Встревоженные соратники встречали Солано в Нью-Йорке с присущей латиноамериканцам темпераментностью. Дядя Лопес был готов в любую минуту рвануть в Патерсон тряся дипломатическими документами. Рамирес уже прикинул, что двадцати четырёх гуарани ему вполне хватит, чтобы с боем освободить заключённого, при отступлении разнести ополчение штата Нью-Джерси и уплыть на захваченном корабле. Правда, последний пункт он проработал плохо, в чём с горечью и признался. Анна просто места себе не находила от переживаний. Остальные, включая Крессола и Тейлора, держались спокойнее: профессиональные навыки Говарда не вызывали у них сомнений, и каждый занимался своим делом.

Разумеется, в связи с возвращением «мистера Дебса» сам собой начал организовываться праздник, но для начала виновник переполоха потребовал бадью с горячей водой, чтобы смыть с себя грязь и усталость. Тут-то он и попал в заботливые руки Анны.

Стоило ему раздеться, как девушка ахнула. Прощальный привет от судьи Уитли уже успел налиться синевой и выделялся даже на смуглой от постоянного загара коже.

«И тут она омыла его раны своими слезами, — мысленно прокомментировал ситуацию Солано. — Впрочем, приятно. Э… Не надо там натирать…»

К празднику они немного опоздали, ибо Анна была тверда в намерении компенсировать тяготы и лишения, выпавшие на долю любовника. Впрочем, и без них уже начали.

* * *

В лаборатории на Уотер-Стрит всё шло своим чередом. В столярной мастерской на первом этаже вовсю работали уже шестеро немцев. Процесс был отлажен до автоматизма: заготовки, клей, морилка, крючки, лак, упаковка. Спрос, вопреки опасениям Солано, не думал насыщаться. Мода на новый способ хранения одежды, которую неустанно подогревала реклама Мордехая, привлекала всё новых клиентов. Разумеется, тут же объявились подражатели и принялись сбивать цены. Рыночек правил бал!

Мордехай ответил листовками: покупателям предлагался широкий ассортимент — на любой вкус, вплоть до вешалок для детской одежды. Цены Мордехай держал выше, чем у конкурентов, но на продажах это пока не сказывалось.

За время отсутствия «мистера Дебса» слесаря провели плановый ремонт паровой машины. Солано оставил деньги на это и на привлечение специалистов из Allaire Iron Works, чтобы правильно перезалить подшипники. С этого же завода поступил второй экземпляр деталей для двигателя постоянного тока. Солано решил иметь их два: один — на низкое напряжение и большие токи, а второй — высоковольтный. Для будущих экспериментов с лампами нужны были оба параметра.

Гуарани продолжали усердно заниматься азбукой. Солано, опираясь на огромную базу знаний в своей голове, построил обучение на принципах, по которым учили советских дошкольников. Сначала изучалась группа букв, наиболее частотных для языка. Тому, кто знаком с таким понятием из криптографии, как частотный анализ, должно быть, сразу понятно, что это за группа и насколько много слов она закрывает в переписке.

Десять символов были базой, к которой по мере усвоения материала постепенно добавлялись всё более редкие буквы. Высокий уровень внутренней мотивации творил чудеса, и половина группы уже уверенно, хоть и медленно, могла записывать полноценные тексты на своём родном языке. Причём среди наиболее преуспевающих учеников была, конечно же, Анна. Ей недоставало лишь словарного запаса. Но и с имеющимся она включилась в методическую работу и писала под диктовку Рамиреса тексты для проверки навыков работы с телеграфным аппаратом.

Азбуку Морзе индейцам приходилось учить одновременно с обычной азбукой. И здесь тоже первыми шли те же десять символов — самых коротких и простых. Именно так, к слову, азбука Морзе и была составлена в реальности.

