Зимний месяц август в Лиме всегда отличался ясным небом без единого облачка. Лименьос, спасаясь от лютого холода в +15 градусов по шкале Цельсия, кутались, кто во что горазд, и плотно прикрывали окна, чтобы экономить тепло.
В кабинете вице-короля, который теперь занимал Поликарпо Патиньо, тоже окна были закрыты. Парагваец мёрз ещё сильнее, чем местные жители, поэтому на его рабочем столе постоянно стояла кружка крепкого кофе с бренди по-испански.
Пар, исходивший от керамического сосуда, поднимался в лучах горящей на столе «карсельской лампы» (1). Света из окна Патиньо не хватало. А работать и читать приходилось очень много. На столе громоздились бумаги: отчёты о реквизициях, списки «врагов народа», жалобы и доносы из регионов, торговые сводки КомЭксПеру. Патиньо тёр виски, пытаясь унять пульсирующую боль.
В Парагвае, при Франсии, всю информацию можно было держать в голове. Но здесь, в Лиме, Патиньо с тоской осознал, насколько же Парагвай маленький и простенький по сравнению с Перу. Древняя земля инков не просто была многолюднее. Она была пропитана бесчисленным количеством неформальных связей, родовых договорённостей и церковных интриг, которые революция разрубила, не развязав. И всё посыпалось.
Индейцы бросились делить землю, отнимая её у метисов, которые уже считали её своей по праву. Те, разумеется, взялись за оружие. Власти на местах, куда Патиньо успел поставить своих людей, принимали решения, сообразуясь с семейными или корыстными мотивами. Ни о каком равенстве или справедливости даже не думали. Тысячи конфликтов только в том куске страны, о котором ему докладывали. Что творилось дальше, в горных долинах или в сельве, он не знал вообще.
Тем не менее даже дерущиеся между собой крестьяне были скорее за новую власть, чем против. Отмена проклятого трибуто и передел земли выдали Патиньо огромный кредит доверия.
На шахтах всё оказалось сложнее. Стараясь не разрушать работающее производство, он пошёл на сохранение имущественных прав иностранцев. Это немало удивило союзников, но конфискация долей, принадлежавших местным креолам, их успокоила. Вот только кто теперь будет сидеть в правлениях шахт и рудников? У Патиньо не было кадров для этого. Не пошлёшь же бывшего крестьянина. Это не только бесполезно, но и позор для новой власти.
Поэтому Патиньо переложил проблему с своей больной головы на условно здоровые головы пролетариата: доли в предприятиях отдали на управление рабочим коллективам, которые должны были выбрать из своей среды представителей, достаточно для этого грамотных. Почти везде такая мера сработала. Конечно, местами ушлые «представители» тут же вошли в сговор с остальными акционерами и стали вести себя как новые владельцы. Но это уже проблема для «Департаменто де Сегуридад Популяр». Пусть Чото разбирается.
Проблем всё равно было больше, чем часов в сутках. Патиньо казалось, что он держит на плечах не просто завоёванную страну, а вулкан, который вот-вот вспыхнет.
Дверь скрипнула и в неё скользнул секретарь. Их теперь был целый штат, иначе было бы не успеть.
— Сеньор Патиньо, к вам китайцы, — негромко произнёс секретарь, не употребляя революционного: «камрад». Бюрократия своим коллективным и бессознательным решением от такого величания дистанцировалась, предпочитая старорежимные обращения. Патиньо на это было плевать. Главное, чтобы работали.
— Пусть войдут, — буркнул Патиньо, не поднимая головы от бумаг.
В кабинет вошли Ли Хунчжэнь и Чжан Дашэн. Китайские командиры выглядели безупречно: пошитые на заказ мундиры в смешанном китайско-европейском стиле отглажены, сапоги чищены. Они поклонились — не по-европейски, а по-своему, сложив руки у груди в жесте цзо-и.
— Камрад Патиньо, — начал Ли на ломаном, но беглом испанском, — у нас поручение от бойцов.
Патиньо отложил перо. Китайцы никогда не приходили просто так. Если они пришли — значит, вопрос серьёзный. Их отряд, баоцзю, был его личной гвардией, единственной силой, беспрекословно и дисциплинированно выполняющей любые приказы.
— Слушаю, камрад Ли. Что случилось?
