В очередной раз оставив дурнопахнущий Нью-Йорк, Солано направил свою яхту в Нью-Хейвен — морские ворота южного Коннектикута. Одноимённая река и её стремительные притоки породили промышленный кластер долины Коннектикут-ривер. Здесь мастерили замки, часы, колокола, разнообразный инструмент и прочие предметы быта. Но главным продуктом региона было оружие. Ибо флагманом этого производственного кластера служил федеральный оружейный завод в Спрингфилде — главный арсенал Союза. А за флагманом следовало в кильватере немало частных оружейных предприятий, одним из которых был завод Уитни.

Располагался он удобно, практически в пригороде Нью-Хейвена, по обе стороны реки Милл-ривер, и до завода можно было доехать в экипаже за четверть часа. Визит был заранее согласован, поэтому Солано оказался гостем ожидаемым.

Элли Уитни-младший оказался очень молодым человеком, внешне практически сверстником Солано. Что сразу вызвало взаимную симпатию. Поэтому разговор начался с дружественной ноты.

— Вы писали, что желаете заказать партию винтовок образца 1841 года, — начал Уитни, опуская руку на образец, лежавший у него на столе. — Мой завод как раз готовится к крупному правительственному заказу, и мы уже перенастраиваем оборудование под него. Все договорённости есть, задержка носит бюрократический характер. Но пока контракт не подписан и аванс не переведён, мои мощности простаивают. И я с радостью загружу их. Мы сможем выполнить ваш заказ быстро и добротно. Сколько вы хотите? Сотню? Тысячу?

Солано улыбнулся.

— Вы слышали мудрость? Дай голодному человеку рыбу — и накормишь его на день. Дай удочку — и накормишь на всю жизнь. Партия даже в несколько тысяч винтовок утолит голод моего государства лишь на один условный день. Это верный путь к вечной зависимости: от доброй воли поставщиков, от штормов в океане, от капризов соседей. Моя страна не может себе этого позволить.

Уитни чуть наклонил голову, пальцы его замерли на столешнице из полированного дуба.

— Тогда чем же я могу вам помочь, сэр?

— Мне нужна копия вашего предприятия, — Солано обвёл рукой всю территорию за стенами кабинета директора. — Я предлагаю вам контракт на строительство нового завода. Вы на деньги моего правительства построите здание. Насытите его всеми станками, которые нужны для превращения древесины и металла в законченное изделие. Я нанимаю людей, вы их обучаете, и они на этом заводе выпускают пробную партию. После этого мои люди под вашим руководством аккуратно разбирают завод. Упаковывают его. Грузят на корабль и уплывают вместе с ним. На месте они разворачивают этот завод в здании, которое будет точной копией вашего. И начинают там работу.

Молодой фабрикант задумчиво посмотрел на Солано.

— А простите, куда поедет этот завод? Я как-то позабыл поинтересоваться.

— В Парагвай, — Солано достал папку с бумагами от Лопеса и Алонсо. — Этот завод никогда не будет вашим конкурентом, можете не тревожиться. А благодарность моего правительства будет простираться и далее после этого контракта.

— Парагвай? Хм… Это неожиданно, — Уитни отложил бумаги в сторону. — Но я в принципе не вижу причин отказываться. Единственное, что мне пока непонятно, — на какую производительность рассчитывать завод? Сколько мушкетов в год он должен изготавливать?

— Десять тысяч при работе в одну десятичасовую смену. Но высока вероятность двухсменной работы. И учитывайте, что в джунглях Южной Америки негде купить замену сломанным деталям. Поэтому станки надо делать с известным запасом прочности и укомплектовывать набором запчастей минимум на пять лет работы. Кроме того, через пять лет нанятые мной здесь люди вернутся в США, и за станки встанут местные жители. Я не питаю иллюзий по поводу их трудовой дисциплины и качества обучения. Поэтому надо предусмотреть все возможные меры безопасности. Все приводные ремни должны быть спрятаны в кожухах. Окраска станков должна быть контрастной и указывать на опасные зоны. Все лимбы и надписи — чёткими и хорошо читаемыми. Организация завода должна быть такова, чтобы исключать лишние перемещения рабочих по территории. Перемещаться должны только заготовки. Изготовление всех деталей нужно разбить на простые операции, и каждой операции должен соответствовать узкоспециализированный станок. Обязательно нужно предусмотреть промежуточные проверки качества.