Для обучения на практике организовали два кабинета. В одном стояло двенадцать ключей, в другом на столах лежало двенадцать головных телефонов с классическими угольными динамиками, сделанными руками самих гуарани под контролем Солано. Сменяя друг друга, группы учеников передавали телеграммы на гуарани, обучаясь и работе с ключом, и приёму текста на слух. В конце дня они сдавали зачёт сеньору Рамиресу, который с важным видом засекал начало и конец передачи по секундомеру. Правильность фиксировал первый в мире печатающий телеграфный аппарат, стоя́щий тут же, в экзаменаторской. Само собой, аппарат тоже сделали подопечные под руководством Солано и при поддержке слесарей.

Скорость передачи и количество ошибок влияли на рейтинг успеваемости ученика. Солано, не стесняясь, применил все доступные ему методы стимуляции прогресса, в том числе и эффект соревновательности. Для этого в коридоре повесили стенд, где все ученики были прописаны в таблице успеваемости, а отличившихся ждала награда.

Но не только успехи в грамматике, арифметике и телеграфии влияли на показатели. Учитывались и успехи в изготовлении базовых радиоэлементов, и уровень овладения ремеслом стеклодува. Причём последнее определялось независимыми экспертами.

Раз в неделю Рамирес давал тему поделки. Сначала это были стаканчики и бокалы, потом сосуды посложнее, а затем дошло и до фигур из стекла. Гуарани делали посильные «шедевры», а их потом оценивали немецкие мастеровые, слесаря и прочие посетители лаборатории на Уотер-Стрит.

Но всё это было лишь средством для того, чтобы Солано смог сделать осознанную выборку из двадцати четырёх человек. Единая группа в итоге расслоилась. Кто-то оказался слишком нетерпелив для работы с тонкими проволочками, у кого-то явно не хватало мелкой моторики пальцев. Так что для радиомодельного кружка осталось пятеро.

Со стеклом могли работать практически все, но трое делали это с особым вдохновением. И это тоже было отмечено.

Была и группа «борзописцев», которые почти на уровне Анны овладевали грамотой гуарани. Парочка как раз не входила в группу радиоконструкторов и не слишком любила возиться с горном и раскалённым стеклом. Так что они вскоре стали писарями при Рамиресе и Солано.

И разумеется, все без исключения тренировались в телеграфии. Тут Солано добивался автоматизма вне зависимости от склонностей. У него слишком мала была кадровая база, а планов — много.

После возвращения из Патерсона загорелись первые трубки Гейслера, изготовленные руками учеников-гуарани. Часть пути к радиолампе была уже преодолена. Они научились впаивать платиновые проволочки в стекло, откачивать воздух ртутно-капельным насосом и ловко запечатывать откачные трубки тонким пламенем ручной спиртовой горелки. Разумеется, под рукой был городской газ, но Солано готовил их к работе в условиях полной автономности. Спирт или скипидар они могли раздобыть где угодно. Ртуть и стекло — тоже. Так что, по плану Солано, будущие радисты смогут не только передавать телеграммы, но и ремонтировать собственное оборудование.

Даже если для этого придётся делать ртутно-вакуумный насос в полевых условиях, им всё равно будет проще, чем самому Солано. У них хотя бы уже будут проградуированные приборы и эталоны величин. А Солано пришлось всё это создавать на коленке, беспощадно напрягая память и периодически вознося благодарность Виракоче.

Взять хотя бы такую величину, как «ом». Мог бы обычный человек без посторонней помощи раскопать в глубинах памяти эпизод из пионерского детства, в котором он лишь по диагонали пробежал глазами заметку об истории электротехники? Даже не читал, ибо тема казалась скучной. Но именно на той странице, мимлетно мелькнувшей перед глазами юного Ивана Долова, нынешний Солано Лопес увидел то, что ему было нужно.

Первый эталон сопротивления ввёл в 1860 году Вернер фон Сименс. Подражая французской метрической системе, он принял за единицу сопротивление проводника из чистой ртути сечением в один квадратный миллиметр и длиной в один метр при нулевой температуре. Однако учёное сообщество не согласились с таким утилитарным подходом и стало вычислять, чему же должен быть равен «идеальный ом», используя для этого другие физические величины, где метрическая система уже устоялась.

