Камера встретила его характерным запахом немытых тел, сырости и параши. Конвоир грубо втолкнул его внутрь, и дверь с лязгом захлопнулась. Солано опёрся рукой о холодную кирпичную стену, давая глазам привыкнуть к полумраку. Единственный источник света — зарешечённое окно под потолком — выхватывал из темноты несколько фигур.

— О, гляньте-ка! Новенький! — раздался бодрый, почти весёлый голос. — И одет с иголочки.

Говоривший был мелким, вертлявым человечком с лицом хорька. Он сидел на нарах, свесив ноги в рваных штанах, и с интересом разглядывал нового сокамерника.

— Какими судьбами в наше изысканное общество?

Солано промолчал. Он осматривал владения. Голые кирпичные стены и земляной пол. По периметру помещения тянулась одна большая деревянная скамья, отполированная задницами тысяч посетителей. Это полуподвальное помещение в здании суда предназначалось для тех, чьи дела были в повестке дня. Основная тюрьма Патерсона находилась в другом месте, и там, скорее всего, было всё в соответствии с классикой жанра: антисанитария, переполненные камеры, жёсткие иерархии. Здесь же было относительно чисто и народа немного.

Кроме «Хорька», на той же лавке, лежал ничком человек в когда-то дорогом, а теперь разодранном и испачканном сюртуке. Его голова безвольно моталась, и он тихо, но выразительно постанывал. Ближе к двери, привалившись спиной к стене, сидели двое здоровых парней с явно ирландскими физиономиями, украшенными россыпью веснушек и парой свежих синяков. Они хмуро зыркнули на вошедшего и потеряли к нему интерес, продолжая разговор между собой на гэльском.

С другой стороны от двери сидел человек в очках, с тонкими губами и руками, сложенными на коленях. Одет он был скромно, но аккуратно. Типичный клерк. Он смотрел на Солано с явным интересом.

— Язык проглотил? — не унимался «Хорёк». — Ты не бойся, мы тут все свои. Я — Джимми. А эти два бугая, — он кивнул на ирландцев, — Падди и Шон. Они у нас всегда вместе: и в кабаке, и в драке, и в кутузке. И мозг у них один на двоих.

Джимми рассмеялся. Ирландцы нахмурились. Один из них сплюнул сквозь зубы на пол в сторону Джимми.

— А это наш городской святой, мистер Бенсон, — продолжал Джимми, указывая на клерка. — По доброте сердечной сидит. Оказывается, он немало необеспеченных кредитов выдал от лица банка. Верил людям на слово. Добрый самаритянин.

Джимми опять захихикал. А потом ткнул пальцем в сторону стонущего помятого господина.

— А это человек-театр. Месье Морле. Из кабаков и борделей он вылезает разве что в кутузку. То девок по городу гонять начнёт, то драться затеет. Причём странный человек: сам он никого побить не может, но в драки лезет постоянно и по морде получает регулярно. На этот раз его Падди с Шоном расписали.

Он повернулся к ирландцам.

— Эй, Падди. Неужели это француз тебе бланш поставил?

— Заткнись, Джимми, — прохрипел один из ирландцев.

Солано, наконец, подал голос:

— Меня зовут Юджин Дебс. Или просто Юджин.

— О, голос прорезался! — оживился Джимми. — Ты же не с тюрьмы. Я там всех знаю. Значит, только что повязали. За что посадили, рассказывай. Общество просит.

Общество в целом было равнодушно, но Солано подумал, что стоит побыть откровенным. Глядишь, чего интересное всплывёт. Ему сейчас нужен был материал для размышлений. Совершенно очевидно, что фабрику он упустил. Честные и легальные методы закономерно проиграли мутным коррупционным схемам. А следовательно, он больше не считал себя связанным рамками закона в отношении Эблерса и судьи.

Он уселся на лавку между Джимми и клерком.

— Да ни за что, — классически начал Солано, внутренне усмехаясь. — На аукционе по банкротству предложил ставку. Оказалось, что теперь это считается неуважением к суду. Лот ушёл по номиналу, а я здесь.