Ли и Чжан переглянулись. Это был тот самый взгляд, которым они обменивались перед тем, как сообщить нечто неприятное.
— Бойцы хотят домой. В Поднебесную.
Патиньо моргнул. Ему показалось, что он ослышался.
— Домой? Вы серьёзно? — он встал из-за стола и прошёлся по ковру, лежащему на полу кабинета. — Ли, вы здесь — элита. Вы гвардия революции. Я полагаюсь на вас. Лет через пять, когда всё утрясётся, вы обнаружите себя правителями провинций. У вас здесь такие перспективы, о которых в Кантоне никто из вас и не мечтал. Зачем вам возвращаться? Женщин, что ли, мало?
Судя по тому, как замялись китайцы, в своём предположении он был близок к истине.
— Я же организовал вам отдых. По расписанию. Лучший дом терпимости Кальяо работает на ваш отряд. Чего ещё надо?
— Надо домой, — упрямо повторил Чжан. — Здесь чужая земля. Чужие боги. Те, у кого есть дети, хотят их увидеть. Те, у кого их нет, хотят найти себе жён из нашего народа и сделать детей. Здесь женщины… другие.
Патиньо вздохнул. Он за последние месяцы дал себе труд изучить своих гвардейцев и понимал их культуру. Для этих людей брак — это не просто постель. Это контракт между кланами, гарантия того, что после смерти кто-то спустя десятки поколений зажжёт благовония у твоей таблички.
— Камрады, — мягко сказал Патиньо, — я, конечно, помню своё обещание. Но подумайте! Здесь, в Перу, вы можете построить свой новый дом. Новую родину. Не такой, как там. Но свой.
— Дом без предков — это просто стены, — возразил Ли.
— Мы построим храм, — предложил Патиньо, — где вы сможете чтить своих отцов так, как считаете нужным. Мы обещали свободу веры. И я обещание сдержу.
Китайцы переглянулись. Это был аргумент. Храм — это важно.
— Но нам всё равно нужны наши женщины, — мотнул головой Ли. — Здесь женщины… они другие. Они молятся распятому. Они едят другую пищу. Они громко смеются на улицах. Наши жёны… они тихие. Они знают, как делать нашу еду. Они знают, как чтить предков.
— Так, может быть, вам женщин привезти сюда, а не бросать строй? Кто заменит мне каждого из вас? Кто лучше, чем вы?
Патиньо привычно давил на самолюбие собеседника. У него это уже вошло в привычку.
— Да Дан-Цзя, — поклонился Чжан. — Не все хотят ехать. Почти двести человек решили не возвращаться в Поднебесную. Совсем. Столько же хотят вернуться домой навсегда. Остальные хотели бы съездить и вернуться сюда, но уже с женщиной из нашего народа и прахом предков для нового дома. И с ними сюда могут приехать другие. Так что в вашем строю недолго будут прорехи.
Патиньо задумался. Открыть путь для притока китайских переселенцев показалось ему интересной идеей. Он уже оценил удобство работы с цинцами, на фоне латиноамериканцев с их вечной маньяной (2).
— Даже если я и захочу вам помочь, у меня нет для вас корабля. Военный флот пожирает все мои ресурсы. Торгового флота у нас нет. Конфисковывать я не хочу. Мне нельзя сейчас ссориться с европейскими странами. Даже если я вас отпущу — мне не на чем вас отправить. Через весь Тихий океан? На чём? Разве что фрахтовать? Но кто тогда повезёт вас обратно?
Китайцы снова переглянулись. На этот раз в их глазах мелькнуло что-то вроде уверенности.
— Корабль есть, — сказал Ли.
— Где? — Патиньо нахмурился. — Вы про трофеи? Они невелики и не пересекут океан.
— Нет. Большой британский корабль. Тот, что лежит на дне в гавани. Который взорвал камрад Чото.
Патиньо непроизвольно округлил глаза.
— Вы хотите поднять и починить затонувший корабль? — медленно переспросил Патиньо и потёр подбородок. — Ли, вы понимаете, что это очень много работы? Это месяцы.
— Мы знаем, — кивнул Чжан. — Мы уже говорили с мастерами на верфи. Мы поднимем его сами. Своими руками. И он будет наш. Мы уже считали. Отдайте нам всех полинезийцев и мы его поднимем. Нам не нужно много ресурсов. Только ваше разрешение, приказ для верфи и нужен будет опытный экипаж и капитан.