— Очень впечатляет, — покачал головой Уитни. — У меня у самого не всё так идеально организовано, как вы запрашиваете.

— Ну для вас это и не так актуально, — пожал плечами Солано. — У вас под рукой масса профессиональных кадров. Ваши контракты часто меняются, и вам невыгодно иметь узкоспециализированные станки. А мой заказ подразумевает двадцать лет выпуска одной и той же модели без изменений. Поэтому специализация оправдана.

Солано знал, что говорил. Винтовка системы 1841 года будет известна в будущем как «Винтовка Миссисипи» и окажется вполне актуальной и в годы Гражданской войны в США в шестидесятые. Да и позже переделка её в казённозарядную не составит особого труда, что продлит её жизнь ещё как минимум на десятилетия.

— Хорошо. Мне нравится заказ, — наконец, ненадолго погрузившись в размышления, дал ответ Уитни. — Но это будет весьма недёшево. Вы готовы к таким тратам?

— Каким? — улыбнулся Солано. — Предоставьте мне предварительную смету, и мы обсудим финансовую часть.

— Это займёт время, — покачал головой Уитни. — Вы поставили сложную задачу. Мне и моим людям надо будет крепко подумать. Но точно говорю вам, что полный завод будет стоить не меньше ста тысяч долларов.

— Это ожидаемо, — кивнул Солано. — Новое и под заказ не может быть дешёвым. Но не беспокойтесь. На вопросы национальной безопасности деньги у государства всегда найдутся.

Солано взял в руки увесистую винтовку и покрутил её, рассматривая.

— В конструкцию придётся внести некоторые изменения, — он постучал пальцем по латунному пеналу на прикладе. — Всю эту красоту надо будет убрать. Красиво, но непрактично. И ещё надо предусмотреть крепление для игольчатого штыка и сам штык. Прицельная планка, по-моему, тоже неудачна. Надо будет попробовать другие варианты. Я нарисую… И, конечно, калибр надо уменьшить до пятидесятого. Вместе с этим — и число нарезов. Трёх нарезов будет достаточно.

Эти слова были отголоском осевшей в памяти Солано информации о реальном нарезном оружии под пулю Минье. Широкие нарезы в малом числе были достаточны для придания вращения пуле, и при этом они засвинцовывались меньше, а чистить их было легче.

Зашла речь и о доступных в Парагвае материалах. По умолчанию Уитни рассматривал только пудлинговое железо — стандарт для всей современной ему индустрии. На заводе Уитни стволы изготавливали, сваривая железную полосу встык и потом закручивая её вокруг оправки на несколько оборотов. Таким образом, сварочный шов становился спиралевидным и намного лучше сопротивлялся разрывающим усилиям.

Но у Солано были планы на массовое получение литой стали в электропечах и было бы разумно адаптировать формовку ствола под этот перспективный материал, пока ещё редкий для оружейников середины XIX века.

Дело в том, что углеродистая сталь очень плохо сваривается кузнечными методами. Сварной шов будет всегда слабее материала. Пудлинговое или сыродутное железо же прекрасно сваривается и служит материалом для оружия уже веками. Но расплатой за технологичность и дешевизну являются толстые стенки и, соответственно, лишний вес изделия.

Разумеется, с этим пытались бороться, и в дорогом оружии появились сначала стволы из «витого дамаска», а потом и тигельной стали, как только её научились производить. Но не массово, ибо стволы сверлили из монолитной заготовки — «бланка» — на жаргоне оружейников. Сверление длинных мушкетных стволов — процедура медленная, а станки и сверла предназначенные для этого, очень дорогие. Поэтому применялось только там, где применение стали окупалось высокой ценой. Это было актуально для охотничьего оружия или для короткого ствола, как в случае с револьверами Кольта. Массовое производство продолжало использовать железо.

— Мистер Уитни, — Солано решил подбросить очередную прогрессорскую идею. — Я хочу, чтобы вы попробовали сделать стволы из стали.

Видя удивление на лице фабриканта, Солано тут же пояснил:

— Я понимаю, что это дорогой материал и плохо поддаётся сварке. Поэтому попробуйте сделать так…

Солано не знал, кто и когда придумал метод, как обойтись без сверления длинных стволов. Но кто-то упорный придумал следующую технологию: короткую и толстую заготовку сверлили на обычном станке, раскаляли, надевали на полированную стальную оправку, предварительно покрытую смазкой на основе графита или керамики, и прогоняли через ряды валков. Прокатные валки обжимали заготовку вокруг прута до размера будущего ствола. Холодный прут без особого труда извлекался. А черновой ствол доводили до готовности. Растачивание его до точных размеров было уже существенно более простой задачей, чем сверление на всю длину.