Вебер вращал катушку в магнитном поле, вычисляя сопротивление через скорость вращения, размеры катушки и отклонение магнитной стрелки. Джоуль измерял, сколько тепла выделяет ток в проводнике, оценивая тепло в калориях через механический эквивалент, а ток — через магнитное действие. Кирхгоф наблюдал, как быстро затухают колебания тока в контуре.

В результате Конгресс 1884 года пришёл к выводу, что «идеальный теоретический ом» соответствует ртутному столбу длиной не в один метр, а на шесть сантиметров больше. В 1893 году внесли ещё небольшую поправку и уточнили массу ртути. С тех пор «Международный ом» был принят как сопротивление столба ртути массой 14,4521 г, сечением 1 мм², длиной 106,3 см при температуре тающего льда.

Пионеру Ване вся эта история была даром не нужна. Он намеревался собственноручно спаять радиоприёмник и, не задумываясь, пользовался готовыми наборами элементов. А Солано вынужден был воспроизводить этот самый эталон. Ибо только так вся база знаний в его голове становилась актуальной.

Но получилось слегка «колхозно». Тарированной трубочки сечением в миллиметр он получить не мог, поэтому выдавил в бруске парафина канавку с помощью проволоки и залил её эталонным объемом чистой ртути (очистку пришлось отдельно оплачивать). К ртути подводились платиновые контакты на нужном расстоянии. Вся эта конструкция герметично закрывалась вторым куском парафина и погружалась в ванну с колотым льдом. Через час термостатирования Солано имел эталонный ом. И уже на его основе наделал кучу других — из материалов более привычных, неточных и некапризных (1).

С эквивалентом вольта оказалось проще. Гальванический элемент Даниэля, где отрицательный электрод — это цинк в растворе сульфата цинка, а положительный — медь в растворе сульфата меди, всегда выдавал 1,1 вольта. И это не зависело ни от чего, кроме химической чистоты исходных материалов. Так что вольтметр проградуировать оказалось проще всего.

Теперь индейцы пользовались этими величинами, ни на секунду не задумываясь, почему они такие. «Так сказал Куаахара!» То есть Мудрец. Именно такой титул получил он от своих немного диковатых учеников.

(1) На самом деле в электро-метрологии все гораздо сложнее. Но если я начну еще больше душнить в книге то вы ее точно бросите. А это нехорошо.

* * *

Нью-Йорк торжественно готовился к празднику. Город украшали полотнищами в цветах государственного флага. Главные улицы впервые на памяти Солано тщательно подмели и вымыли, вынуждая бродячих свиней искать привычный корм в переулках и на задворках. Из-за наплыва гостей взлетели цены на съёмное жильё, но половина «Астор-Хауса» стояла пустой в ожидании высоких гостей из Вашингтона. Их ждали 13 октября. У парагвайской делегации оставалась ещё неделя, чтобы завершить приготовления. Старшие коллеги уже успели получить новые костюмы от местных портных, но вовремя вспомнили о необходимости заказать традиционный атрибут любой представительной делегации — ленту в цветах национального флага через всё пузо.

Солано статусом не вышел, и ему такого украшения не полагалось. Зато он отвечал за подарки, и пришла пора забирать заказ у серебряных дел мастера, которого порекомендовал Левенталь. Что интересно, Джон Вуд евреем не был, а стало быть объективно превосходил возможных конкурентов из соломонова племени.

И результат не разочаровал Солано. Серебряный кувшин был прекрасен. На нём с одной стороны, гравировкой и чернением была нанесена карта южно-американского континента. Линии границ между государствами вполне соответствовали реалиям текущего момента. Чеканкой имитировался горный рельеф. Тонкие волнистые линии обозначали океаны. Но среди общей серебристо-чёрной гаммы выделялось яркое пятно. Парагвай был выполнен в технике перегородчатой эмали и на общем фоне страна светилась рубиновым цветом.