— Полинезийцы тоже уедут? — нахмурился Патиньо.
Китайцы пожали плечами.
— Нам неизвестно об их желаниях. Мы не интересовались.
«Ну конечно! — ухмыльнулся Патиньо. — Все вокруг варвары. Даже я. Какое цинцам дело до желаний людей второго сорта».
— Хорошо. Поднимайте корабль, — решил наконец он. — Пусть он будет ваш. Порт Кальяо будет вам всячески способствовать. Можете занять любую из тамошних верфей для работ.
Ли и Чжан склонили головы в глубоком, синхронном поклоне.
— Благодарим. Ваша доброта останется в наших сердцах, как высеченная в камне…
Патиньо остановил поток их благодарности, в произнесении которых они были большими умельцами.
— Вам придётся определяться с очерёдностью. Сколько ваших людей поплывёт первыми? И как вы будете выбирать?
— Мы будем тянуть жребий. Поплывут столько, сколько вместит корабль.
Патиньо покопался в памяти и не нашёл никаких точных цифр. Где-то он читал, что работорговцы набивали в свои корабли по пять сотен человек. Но цинцы так не поедут. Это свободные люди, причём воины. Значит, примерно сотня — полторы. Корабль вернётся за второй партией вряд ли раньше чем через год. Так что это было терпимо.
— Один из офицеров должен вернуться в Кальяо и привезти столько же ваших людей, сколько покинуло Перу. Вы согласны на это?
— Да, Дан-Цзя. Желающих будет больше, чем вместит судно. Ваша мудрость делает землю Перу благословенной для тех, кто ценит свободу.
Когда китайцы вышли, Патиньо опустился обратно в кресло и потёр лицо ладонями.
— Пусть копаются, — пробормотал он вслух пустому кабинету. — Пусть поднимают и ремонтируют это корыто. Мало ли что за это время случится.
Он потянулся за следующей бумагой. Вулкан ещё дымился.
— Армия будет двигаться на Куско по тому же пути, каким шёл Боливар. От Лимы на Ла Оройя по долине Римак, а оттуда уже обычным путём через Аякучо и Абанкай. Увы, камрад Патиньо, никаких альтернатив нет, — Хорхе Фернандес коротко поклонился, разводя руки и как бы извиняясь.
Патиньо, на которого ложилась обязанность по снабжению, прекрасно понимал, что как ни старайся, но все селения по пути следования будут форменным образом ограблены собственной армией. И хотел как-то размазать ущерб по площади, проведя толпу вооружённых людей разными дорогами.
Увы. Логистика в Перу была совершенно беспощадна. Она подчинялась не людям, а горным хребтам и перевалам. Так что единственный путь от Лимы до Куско был найден ещё задолго до инков, и другого не было.
Точнее, не так.
Можно было провести караван из нескольких мулов с грузом и по другим тропам. Переправляясь через пропасти по убогим канатным мостам и переправляя над бездной несчастное животное, подвязав его к верёвкам. Но для армии такой путь был немыслим.
— Мы сочли, что самым разумным будет разбить армию на десять отрядов и двигаться с интервалами в двое суток вплоть до Аякучо. Это позволит избежать проблем с местом размещения на днёвках и заторов у мостов и бродов. Первыми пойдут наши инженерные части. Причём намного раньше остальной армии. Их задача — привести в порядок переправы и обустроить места стоянок для армии. Следом пойдёт кавалерия…
— А почему? — вырвалось у Чото, который присутствовал на совещании. — Она же быстроходнее пехоты!
— Им придётся делать очень большие остановки для того, чтобы не сжечь коней, — пояснил трактирщику сам Антонио Уачака. — Лошади не люди, они жевать [Роскомнадзор] не будут. Так что их придётся беречь, чтобы не получилось как у Сукре.
Все покивали. Даже Патиньо, который историю о том, как бравый генерал остался без конницы, быстро поднявшись на альтиплано, слышал ещё в Санта-Крус.
— Совершенно верно, генерал. Запланировано по три длительных стоянки для кавалерии на пути в Ла Оройя. В Чосика, Матукана и асьенде Сан-Мигель. С мулами проще, — продолжал Фернандес. — Тех, что заболеют, мы оставим местным при реквизициях замены. Так что ваши крестьяне не будут в обиде, — снова коротко поклонился подполковник в сторону Патиньо, подчёркивая, у кого тут армия, а у кого крестьяне.