У этого метода масса недостатков, и с появлением быстрорежущих сталей он ушёл в прошлое. Но здесь и сейчас для Солано это был единственный вариант получить стальные, а не железные стволы. Пришлось Солано нарисовать для Уитни эскиз всего этого процесса.

— Если этот метод ни кем не запатентован, то я передаю его вам в качестве аванса. Запатентуете его сами и получите конкурентное преимущество.

Уитни, слушавший доселе с некоторым скептицизмом, на этих словах взглянул на Солано немалым удивлением.

— Мы обязательно попробуем. Я полагаю, что идея рабочая, вот только цена ствола всё равно будет слишком высокой. А мне нужно уложиться в установленную федеральным заказом цену.

— Ну вдруг найдётся метод делать сталь дешевле. Тогда вы сразу окажетесь на коне, — улыбнулся Солано.

На этом предварительные переговоры были, в принципе, окончены. Уитни обязался составить коммерческое предложение, которое подпишет и оплатит глава официальной делегации. Роль Солано была технической.

* * *

Посещением завода Уитни планы Солано не исчерпывались. Получив месяц назад отказ у Дюпонов, Солано решил попытать счастья с их конкурентом — фирмой Hazard Powder Company. Эти пороховые мельницы располагались на реке Скэнтик, очередном притоке Коннектикута к северу от Хартфорда.

В отличие от Дюпонов, полковник Августус Хазард был радушен, лишон гонора и мгновенно предложил вариант как обойти юридические формальности:

— Нет никаких проблем, мистер Дебс. Я готов продать сколько угодно пороха для вашей горнодобывающей компании. Вы же скалы собираетесь взрывать. Не так ли?

С заговорщицкой улыбкой объявил своё решение полковник.

— Конечно! Мушкетный порох для скал поменьше и пушечный для скал побольше, — в тон ему ответил Солано.

Они друг друга прекрасно поняли, и дело осталось за малым — внесением аванса и последующей оплатой заказа. Но это тоже откладывалось до появления делегации. У Солано уже не было денег на такие траты.

Заглянул Солано и на завод Спрингфилд. Который в этот момент стоял из-за забастовки рабочих. Оказывается, на заводе в острую фазу вошёл конфликт между персоналом и армейским руководством.

Это был еще один отголосок той самой «системы добычи», которая раз в четыре года сотрясала США. Партия победившего на выборах президента избавлялась от чиновников предыдущей администрации и расставляла повсеместно своих протеже. И не всегда это проходило безболезненно. На заводе власть армейских чиновников привела к «укреплению дисциплины», выражавшейся в бесконечной веренице запретов и бессмысленных ограничений. Например запрет читать газеты в обед. Профессионалы, знающие себе цену, терпеть этого не стали, и арсенал встал.

Солано без труда, за пару долларов взятки, получил возможность погулять по пустующим цехам и полюбоваться на поражающие воображение «органы» из готового оружия. Но ничего для своих целей в Спрингфилде он не нашёл и продолжил путь.

* * *

Последним пунктом его путешествия по Коннектикуту стала деревенька Лисбон. К водяной мельнице там прилепился двухэтажный сарай — резиновая фабрика Натаниэля Хейворда, один из немногих уцелевших в кризис производителей товаров из каучука.

Картина была ожидаемо скромной. В бочках со скипидаром растворялись твёрдые шары бразильского каучука для нанесения на грубую ткань. Уже пропитанная ткань сушилась на улице, как обычное бельё, и позже продавалась неопытным переселенцам в виде тентов для повозок. Опытные второй раз такое не покупали.

Толстые листы Хейворд тоже делал: водяная мельница вращала массивные дубовые валы, сквозь которые пропускали «сэндвич» из двух полотнищ ткани с каучуковым слоем посередине. Этот материал шёл на формовку «макинтошей» и калош для рыбаков и моряков. Больше никто не желал пользоваться этим сомнительным материалом — трескавшимся на морозе и липнущим в жаре.

Ничего покупать или о чём-то договариваться Солано не стал. Всему своё время.