Обратную сторону кувшина занимала карта североамериканского континента от Канады до Панамы. Такое же чернение, рельеф и чеканка. Но здесь акцентом на карте выступали США в границах ХХ века. Даже сетка штатов примерно соответствовала. И весь этот географический анахронизм сиял позолотой.

— Великолепно! — от души восхитился Солано.

Мастер улыбнулся реакции заказчика, но очередной раз уточнил.

— Я всё-таки не понимаю, почему вы границы Соединённых Штатов потребовали нарисовать именно такими. Это ведь неверно! Это мексиканские территории. И Техас не вошёл пока в состав США.

— Вот именно, — подчеркнул Солано. — Пока! Кувшин этот украсит кабинет президента США. Обидно будет, если его засунут в чулан после того, как границы изменятся. Он должен стоять там при любых президентах. Вечно!

— А они точно изменятся? — с удивлением и даже некоторой опаской переспросил мастер.

— Неизбежно! Сам Господь предначертал американцам владеть этой землёй, — с пафосом произнёс Солано и ткнул перстом в золотую карту.

Пока ювелир приходил в себя от такого накала патриотизма, довольный заказчик принялся отсчитывать остаток суммы за вычетом задатка.

— Мистер Вуд, вы не против если в акте выполненных работ мы укажем сумму на пару сотен больше?

* * *

Утро 11 октября, началось с завтрака в компании Анны. Это был для Солано непривычный семейный уют. В каюте «Вакханки» такого ощущения не было. А во флигеле посольства заботами Анны всё стало напоминать семейное гнёздышко. Посуда, убранство, ритм жизни. Ей само́й всё это явно нравилось. Даже необходимость ездить на работу на Уотер-Стрит.

Закончив с трапезой и добравшись до кофе, Солано, как типичный джентльмен, сделал глоток и развернул свежий номер «Tribune». Забытый кофе так и остыл в чашке, поскольку текст на передовице газеты был совершенно неожиданным для коммуниста из двадцатого века. Озаглавлен он был длинно, в духе времени:

«ВАЖНАЯ ИСТИНА, которую следует иметь в виду Производящим Классам»(2).

Если отбросить в сторону наивность выводов автора, то статья была пронизана совершенно настоящим марксистским духом. Чего, например, стоил такой пассаж:

«Машины в руках Капиталистов, которые работают ПРОТИВ, а не НА Массу. Не только Рабочие Классы ведут конкурентную войну друг против друга, но и Машины также выводятся на поле боя, чтобы сражаться против них. При этой двойной силе, действующей на них, совершенно очевидно, что они должны быть сведены к жалкой финансовой зависимости и нищете и превращены в рабов Капитала».

Или:

«Рабочие Классы должны ассоциироваться и объединиться между собой: они могут легко получить почву, на которой расположиться, и машины, с которыми работать. Тогда они будут получать плоды своего труда».

Солано поискал глазами автора статьи. В заголовке значилось

«Содержание этой колонки не связано с редакцией The Tribune. Письма по данной теме направлять, с оплаченной пересылкой, А. БРИЗБЕЙНУ, 75, Леонард-стрит, Нью-Йорк».

«Надо будет пообщаться, — отметил про себя Солано. — Кадров мало. Разбрасываться ими нельзя».

* * *

13 октября 1842 года. Нью-Йорк. Астор-Хаус

В просторном салоне на втором этаже, выходившем окнами на Сити-Холл-парк, царила торжественная атмосфера. С самого утра, с небольшими перерывами, здесь проходили встречи всевозможных делегаций с первыми лицами государства. Деловая общественность и прочие озабоченные лица пользовались редким случаем, когда федеральная власть высунулась из своей глухой дыры под названием Вашингтон (3). В этом потоке делегаций для Парагвая зарезервировали 30 минут во второй половине дня. И почти все сидели как на иголках. Даже музыканты.