Офицерство, сплотившееся вокруг Уачаки, очень быстро осознало себя реальной силой в нарождающемся государстве. Этому ещё и способствовала идеология — «не служил, не гражданин», которую Патиньо же и провозгласил. Только он планировал сам возглавить этот процесс. К сожалению, харизма Уачаки превозмогла его заслуги на ниве революции, и военным вождём по факту стал старый генерал.
А Патиньо же остался с административным аппаратом, полицией и охранным корпусом из китайцев. Которые так не вовремя намылились уплыть на родину. Впрочем, и казна тоже была в его руках. И никто из собравшихся даже не подозревал, насколько она велика. Так что козырей у него было много. А старик не бессмертный.
— Нам надо подняться на альтиплано в первых числах ноября. То есть до начала сезона дождей. К этому времени на перевалах уже не будет так холодно. Так что выход основной армии начнётся в конце августа и начале сентября, в соответствии с графиком. Каждый отряд будет иметь старшего командира, отвечающего за порядок на маршруте движения. За снабжение армии общая ответственность лежит на уважаемом камраде Патиньо.
Не преминул напомнить собравшимся Фернандес, заранее назначая виновного во всех накладках и неразберихе, которые непременно случатся при движении такой массы людей.
«Вот ведь ты зануда, — подумал Патиньо. — Но хорош, как администратор. Ничего не скажешь. Это движение отдельными отрядами с интервалом — всё же уступка мне. Так проще подстроиться с караванами снабжения, зная про паузы в движении колонн. Впрочем, всё равно задача серьёзная. Армия в неделю пожирает сто тонн жратвы и столько же фуража. А до Куско тащиться примерно тринадцать недель».
Тем временем Фернандес излагал состав всех колонн и кто именно ими будет командовать. Уачака только кивал с важным видом, подкрепляя своим авторитетом слова своего начальника штаба. Сам старый генерал ничего, кроме партизанской войны, спланировать был не в состоянии. Поэтому и не пытался лезть в логистику. Не его стезя. Но речи толкать и воодушевлять старик оказался мастаком не хуже парагвайца. Так что в армии на Уачаку молились не только офицеры, но и солдаты. Даже те четыре тысячи пленников, которые предпочли службу новой власти сидению в застенках Кальяо.
Впрочем, гораздо большую роль в их решении сыграла выплата удвоенного жалования при принесении присяги. Храбрые правительственные воины денег на руках не видели с момента разгрома Гомарры под Ингави. Фактически они воевали за еду и статус. Но Патиньо предложил гораздо больше. И еду получше, и оплату в срок, и статус куда выше, чем раньше.
А деньги, несколько усыхая по дороге, текли к Патиньо от незатухающей волны конфискаций и реквизиций. Тысячи креольских семейств за последние месяцы принудительно отдали свои накопления новой власти. Патиньо абсолютно не считался со старой элитой. Руками тайной полиции, своих китайцев и чернокожих безжалостно выдаивал креолов досуха, выбрасывая пустую оболочку на каторжные работы на гуановых островах или в шахты. Женщинам везло больше. Они навсегда ехали в горные долины в качестве учительниц испанского языка.
Ненависть к Патиньо среди богатых перуанцев была такова, что даже Уачака несколько раз заводил разговоры о снижении уровня репрессий. На что Патиньо посылал его командовать армией и продолжал безжалостно ломать старую систему, выстраивая её уже под себя.
Экономика элитного потребления умирала вслед за репрессированными. Десятки тысяч торговцев, завязанных на обслуживание богатеев, а также всякого рода прислуга — повисли в воздухе, не находя себе применения в новом Перу, впадая от этого в панику и злость.
Но Патиньо, одной рукой отнимая, другой тут же предлагал заработать на госзаказах или в новой бюрократической структуре управления, где образовалось море вакансий. Те, кто принял новые правила игры, постепенно привыкали к новым порядкам, а кто оказался слишком упёртым и недальновидным, вскоре отправились вслед за своими бывшими клиентами. Ибо хранить тайны эти люди практически не умели, и доносы лились непрерывным потоком в ведомство Чото.
Вся эта брезгливо игнорируемая благородным генералом Уачакой деятельность привела к тому, что у Патиньо было и продовольствие для армии, и деньги на жалование, и даже новая форма на всех «гуанерос».