«Надо будет ещё к Гудьиру в Роксбери заглянуть, — хмыкнул про себя Солано. — Взглянуть в глаза тому, кого собираюсь жестоко ограбить».

Совесть не мучила. Во-первых, патент Гудьира всё равно был бестолковый, и его все обходили, как хотели, а во-вторых, бедолаге патент всё равно счастья не принёс, и тот умер в бедности. А Солано готов был предложить достойную материальную компенсацию. Он не был жадным человеком.

* * *

Яхта Солано аккуратно, по инерции, подошла к деревянному пирсу, выдающемуся далеко в воды залива Грин-Харбор. С берега на манёвры внимательно смотрело двое мужчин, до того занимавшихся своими делами на маленькой яхточке, ошвартованной к тому же причалу, но ближе к берегу.

Этот участок берега принадлежал обширному поместью Дэниеля Уэбстера. Одному из многих его объектов недвижимости, разбросанных по стране. Солано навёл справки о состоянии и образе жизни сенатора и госсекретаря, прежде чем к нему ехать. И узнал, что Дэниель Уэбстер жил на широкую ногу, ни в чём себе не отказывая. По всеобщему мнению, его годовые затраты колебались вокруг отметки в 20 тысяч долларов. Что не слишком-то сочеталось с его официальной зарплатой в 8000 долларов в год.

Сама собой напрашивалась мысль о нетрудовых доходах государственного мужа. Но самый ловкий и красноречивый юрист США не давал формальных поводов для обвинений. А подозрения к делу не пришьёшь.

Так или нет, но без активной помощи этого человека Парагваю не видать признания как своих ушей. Поэтому Солано и направился к семейному гнезду Уэбстера, мысленно готовясь расстаться со значительными суммами.

— Это частная территория, — хмуро поведал пришельцам один из работников.

— У меня послание для мистера Уэбстера, — ответил Солано с вежливой улыбкой. — Я должен его безотлагательно доставить.

Работники переглянулись, и тот, что начал разговор, протянул руку к пухлому конверту.

— Давайте. Я отнесу, — он кивнул куда-то в сторону берега, где, по-видимому, скрывалась усадьба хозяина.

Солано поколебался, но отдал письмо. Не стоило начинать контакт с препирательств.

Работник удалился по аккуратной гравийной дорожке и вернулся только спустя полчаса.

— Передал, — кивнул он. — Мистер Уэбстер обещал сам подъехать. Ждите.

Ждать пришлось около часа, когда на дорожке показалась двуколка, в которой восседал человек, одетый не как сенатор и государственный чиновник высокого уровня, а как зажиточный фермер. Пыльные и смятые гармошкой сапоги, свободного кроя штаны, жилетка поверх белой рубашки и соломенная шляпа, венчающая этот облик.

— Здравствуйте, джентльмены, — улыбнулся Уэбстер, окидывая взглядом яхту и группу людей у пирса.

Солано, вышедший было навстречу хозяину поместья, быстро скинул свой идеальный сюртук и цилиндр и всучил их Руми. Взамен сдернув с его головы соломенную шляпу. Видя это Уэбстер невольно заулыбался.

— Прошу прощения за беспокойство, — начал Солано. — Меня зовут Юджин Дебс. У меня к вам важное дело.

— Да. Да. Я прочитал письмо Мозеса. Он вас хорошо рекомендует. И, насколько я понял, речь пойдёт о Парагвае. Садитесь. Покатаемся по поместью и поговорим. Если вы, конечно, не возражаете против такого формата.

Солано, разумеется, не возражал и уселся рядом с Уэбстером на деревянной скамейке двуколки. Хозяин причмокнул, потянул поводья, и лошадка, развернувшись, потрусила по дорожке среди деревьев.

— Люблю это место. Отдыхаю тут душой от всех тревог и забот, — добродушно начал Уэбстер. — Здесь вокруг тысяча акров моей земли. И не только леса с болотами, молодой человек, но и четыреста акров пашни и лугов. Земля — истинная ценность. Денег становится все болье и больше. Люди их даже печатать на бумаге научились. А вот новой земли Господь уже не сделает.

Солано улыбнулся и решил подискутировать.

— Ну новая возделываемая земля постоянно отторгается из дикого состояния. А голландцы даже отвоёвывают её у моря.