— Ты что, приезжий? — удивился мистер Бенсон, впервые раскрыв рот. Голос у него оказался неожиданно низким, практически бас, что с его субтильной конституцией никак не вязалось. — В Патерсоне цена устанавливается до торгов. Надо было, как все нормальные люди, свои предложения судье заранее сообщать. Он бы и выбрал победителя. Ты ж, наверно, про завод Кольта говоришь?

Солано кивнул.

— А! Понятно. Но здесь у тебя вообще шансов не было. Эблерс его уже давно к рукам прибирает. И с судьёй у него всё схвачено. Так что мог и не приезжать. Небось, в зале кроме Эблерса никого и не было?

— С ним был какой-то Томас Друнет.

Банковский клерк пожал плечами.

— Не знаю такого. Но заметь: никого, кроме них, не было. Все в курсе, что аукцион уже выигран ещё до его начала. Здесь у нас всё так устроено.

Солано покачал головой.

— Не думал я, что судья будет действовать так топорно. Я думал, они хотя бы для видимости закон соблюдают.

— Закон? — хмыкнул Джимми. — Ты в Америке живёшь, парень? Здесь закон — это то, что судья скажет. А судья скажет то, за что ему больше заплатят. Это не закон, это рынок. Здесь все в доле, Юджин. Рука руку моет, и обе в дерьме по локоть.

«Хорёк» рассмеялся своей остроте. Клерк тоже улыбнулся, но как-то грустно. Ему, видимо, было неловко за то, что реальные США не совпадают с декларируемым идеалом.

Солано помолчал, переваривая информацию. Он не был удивлён, но был раздражён. Всегда неприятно напороться на подводный камень, о котором слышал, но считал, что тебя не зацепит.

— Господа, а что за человек этот судья Уитли?

Джимми оживился. Рассказывать чужие секреты было для него истинным удовольствием.

— О, это легенда! Старина Уитли, чтоб ему пусто было, уже лет тридцать в судах заправляет. Он тут для многих отец родной. Но и для властей штата он лучший друг. Не зря же срок его полномочий подряд шесть раз продляли. Так что жаловаться на него совершенно бесполезно. Суд штата любые обвинения против Уитли под сукно положит. Многие уже пытались. Всё без толку.

— Тридцать лет? — удивился Солано. — Но округ Пассаик сформирован недавно вроде бы.

— Да. Пять лет назад. Он до этого окружным судьёй в Хакенсаке был, — пробасил клерк. — Когда из кусков земель Бергена и Эссекса создали округ Пассаик, то его сюда и назначили.

— Сам понимаешь, не за бескорыстие и верность закону, — захихикал Джимми. — Тут в тридцать седьмом такое творилось! Половина Патерсона разорилась. Бизнесы чередой с молотка шли. Так что старина Уитли руку давно набил на такого рода банкротствах. И погрел их тоже. Ты на его хоромы как-нибудь посмотри. Лучше дом только у Розуэлла Кольта.

— А где посмотреть? — уточнил Солано. — Я понятия не имею, где судья живёт.

— Живёт он на Гаррет-Маунтин, за чертой города, — охотно откликнулся «Хорёк». — Это по дороге на север, мимо фабрик. Как увидишь каменную ограду с красивыми чугунными решётками — это оно. Дом большой, деревянный, с верандой. Вокруг сад, деревья старые.

— Кстати, дорога от города до дома судьи — это единственный «макадам» в округе, — добавил клерк (1).

— Смекаешь? — весело кивнул Джимми, подтверждая эти слова.

Солано оценил деталь. Какая трогательная забота городских властей об удобствах судебной власти. Особенно на фоне разбитых дорог, по которым пришлось ехать сюда. Дорог, гораздо более важных для экономики, чем участок в пригородную зону с элитными коттеджами.

— Эй, богатенький, — вдруг окликнул Солано один из ирландцев. — Табака дай.

— Я не курю, — спокойно ответил Солано.

— А я не спрашивал, куришь ты или нет. Табаком поделись давай.

— Падди, — вмешался Джимми, — господин хотел тебе сказать, что если он не курит, то ему нет необходимости с собой носить табак. То есть у него его нет.

— А… Так бы и сказал. Хер ли умничать, — проворчал ирландец и потерял интерес к новичку.

Солано только головой покачал от такой непосредственности. Но продолжить разговор ему помешал месье Морле.