Разумеется, не парадная, а простые крашеные куртки и штаны из холста. Это не было шагом назад по сравнению с армиями Перу и Боливии. Большинство правительственной пехоты одевалось точно так же. И только по цвету кокард и султанов на киверах можно было отличить одну армию от другой. Впрочем, было и ещё одно отличие — боливийцы традиционно носили красные пончо, а перуанцы — синие.
«Гуанерос» тоже обрели свой отличительный знак. Из доступных дешёвых красителей под рукой было индиго, но этот цвет носили почти все армии региона — и перуанские, и чилийские, и боливийские. В качестве альтернативы Патиньо выбрал алый. Красного пигмента нашлось довольно много: на складах Лимы и Кальяо, а также в некоторых асьендах скопился груз кошенили, которую местные землевладельцы не смогли сбыть из-за политической нестабильности. Теперь эти запасы пошли на окраску мундиров новой народной армии.
Учтя прошлую неудачу, Патиньо специально удостоверился, что подрядчики не мухлюют с протравой, и цвет на ткани будет устойчивым. Так что за короткое время старые куртки получили обновление внешнего вида, а новые сразу шились ярко-алыми. А вот штаны, шляпы и пончо получили жёлтый цвет, получавшийся из местного кустарника «чилка».
Вышло весьма нарядно и пёстро. Всё как любят военные.
В общем, с задачей снабжения армии Патиньо успешно справлялся. Но авторитета в войсках ему это не добавляло. Все воспринимали происходящее как должное, и парагвайца это тихо злило.
«Ничего. Позже посчитаемся, — думал про себя Патиньо. — Семь тысяч уходят в горы, но ещё больше новичков остаётся. И они будут моими!»
Патиньо рассматривал своего двойника, а тот удивлённо и испуганно пялился в ответ. Люди Чото нашли его среди членов уничтоженной подчистую банды, действовавшей рядом с Санта-Чимботе.
С криминалом Патиньо был беспощаден, и всякий вор или разбойник в Перу вешались без суда и следствия людьми «Департаменто де Сегуридад Популяр». Может, они и злоупотребляли, но в итоге на дорогах страны впервые за несколько десятилетий стало относительно спокойно.
— И ты полагаешь, что он сможет стать Марти? — вздёрнул бровь Патиньо, глядя на Чото.
Тот пожал плечами.
— Ты просил найти двойника. Содержимое его головы при этом не обговаривалось. Если он тебе не подходит, то я его прямо сегодня в расход пущу.
Разбойник при этих словах рухнул на колени и заголосил.
— Пощадите! Я всё, что скажете, сделаю! Только оставьте жизнь! Умоляю!
Он повалился на пол и принялся целовать ботинки каудильо. Тот раздражённо отпихнул его и сам отошёл в сторону. Попытку ползти за хозяином Перу пресёк Чото, поставивший свой сапог на спину дубликату.
— Нешто не пригодится? — добавил он, улыбаясь.
— Пригодится, — подумав, улыбнулся в ответ Патиньо. — Определи-ка его в одиночку. Кормить, поить, лечить. Чтобы был красавчиком, как я. Когда понадобится.
— Сделаем, патрон! — кивнул Чото, поднимая за шкирку двойника. — Пошли, везунчик. Есть у меня для тебя удобная каморка на одного. Тебе понравится.
А Патиньо уселся в своё кресло и задумался.
Идея использовать двойника оказалась тухлой. Было уже два относительно похожих персонажа, без криминального прошлого и вполне лояльных новой власти. Но они оба не выдерживали проверки на тупость. Внешность тут не имела значения. Они просто не могли выдать себя за другого.
Этот бандит был очень похож на Патиньо, но годился только на то, чтобы подставить его под пулю, если что. Так что следовало пока убрать Фарабундо Марти из игры и подсунуть британскому консулу равноценную замену.
Поликарпо открыл крышку чернильницы, обмакнул перо и принялся писать.
Дорогой друг!
Превратности судьбы, похоже, взяли меня в свою постоянную свиту и не желают отпускать ни на шаг. Новые хозяева Лимы, в своей ненасытной жажде ресурсов для «революционного дела», совершенно случайно обнаружили существование моего скромного предприятия в верховьях Амазонки — того самого, с которого началось наше взаимовыгодное сотрудничество.