— Не от хорошей жизни, молодой человек, — усмехнулся Уэбстер. — А именно потому, что её ценность для Европы ещё выше, чем здесь в Новой Англии. И разумеется, ещё выше, чем наши неосвоенные равнины на западе. Кстати, как у вас в Парагвае с пригодными к хозяйству пространствами?

— Пространство — не проблема. Любые площади можно отнять у джунглей. Но пока что это не имеет смысла. Людей в Парагвае не так уж много. А приём переселенцев затруднён враждебным отношением Буэнос-Айреса.

— Насколько у вас напряжённые отношения? — заинтересовался госсекретарь.

И Солано изложил ситуацию, несколько сгустив краски для драматизма. Он упомянул многочисленные инциденты с арестами грузов во времена Франсии, а также грабительские тарифы на таможне Буэнос-Айреса для всех зависимых от этого порта провинций.

— Мне часто говорили, что Аргентина могла бы так же процветать, как и США, объединившись в союз. Но все упускают из виду, что североамериканские штаты во всём были равны. У каждого был свой доступ к океану, каждый был самодостаточен как в товарном, так и в культурном отношении. А для Аргентины картина выглядит иначе. Буэнос-Айрес для подавляющего числа провинций — это единственная дверь в мир, и дверь эту подпирает своим сапогом самый настоящий диктатор.

Уэбстер усмехнулся и остановил лошадей около мельницы.

— Я вас оставлю на минутку.

Он спрыгнул с пролётки и пошёл внутрь, приветствуемый мельником в характерном холщовом переднике. Скучать Солано пришлось недолго. Довольный хозяин вскоре вернулся, вытирая испачканные в муке руки прямо об свои штаны.

— Ну что же, — продолжил Уэбстер разговор после того, как пролётка снова тронулась в путь. — Я ситуацию в Аргентине вижу, конечно, со своей позиции. Мне кажется, что диктатура для неё в чём-то даже целительна. И всяко лучше бесконечной гражданской войны. Но у Парагвая, как я понимаю, своя точка зрения?

— Вы правильно понимаете, — кивнул Солано. — В отличие от прочих провинций, происхождение Парагвая — заслуга отцов ордена Иисуса. Наш народ на девять десятых — это индейцы, и язык гуарани звучит куда чаще, чем испанский, даже в столице. Мы не аргентинцы.

— Мда… — хмыкнул Уэбстер. — Я тут читал несколько статей о Парагвае в нашей прессе. Признайтесь — ваших рук дело?

— Да. Я заказал эти статьи и оплатил их, — не стал отпираться Солано. — Это необходимый элемент для достижения цели — признания Парагвая суверенной и независимой страной.

— Значит, разговор со мной — это другой необходимый элемент, так?

— Совершенно верно.

— Тогда убедите меня, что для США признание Парагвая будет благом.

«Нет, чтобы просто ценник назвать, — мысленно подосадовал Солано. — Развлекай его теперь. Впрочем, ему нужны аргументы для своего политического окружения. Вот он их и хочет услышать на халяву».

— Ну что же. Начнём с того, что установление дипломатических отношений США с любой другой страной сразу же переводит все коммерческие контакты с ней из контрабандного в защищённое законами обоих государств состояние. И если США будет первым и некоторое время единственным надёжным торговым партнёром, то и весь возможный поток средств будет течь в карманы ваших граждан и наполнять пошлинами казну вашего государства.

Уэбстер согласно кивнул, подтверждая логичность сказанного.

— Ваши граждане получат эксклюзивную возможность разрабатывать природные ресурсы Парагвая, опередив прочие страны и получив наилучшие условия. Наша страна будет невольным проводником ваших интересов в соседних регионах. И, возможно, даже союзником в случае конфликтов.

Уэбстер поморщился.

— Крайне маловероятно. Какие у США могут быть конфликты в Южной Америке? Но продолжайте. Продолжайте.

— Вышесказанным исчерпываются измеримые в денежном эквиваленте выгоды. Остаются выгоды геополитические. Но здесь очень тяжело объяснить ту самую выгоду, ибо она простирается на многие десятилетия вперёд, а на такой срок в США никто не планирует. Ваш политический горизонт обычно ограничен президентским сроком, и всё, что выходит за него, становится действующему президенту неинтересным.

— Очень обидное замечание, — улыбнулся Уэбстер. — И не совсем справедливое. Помимо президентов есть и партии, и они обычно имеют долговременные интересы.