Эдгар По свёл Солано с Джорджем Фредериком Рутом — молодым музыкальным педагогом и композитором, который как раз готовил к открытию водопровода исполнение своей «Оды». Но, несмотря на занятость, Рут, услышав слова новой песни, тут же безапелляционно заявил, что сам подберёт и исполнителя, и аккомпанемент для встречи с президентом. В ответ он попросил разрешения исполнить её на празднике. Солано охотно это разрешение дал. Он, наоборот, был готов платить деньги, лишь бы эта песня прозвучала на мероприятии, и был предельно доволен оказией.

Вот теперь вместе с парагвайской делегацией назначенного времени ждал и сам Рут вместе со скрипачом из своего оркестра и лучшим в Нью-Йорке оперным басом — англичанином Эдвардом Сегином. По крайней мере, общественное мнение было едино в этом мнении относительно этого исполнителя баллад и арий.

Наконец, распорядитель протокола выпустил из актового зала делегацию от союза китобоев, выдержал паузу в пятнадцать минут и пригласил «парагвайцев».

Первыми вошли два официальных лица миссии: Люк Крессол и Франсиско де Паула Лопес Инсфран. Выглядели они одинаково безупречно: тёмные фраки, белые жилеты, лента цветов парагвайского флага через плечо. Следом прошёл Солано, неся на сгибе локтя задрапированный кувшин. Последними вошли музыканты и быстро заняли места. Рут уселся за рояль, скрипач и певец встали рядом.

Распорядитель громко объявил имена и статусы вошедших. Разумеется, проигнорировав и музыкантов, и Солано. Для протокола они были «прочие сопровождающие лица».

Президент Джон Тайлер — высокий, худощавый, с резкими чертами лица — стоял в центре, окружённый немногочисленной свитой. Солано в лицо знал только государственного секретаря Дэниеля Уэбстера.

Крессол сделал шаг вперёд.

— Господа, — начал он на чистом английском. Голос звучал уверенно. — Имею честь приветствовать от имени Республики Парагвай его превосходительство президента Соединённых Штатов Джона Тайлера и всех собравшихся здесь достойных джентльменов.

Он сделал паузу, обводя взглядом зал.

— Моя страна, маленькая жемчужина Южной Америки, долгие годы оставалась в тени. Диктатура доктора Франсии изолировала нас от мира. Но теперь, под руководством новых консулов — дона Карлоса Антонио Лопеса и генерала Мариано Роке Алонсо — Парагвай открывает двери для дружбы и торговли.

Уэбстер едва заметно улыбнулся. Крессол продолжал:

— Парагвай желает установить с Соединёнными Штатами отношения, основанные на взаимном уважении и взаимной выгоде. Мы надеемся не только на политическое признание и торговые договоры, но и на дружбу между народами, которые ценят свободу и независимость превыше всего.

В зале послышалось одобрительное покашливание. Солано отметил, что Тайлер слушает внимательно, слегка наклонив голову. Когда Крессол замолчал, президент кивнул и произнёс:

— Господин посол, я наслышан о вашей стране. Судя по газетам, о Парагвае сейчас говорят больше, чем о Техасе, — по лицу его пробежала понимающая улыбка.

Скорее всего, он понимал, что компания в прессе носит искусственный характер.

Солано переводил слова президента, стоя за спиной дяди.

— Надеюсь, говорят хорошее, — вежливо улыбнулся Крессол, который на самом деле был в курсе всех этих статей. Солано подробно отчитался о проделанной работе.

— Разное. У вас очень необычная история.

— Это так. И историческая судьба тоже необычна, — кивнул Крессол. — Мы не ждём милостей ни от соседей, ни от великих держав. Но всегда готовы к дружеским контактам и торговле.

— Мы обязательно обсудим этот вопрос, — кивнул президент. — Думаю, что мистер Уэбстер не откажется взять это в свои руки.

Уэбстер довольно улыбнулся и велеречиво подтвердил свою абсолютную готовность к любым контактам между странами, открывающими пути для торговли и процветания, и бла-бла-бла…

Солано следил за знаками распорядителя и уловил момент, когда тот сделал жест, что прошли уже два десятка минут. Оставалось правильно закруглиться и откланяться.