— Дё лё, — негромко простонал страдалец. — Жэ суа…

Обитатели камеры недоумённо переглянулись. Солано же встал и сделал шаг к бадейке с водой, стоя́щей на скамье. Деревянный ковшик был привязан к ёмкости, поэтому пришлось напрячься и переставить кадку к изголовью лежащего ничком француза.

— Месьё, ассе-ву. Синон, ло во ваву антре дан лё не, — произнёс Солано с сильным акцентом.

С протяжным стоном Морле сел и буркнув благодарность присосался к ковшику.

— Ух ты! — восхитился Джимми. — Ты по-французски можешь! Образованный, значит. А откуда ты к нам попал-то? Расскажи.

— Долгая история, — отмахнулся Солано.

— Ну так и мы никуда уже не торопимся.

Но откровенничать Солано не стал, и вскоре Джимми присоединился к игре в карты, которые нашлись у ирландцев. Клерка втянули в игру четвёртым — для счёта, для компании и, чтобы не думать о стенах. Солано остался наедине с французом.

Тот лежал, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. Вблизи увечья проступили отчётливее: под левым глазом расплывался багровый кровоподтёк, губа рассечена, сюртук разодран по шву. Но руки — длинные, гибкие пальцы с ухоженными ногтями — выдавали человека, привыкшего к иной жизни, чем та, в которую его швырнуло.

Он заговорил сам. Сбивчиво, с акцентом, превращавшим английский в нечто тягучее и невнятное. Солано слушал, не перебивая, и за обрывками фраз собирал историю.

Звали его Жан-Мари Морле, родом из Бретани. Начинал с того, что таскал декорации и выходил в массовке передвижных трупп, кочевавших по северному побережью Франции. Брест, Нант, Ренн, Гавр — вся Нормандия истоптана его башмаками. Актёр из него не вышел, но он нашёл себя в другом: ставил свет, машинерию, договаривался с хозяевами залов, вёл кассу, улаживал ссоры. Стал администратором, потом — постановщиком.

Что заставило его покинуть родину, Морле не сказал, но Солано заметил, как сжались его пальцы, как взгляд ушёл в сторону. Видимо, была в его жизни тёмная история, после которой обратной дороги не было. Итог один: три года назад он оказался в США.

Нью-Йорк встретил его равнодушно. Английский у Морле очень хромал, а в театральном деле, где слово — главный инструмент, это приговор. Перебивался случайными подработками, пока не узнал про Патерсон. Молодой город рос как на дрожжах. В нём было всё что угодно: текстильные и механические фабрики, винокурни и кабаки. Деньги текли рекой. Единственное чего не было в Патерсоне это театра.

Морле умел убеждать. Он обоял группу местных богатеев, объяснив им, что промышленная столица Нью-Джерси немыслима без храма Мельпомене. Те скинулись. Морле заказал пафосный проект у именитого архитектора. Заложили фундамент, вырыли котлован под цокольный этаж. На этом стройка и замерла.

Часть денег ушла на дело, как выразился Морле. Но бо́льшая часть — на жизнь. Год француз прожил так, как не жил никогда: рестораны, карты, женщины. Он признавался в этом без тени раскаяния — с ожесточённым вызовом.

А потом инвесторы поняли, что котлован так и останется котлованом. Чтобы Морле не сбежал, его напоили, втянули в дебош и посадили за «непристойное поведение». Теперь он сидел и ждал, когда прокурор выдвинет обвинение в мошенничестве.

— Из этих застенков я уже не выйду, — тускло сообщил француз, мешая французские и английские слова. — Непристойное поведение сменится обвинением в мошенничестве, потом суд и тюрьма. Я обречён.

Он уронил голову, обхватил лицо руками и зашептал.

— И правильно. Так мне и надо. Скорее бы сдохнуть.

Солано услышал. Но расспрашивать о причинах такого самобичевания не стал. Захочет — сам расскажет. Но почему-то у Солано возникло чувство, что этот человек может оказаться полезен.

«Потому что француз? — подумал Солано. — Нет. Языковая практика с Анной и приятнее, и естественнее. Антрепренёр? Шоумен в Парагвае? Бессмыслица. Тогда что?»

Ответ не приходил. Только смутное чувство, что этот сломленный человек, умеющий убеждать богатых и организовывать сложное, может пригодиться. Но додумать эту мысль не дали.

