен.

1) Текст «Кротонской оды» здесь: https://author.today/post/818786

2) William Wilson (1839) — рассказ По о двойнике, одна из классических обработок темы доппельгангера в мировой литературе.

3) О минном направлении деятельности Кольта можно почитать у меня в блоге https://author.today/post/792530