К величайшему сожалению, мой курьер попал в цепкие лапы безжалостных псов из так называемого «Департаменто де Сегуридад Популяр». Под давлением этот несчастный выложил всё, что знал, поставив меня перед фактом неизбежного разоблачения. Мне пришлось проявить чудеса лицемерия: долго каяться в «эгоизме» и торжественно обещать направить всё золото с нашего тайного прииска исключительно на нужды народной армии. Однако каудильо Патиньо, человек подозрительный и дальновидный, счёл моих заверений недостаточными. В качестве гарантии он назначил меня персональным директором на моём же прииске, обязав удесятерить объёмы добычи в течение текущего летнего сезона. За результат я отвечаю головой, и посему я уже нахожусь в пути, направляясь в душное чрево восточных джунглей.
Прежде чем исчезнуть среди лиан и полчищ насекомых, где мне суждено провести как минимум ближайший год, считаю своим долгом предупредить Вас о двух критически важных обстоятельствах.
Во-первых, отныне все мои дела в столице и порту будет вести мой вернейший друг и духовный наставник — отец Мануэль Антонио Бандини Масуэлос из церкви Назаретянок (район Палермо, Лима). Ему я доверил все свои контакты, шифры и коммерческие связи. Этот человек обладает безупречной репутацией и доступом туда, куда ноги светского человека могут и не ступить. Смело обращайтесь к нему как ко мне самому; он уполномочен решать любые вопросы нашей общей заинтересованности.
Во-вторых, спешу сообщить Вам новость, которая, боюсь, вызовет у вас куда больший резонанс, чем мои личные злоключения. Одним из каудильо Хунты уже подписан указ о полной национализации торговли хинной корой. Ожидается подпись второго, чтобы быть обнародованной.
Хотя сама по себе эта мера могла бы показаться Вам ожидаемой, дьявол кроется в деталях её исполнения. Насколько мне удалось выяснить, отныне хинная кора будет поставляться исключительно в рамках прямых государственных контрактов между суверенными державами. Частным торговым домам, включая могущественные британские компании, доступ к этому ресурсу будет закрыт навсегда. Покупатель обязан иметь с новой властью в Лиме официальные, признанные дипломатические отношения. Объёмы поставок и цена будут фиксироваться в двусторонних межправительственных договорах.
Очевидно, что сей манёвр задуман не ради экономической выгоды, а как внешнеполитический таран. Хунта намерена использовать монополию на жизненно важный для колониальных империй ресурс, чтобы принудить их к де-юре признанию законности новой перуанской власти.
Предоставляю Вам, мой проницательный друг, самому рассчитать геополитические последствия этого шага и те бури, которые он поднимет в палатах Вестминстера. Моя же участь решена: меня ждут влажные джунгли, лихорадка и тяжёлый труд надзирателя.
Молюсь, чтобы Ваша мудрость помогла Короне найти верный выход из этой ловушки, пока я буду скрываться в тени деревьев.
С глубочайшим уважением и преданностью,
Агустин Фарабундо Марти Родригес
p.s. Очень жду от вас новости о даровании мне британского подданства. Невероятно хочу покинуть эти неуютные земли и как полноценный человек ступить на благословенную землю Вашей великой родины.
(1) Лампа Карселя — Французский часовщик Бернар Гийом Карсель в 1800 году изобрел лампу, в которой масло подавалось в горелку Арганда не самотеком (из резервуара сверху), а с помощью насоса с часовым механизмом. Это позволяло держать резервуар с маслом ниже горелки, что делало лампу безопаснее и элегантнее. Главное же — давление обеспечивало исключительно ровное и яркое пламя, которое не зависело от уровня масла в резервуаре. Свет был очень стабильным. Они были сложны в производстве, дороги и требовательны в обслуживании. Поэтому в 1840-х годах они были уделом очень богатых людей
(2) Маньяна(исп. mañana — «завтра») — в латиноамериканском культурном коде означает не просто отсрочку, а особое отношение к жизни: неспешность, приоритет сиюминутных радостей над далекими целями, убеждение, что любое важное дело можно отложить до завтра, а завтра — до следующего завтра. Для европейца или азиата XIX века это слово стало символом местной «лени», хотя на самом деле оно отражает иной ритм жизни, где нет места протестантской деловитости и вечной спешке.