— Внутриполитические, — кивнул Солано. — В этом вы безусловно правы. Ваша внутренняя кухня — это бесконечный источник свар и умственной занятости всех активных американцев. Но со стороны это выглядит как мельничные жернова, которые вращают ослики. Они упорно трудятся, но неспособны отлучиться от своих камней ни на шаг.

— Юноша, у меня такое впечатление, что вы решили поссориться, — хмыкнул Уэбстер. — Критика наших порядков — не лучший способ вызвать расположение.

— А вы разве мой избиратель, чтобы я вам нравился? Мы с вами говорим о реальной политике, которая измеряется в конечном итоге золотом и кровью. В таких делах всегда нужно говорить правду, избегая лозунгов и называя вещи своими именами. И я прямо говорю, что у США нет вменяемой внешней политики.

Солано не слишком рисковал, провоцируя Уэбстера. Человек тот был очень трезвомыслящий и рациональный, и эмоции никогда не влияли на его решения. По крайней мере, так о нём говорили те, кто его знал лично. Но вот сопроводить эмоциональной накачкой разговор о внешнеполитических выгодах было необходимо, чтобы преодолеть меркантильную мотивацию слушателя.

— Я читал о доктрине вашего президента Монро. Ещё двадцать лет назад он заявил, что Американский континент закрыт для дальнейшей колонизации европейскими державами и что попытки вмешательства будут рассматриваться как проявление недружественных намерений против США. Однако эти слова так и остались декларацией, незамеченной никем вне США. Вы не проявили силу, чтобы эту доктрину подкрепить. Ни в тридцать третьем году, когда Британия оккупировала Фолклендские острова, ни позже, когда Франция и Британия силой оружия навязывали свою волю Мексике или Аргентине. Скажите мне, почему, если не хватает грубой силы, не проявить хотя бы хитрости и предусмотрительности?

Уэбстер промолчал.

— Вы до сих пор не установили дипломатических отношений с Боливией, Аргентиной, Эквадором, хотя Британия уже там. А в странах, которые вы всё-таки признали, она была раньше, опутывая тамошние элиты своими кредитами и выгодными торговыми договорами. На деле, а не на словах осуществляя свою собственную доктрину глобального доминирования. Сомнений нет, и для Парагвая у Британии найдётся консул и роль в мировом движении товаров и средств. Но пока что мы не обращались в Лондон. Мы предлагаем именно вам, в кои-то веки, оказаться первыми.

— Вы говорите так, будто Британия — это враг рода человеческого, — усмехнулся Уэбстер, направляя повозку к аллее, в конце которой виднелся уютный особнячок.

— А разве это не так? — удивился Солано. — Британия как минимум ваш злейший и последовательный враг. Враг, у которого горизонт планирования равен продолжительности жизни монарха, но как правило больше. И ваша политическая пассивность в мировой политике для Британии — это огромное благо. Пока вы заняты внутренними конфликтами, Британия обкладывает вас по периметру и отнимает у вас всех возможных торговых партнёров. Вы не проникаете в политические круги ваших соседей. Не продвигаете лояльные фигуры. Не лоббируете интересы своих компаний. Вы постоянно упускаете прибыль и влияние. Но при этом какого американца ни спроси, он будет бесконечно нахваливать США как самую разумно устроенную страну. Просто землю обетованную.

— А по-вашему, это не так? — уже откровенно хмурился Уэбстер. — В основании нашего государства лежит идея свободы. В том числе и свободы торговли и установления связей с внешним миром. Наша политика всегда следует за купцами. И если им неинтересен Парагвай или Боливия, то нет никакого смысла обращать на эти страны внимание.

— Это системная ошибка вашей политики. Лондон поступает ровно наоборот. Его агрессивная дипломатия, а иногда даже пушки, открывали страны для торговли. И купцы шли в бреши, пробитые дипломатами. Они приходили на новые рынки первыми из европейцев и приумножали богатство и славу британской короны.

— На это у Великобритании есть силы, — вздохнул Уэбстер. — А у Государственного департамента США штат всего в тридцать человек. Нам британские методы не по карману.

— Так вот перед вами страна, которая просит признания, — Солано хлопнул обоими руками себя по груди. — Которая готова покупать ваши машины и нанимать ваших инженеров. И ей приходится буквально уговаривать вас взять наши деньги. Где здесь затраты для вас? В чём проблема назначить консула из числа каких-нибудь купцов, что отправятся к нам с торговыми целями? Или даже из инженеров, которых мы планируем приглашать?