Скрипнула дверь. Судебный пристав настороженно осмотрел камеру, задержал взгляд на ирландцах, потом на французе, и только после этого жестом впустил Иеремию Говарда. Юрист вошёл с таким видом, будто ступал в выгребную яму, — поджатые губы, брезгливо приподнятый подбородок.

— Мистер Дебс, — поспешил к нему юрист, натягивая на лицо улыбку. — Не беспокойтесь. Я обязательно вас вытащу.

— Когда? — улыбнулся в ответ Солано.

— Не могу сказать, — развёл руками Говард. — Судья пока не хочет говорить со мной. Шериф сказал, что обвинение в подлоге лучше всего будет дезавуировать, привезя сюда самого Кольта. То есть это два дня минимум. А потом, вероятно, придётся уплатить штраф за неуважение к суду, и всё. Вы свободны.

— Хорошо. Действуй, — кивнул Солано. — Но привези ещё в город Мордехая с парочкой его ребят потолковее. Здесь надо кое-какую информацию пособирать. Как там Супно и Руми? Не бузили?

— С трудом их уговорил не штурмовать эту тюрьму, — юрист с явной брезгливостью осмотрел помещение и его обитателей. Его взгляд задержался на месье Морле.

Солано ещё раз прислушался к собственной интуиции и решил, что стоит ей довериться.

— Иеремия, а проконсультируй, пожалуйста, моего сокамерника, — он указал на француза и быстро изложил известные ему обстоятельства дела.

Юрист с удивлением посмотрел на шефа, но не стал отказываться от лишней работы и начал задавать наводящие вопросы самому Морле.

— Ну что же, — подытожил он после беседы. — Не всё так плохо. Ваше дело легко можно переквалифицировать из уголовного в гражданское. Ибо для обвинения в мошенничестве нет явных оснований. Это типичная растрата средств вследствие некомпетентности. Или, по-другому, неудачное предпринимательство. За это вам по закону Нью-Джерси грозит долговая тюрьма. Но, опять же, можно апеллировать к федеральному закону о банкротстве 1841 года и свести всё к личной несостоятельности. Тогда ваше имущество уйдёт с молотка, но вы лично будете свободны.

— У меня нет имущества, — негромко произнёс Морле.

— Не имеет значения, — отмахнулся адвокат. — Пары старых носков достаточно для формальной процедуры. Но, — он тяжело вздохнул и нахмурился. — Всё это при условии честного и справедливого суда. А мы здесь имеем дело с… э-э-э… несколько более запутанной ситуацией.

Так, осторожно Говард назвал тотальную коррупцию и произвол судьи Уитли.

Морле снова сник и закрыл лицо ладонями. Солано потрепал его по плечу — жест получился почти отеческим, хотя сам Солано был минимум вдвое младше этого разорившегося театрала.

— Тебе пора, Иеремия, — обратился он к юристу. — И закажи в камеру жратвы из какого-нибудь кабака. На всех. Не буду же я есть в одиночку.

Пояснил он, видя недоумение на лице Говарда.

Тот откланялся, и Солано остался сидеть на лавке и думать.

* * *

Умница Говард не ограничился одноразовым заказом — он оставил шерифу сумму, достаточную, чтобы кормить камеру ещё несколько дней. Рейтинг Солано среди сокамерников вырос мгновенно.

Джимми вывели на следующее утро. Клерка забрали пару часов спустя. На его место посадили пожилого чернокожего человека, который якобы сбежал от хозяина в Мэриленде двадцать лет назад. Ирландцы и француз оставались на месте. О них словно забыли.

Так прошло три дня похожие друг на друга.

Наконец, Говард снова появился в камере. На лице его застыла неизменно радушная, ничего не значащая улыбка — профессиональная маска юриста.

— Приношу извинения за задержку, — начал юрист. — Она произошла не по моей вине. Мистер Кольт не мог выехать немедленно — дела, знаете ли. Но тем не менее мы уже переговорили с судьёй, и тот обвинение в подлоге снял.

— Это хорошо, — кивнул Солано. — Но когда я отсюда выйду?