— Пора переходить к дарам, — шепнул он за спиной у Крессола.

Тот едва заметно кивнул.

— В заключение нашей встречи позвольте мне поднести два скромных дара в память об этой встрече. Это ваза…

При этих словах Солано вышел вперёд и протянул президенту серебряный кувшин североамериканской половиной вперёд. На лице у президента появилось выражение крайнего изумления, но прокомментировать он не успел.

— … и песня, — продолжал Крессол. — Она написана специально для этой встречи, но является родной сестрой песни, которую издревле поют простые парагвайцы. Надеюсь, что каждый раз, когда вы услышите её, вы будете вспоминать о нашей маленькой, но гордой стране.

Сразу после этих слов пальцы Рута ударили по клавишам, зазвенела скрипка и начался проигрыш.

После нескольких вступительных тактов зал заполнил сильный, торжественный и почти осязаемый голос Сегина:

This land is mine, God gave this land to me

This new and promised land to me

And when the morning sun reveals her hills and plain

Then I see a land where children can run free

Солано слушал вместе со всеми и наслаждался эффектом. Сейчас, в этом времени, так не пели. Но отторжения гимн не вызывал. Наоборот, судя по тому, как изменились протокольно-скучные лица свиты президента, — песня пробрала их до печёнок.

So take my hand and walk this land with me

And walk this lovely land with me

Though I am just a man, when you are by my side

With the help of God, I know I can be strong

Произведение и в двадцатом веке впечатляло. Недаром оно считалось неофициальным гимном Израиля. Его высшей поэтической формой оправдания любых злодеяний в Палестине. А здесь и сейчас, в середине XIX века, оно как влитое ложилось на мессианское самосознание американского общества. А что бы легло лучше, Солано изменил вторую строчку оригинала. Вместо «древней и героической» земля дарованная богом стала «новой и обетованной».

Though I am just a man, when you are by my side

With the help of God, I know I can be strong

Исполнение этой песни Солано ставил вместе с Рутом и добился именно такого звучания каковым он его запомнил в двадцатом веке. Финал звучал особенно торжественно. На минуту зал гостиницы превратился в древний храм ветхозаветного бога.

To make this land our home

If I must fight, I’ll fight to make this land our own

Until I die, this land is mine

Прозвучал последний куплет-обещание, и установилась тишина. Никто не понимал, как реагировать на такой подарок.

Наконец, Джон Тайлер отмер и, кашлянув, попросил, глядя только на музыкантов:

— Исполните ещё раз. Прошу.

Рядом как китайский болванчик кивал ошеломленный распорядитель. В приоткрытых дверях виднелись любопытные лица. Музыка зазвучала снова. А Солано мысленно потирал руки. Троянский конь с весёлым ржанием вырвался из загона и начал свой забег по умам и сердцам американцев.

2) Полностью статья Бризбейна доступна здесь https://author.today/post/813307

3) Статья о Вашингтоне глазами современников https://author.today/post/815039

4) Мелодия песни «This land is mine» была написана в 1960 году для киноэпопеи «Исход». Английский текст был написан позже американским певцом Пэтом Буном. Он же её и исполнил. Все последующие исполнения — каверы. Если не слышали, очень рекомендую послушать.

Перевод песни с измененной Солано второй строкой.

Эта земля — моя, Бог дал мне эту землю,

Эту новую и обетованную землю для меня.

И когда утреннее солнце открывает её холмы и равнины,

Я вижу край, где дети могут резвиться на свободе.

Возьми меня за руку и пройди по этой земле со мной,

Пройди по этой прекрасной земле со мной.

Хотя я всего лишь человек, когда ты рядом со мной,

С Божьей помощью, я знаю, я могу быть сильным.

Хотя я всего лишь человек, когда ты рядом со мной,

С Божьей помощью, я знаю, я могу быть сильным.

Чтобы сделать этот край нашим домом,

Если я должен сражаться, я буду сражаться, чтобы сделать эту землю нашей.

Пока я жив, эта земля — моя.