— Мы уклонились от темы, — прервал Уэбстер. — О материальных выгодах мы уже говорили. Чем нам может помочь Парагвай в политическом плане? Силы вашего государства ничтожны.

— Если мы будем хорошими друзьями, то и методы помощи найдутся, — усмехнулся Солано. — Рано или поздно вы будете воевать с Британией. Это неизбежно. И вот тогда вам может пригодиться контрабанда под нашим флагом, разведка и сбор информации нашими силами там, где вам неудобно или невозможно действовать. Денежные транзакции и фиктивные сделки. Много можно оказать услуг надёжному партнёру, если он ведёт себя как друг. Даже если это не страна в целом, а один из лучших её представителей.

Загнул мысль Солано точно, направив её в кошелёк собеседника. И, кажется, намёк был понят.

— Вы не представляете, какие трудности предстоит преодолеть на пути к вашему признанию, — усмехнулся Уэбстер, тоже понявший намёк. — Буэнос-Айрес — торговый партнёр, и установление дипломатических отношений с одной из провинций Рио-Платы очень осложнит жизнь для наших бизнесменов.

— Насколько мне известно, у вас нет формального торгового договора ни с Аргентинской Конфедерацией, ни даже с Буэнос-Айресом. Вы имеете лишь договор от тридцать второго года о «компенсации убытков американским купцам, пострадавшим во время гражданских войн». И всё. Ваша торговля ведётся там на основе обычного международного права. Признание независимости Парагвая не нарушит ни одного вашего обязательства. А Парагвай с одиннадцатого года — суверенное государство, и это очевидно всем его соседям. Да и прочим государствам тоже.

— И тем не менее трудности на пути признания Парагвая велики. Даже если я возьмусь лоббировать ваши интересы, это отнимет у меня массу времени и потребует затрат моего влияния.

— Любой труд должен быть оплачен. Это несомненно. Но передавать деньги из парагвайского бюджета — это пошло и небезопасно, — кивнул Солано, довольный, что разговор вырулил на финишную прямую. — Но нет никаких причин для вас не принимать средства от фирмы, зарегистрированной в США и платящей здесь налоги. Насколько мне известно, вы придерживаетесь практики ежегодных ретейнеров за право пользоваться вашими услугами. Думаю, что договор на десять лет с ежегодным взносом в размере тысячи долларов будет хорошей основой для сотрудничества.

— Хорошей, но недостаточной, — хитро улыбаясь, покачал головой Уэбстер. — Как вы знаете, ретейнер — это только плата за право обратиться за услугами. Сами услуги оплачиваются отдельно.

— Справедливо, — кивнул Солано. — Думаю, что десять тысяч долларов за подписанный торговый договор и пятьдесят тысяч за установление дипломатических отношений будет самый раз. Но при условии, что именно вы будете государственным секретарём в момент подписания.

Уэбстер пристально взглянул на собеседника. Суммы были очень значительны и заманчивы. Они разом закрывали все его финансовые проблемы, коих было очень много.

— Не слишком справедливое условие, — наконец произнёс он.

— Ничего не поделаешь, — пожал плечами Солано. — Как я уже говорил, у вас в США очень быстро меняются фигуры во власти. И надо торопиться что-то успеть сделать, пока не изменился ветер. Но тысяча долларов ежегодно на протяжении десяти лет не будет зависеть от вашей должности. Это ваш гарантированный бонус.

Политик поморщился от такой прямолинейности. В этот момент лошадка докатила повозку до крыльца дома. Уэбстер бросил вожжи конюху и слез на землю. Солано последовал его примеру.

— Ладно, — проворчал он. — Готовьте деньги. С торговым договором особых трудностей не будет. Но вот с политическим соглашением всё не так предсказуемо.

— Понимаю. К кому мне обратиться для оформления формальностей?

— Пока я занимаю государственную должность, моей частной практикой заведует мистер Чарльз Грили Лоринг. Его контору вы найдёте в Бостоне, на углу Корт-стрит и Тремонт-стрит, напротив Бостон-Коммон. Все денежные дела ведите с ним. А пока будьте моим гостем. Я познакомлю вас с семьёй. Им будет любопытно услышать о вашей экзотической стране.