— Завтра, — развёл руками Говард. — Почему именно завтра — не знаю. Таково решение судьи. Он взыскал пятьдесят долларов в качестве штрафа, но освободить вас обещал с утра.

Солано пожал плечами. Мелочное проявление власти судьи его не удивило.

— Мордехай с тобой?

— Да.

— Дай лист бумаги, я ему напишу задание.

Получив раскрытый блокнот с аккуратным маленьким карандашом на шнурке, Солано набросал несколько коротких абзацев.

— Передашь Мордехаю, — он протянул блокнот Говарду. — И пусть не торопится. Качество важнее скорости.

* * *

Солано вырвали из сна рывком. Чьи-то руки схватили за ворот, дёрнули вверх и вбок, сбрасывая с лавки на пол. Удар ногой в живот пришёлся, когда он ещё не понимал, где находится. Воздух вышибло, и в следующее мгновение его уже подхватили под локти, вздёрнули на ноги и прижали руки к чьей-то груди. Перед глазами, сфокусировавшись сквозь пелену боли, возникло лицо Шона. Ирландец скалился, предвкушая удовольствие.

— От судьи привет, — прошипел сзади Падди на ухо, шокируя обоняние Солано вонью изо рта. — Завтра уедешь из города. И никогда больше сюда не приедешь. Иначе будет плохо. Хуже, чем сейчас.

Шон, не дожидаясь ответа, врезал кулаком в солнечное сплетение. Согнуться Солано не давали руки Падди. Шон бил неторопливо, со вкусом, только в корпус — чтобы не оставлять следов на лице. От каждого удара темнело в глазах.

— Ну, давай, — ухмылялся Шон, замахиваясь снова. — Проси пощады.

Преодолев боль и шок, Солано, наконец, вспомнил чему его давным-давно учили в школе КГБ. Он сдвинул бедро максимально в сторону, освобождая путь для ладони, и всей пятернёй вцепился в пах стоявшего вплотную Падди. Сдавил нежную плоть со всей силы, как учили: не жалеть, не рассчитывать на второй раз.

Ирландец взвыл — высоко, по-бабьи, — и руки его разжались.

От изумления Шон замер, глядя на напарника. Солано шагнул вперед и со всей силы вогнал лоб в переносицу ирландца. Хруст хряща показался ему музыкой. Шон отлетел спиной назад и завалился, зажимая лицо. Из под пальцев у него сочилась кровь. Падди катался по полу, поджав колени к животу и не находя в себе сил даже стонать.

Солано на этом не остановился. Он бил ногами — по рёбрам, по почкам, по яйцам, по лицам — бил молча, сосредоточенно, не давая ни одному из ирландцев прийти в себя и подняться.

Дверь заскрипела, и на пороге возник шериф с помощником. Оба замерли, оценивая картину: двое ирландцев скорчились на полу, а щёголь в дорогом сюртуке методично обрабатывает их ногами. Поняв, что ситуация развивается не по сценарию, они накинулись на Солано вдвоём, и тот решил с представителями власти в конфликт не вступать. Он позволил себя уложить на пол и спокойно ждал, пока на руках у него не замкнут неуклюжие и очень увесистые наручники.

— Что здесь происходит? — наконец поинтересовался шериф.

— Эти двое напали на мистера Дебса, — раздался спокойный голос Морле. — Он только защищался.

Шериф перевёл взгляд на француза, прищурился.

— Видел я, как он защищался. Он же их лежачих бил.

— Ну так и правильно бил, — голос Морле был ровен, в нём не чувствовалось ни страха, ни подобострастия. — Их двое, он один. Тут либо бьёшь так, чтобы не встали, либо бежишь. А бежать отсюда некуда.

Шериф хмыкнул и распорядился.

— Так. Дебс. Пошёл вон из моей тюрьмы, и чтобы я тебя больше никогда в городе не видел. Понял?

— Это можно устроить, — зловеще ухмыльнулся Солано в уме перебирая способы выполнить распоряжение шерифа. Метиловый спирт подходил идеально.

(1) Макадамизация (устройство дорог по технологии Мак-Адама) в США началась в 1820-х годах и получила широкое распространение к 1830–1840-м годам, в рамках системы платных шоссе.

(2) Воды. Пить.

(3) Месье, садитесь. Иначе вода попадёт вам в нос.