Глашатаи кричали.

Их крик не был звуком в привычном понимании этого слова. Семь ментальных узлов, подключённых к паутине Хлада напрямую, транслировали единый импульс, который Абсолют воспринимал так же отчётливо, как человек воспринимает ожог на собственной коже. Опасность, опасность, опасность — животный, бессмысленный рефлекс тварей, не предназначенных для боя, чьи раздутые головы вмещали ментальный орган чудовищной мощности, а тела оставались хрупкими, как воздушное безе. Глашатаи не умели защищаться. Они умели давить, транслировать, усиливать и поддерживать, а когда опасность добиралась до них самих, единственным ответом становилась паника, которую Хлад ощущал как зуд в каждой из трёх грудных клеток.

Люди вошли на нижние уровни, и Стриги охранения уже сцепились с ними. Сигнатуры тварей гасли одна за другой, слишком быстро, слишком ровно, будто кто-то срезал колосья серпом. Двадцать Стриг, оставленных внизу для прикрытия, были более чем достаточным заслоном для мощного отряда бойцов на узких лестницах и в перекорёженных коридорах. Людям понадобилось меньше минуты, чтобы с ними покончить.

Хлад знал цену каждому Глашатаю. Штучный товар, не имевший аналогов среди прочих форм Бездушных. Каждый из семи когда-то был магом-менталистом ранга Магистра и выше, захваченным живьём в одном из миров, из тех, что Бездушные поглотили за тысячелетия экспансии. Трансформацией занимался Господин лично. Кропотливо, слой за слоем, выжигая личность, перестраивая ментальный орган, вращивая в нервную систему каналы связи с паутиной, как скульптор лепит из глины форму, которую задумал задолго до первого прикосновения. Месяцы работы на каждого экземпляра.

Их нельзя было призвать по щелчку пальцев, как новобранцев из тыла, нельзя было вырастить из любой живой твари, как Трухляка, за минуты после смерти носителя. Замены на том конце портала, наверняка, имелись, и Господин, возможно, выделит их фельдмаршалу, допустившему потерю. А возможно, нет. Господин не прощал расточительства, и Хлад усвоил это так же крепко, как знал собственное имя.

Потеря Глашатаев означала не только конец ментальной войны против города.

Глашатаи стабилизировали и поддерживали пространственный канал, пока Хлад удалялся от кратера. Портал, привязанный к телу Абсолюта, оставался открытым при отходе лишь благодаря их непрерывной работе. Без них канал сохранит стабильность считаные минуты, потом начнёт сужаться, терять плотность, и если Хлад не вернётся к кратеру прежде, чем процесс станет необратимым, разрыв захлопнется. А без портала не будет ни подкреплений, ни подпитки, ни регенерации в полном объёме. Армия конечна.

Люди находились внутри, на подземных этажах, в метрах от портала. Хлад не мог быть уверен, что их целью являются только Глашатаи. Враг проник к сердцу базы, и кто знает, что ещё он задумал. Коллективная память Бездушных хранила случай, произошедший в другом мире, на другой планете, которую жители защищали до последнего. Они нашли способ разорвать связь между Абсолютом и порталом, замкнув канал изнутри, и мир был потерян: армия отрезана, Абсолют оказался уничтожен в одиночестве и без подпитки. Хлад не знал, владеют ли здешние люди подобным знанием. Рисковать он не мог.

Уходить было тяжело.

Эмоции были привилегией живых, Хлад не обладал ими в полной мере. Зато обладал способностью фиксировать расхождение между ожидаемым результатом и фактическим. Расхождение было значительным, и ощущение, которое оно порождало, напоминало то, что люди, вероятно, назвали бы досадой.

Двое людей, Архимагистров, даже не Грандмагистров, заставили его потратить энергию и время. Один — металломант с древним клинком и конструктом из вулканической породы, заставившим Хлада гореть. Каменная тварь, сшитая из базальта и магмы. Второй — гидромант, чей бесконечный цикл «заморозил — сломал — швырнул заново» был настолько монотонно упрямым, что порождал нечто, отдалённо похожее на раздражение. Насекомое, которое невозможно прихлопнуть, потому что оно снова взлетает в тот миг, когда ладонь отрывается от поверхности.

Хлад прихлопнул, направленным импульсом вколотив гидроманта в мёрзлую землю, и тот сейчас лежал при смерти на равнине, а муха стоила Абсолюту концентрации, которую следовало тратить на другое.

Всего двое. Не армия. Не коалиция Грандмагистров, которых коллективная память фиксировала как единственную реальную угрозу для Абсолюта. Двое, один из которых умирал, а второй всё ещё стоял на ногах где-то позади, с клинком, от которого тянуло чем-то древним и опасным. Они заставили Хлада делать то, чего не смог никто за всё время его существования: навязали необходимость выбирать.

Уйти означало оставить проклятого Хродрика живым. С его разумом, который оказался опаснее клинка. Он станет сильнее и снова что-нибудь придумает. Уже придумал: диверсия, о которой Абсолют не подозревал до этой секунды, доказывала это лучше любых рассуждений. Металломант выманил Хлада из логова, а диверсанты зашли с тыла, и всё это было скоординировано с такой точностью, которая исключала случайность.

Остаться означало постараться убить двоих и потерять Глашатаев, портал, базу — всё, что Хлад выстраивал девять дней.

Каждая секунда, потраченная на добивание, повышала шансы, что без Глашатаев канал потеряет стабильность и схлопнется. Два Архимагистра не стоили портала. Ни один Архимагистр на свете не стоил портала.

Что-то удерживало Хлада на месте, и этому чему-то не находилось названия в его лексиконе. Зудящее, тянущее чувство, похожее на сведённую мышцу, которую невозможно расслабить усилием воли. Отвернуться от врага, причинившего боль, позволить ему выжить и окрепнуть — от одной только мысли об этом зуд усиливался.

Уйти сейчас значит признать, что двое людей вынудили его отступить. Память Бездушных хранила гибель Абсолютов, а также их победы, но не хранила ни одного случая, когда Абсолют разворачивался и уходил по собственной воле. Они давили, перемалывали, поглощали всё на своём пути, и если кто-то выживал, то лишь потому, что бежал быстрее, чем его преследователь. Бежали всегда люди…

Очень редко людям удавалось убить Абсолюта, но сам он не бежал никогда. Сегодня Хлад изобретал эту возможность, и сколько бы логических обоснований ни выстраивалось в его сознании, ни одно не маскировало главного: он обдумывал отход не потому, что это выгодно, а потому, что боялся потерять портал. Боялся. Слово, которого Хлад не знал, которое не имело эквивалента в языке Бездушных, но которое управляло каждым его вычислением с того момента, как Глашатаи закричали.

Архив Бездушных услужливо подсовывала обоснования, одно разумнее другого. Вся эта вылазка могла быть ловушкой. Если Хлад останется добивать, возможно, именно этого от него ждут. Такие люди, как Хродрик, не умирают легко, а в последнюю секунду делают что-то непредсказуемое. Память их вида хранила подобные случаи: маги, загнанные в угол, сжигавшие себя и забиравшие с собой всё вокруг. Каким-то же образом этот металломант смог убить Мора. Запись об этом случае была скупой и неполной, потому что свидетелей не осталось, а коллективный разум фиксировал лишь то, что успевали передать погибающие.

Каждый из этих аргументов был безупречен, и каждый вёл к одному выводу, отчего Хлад принимал их как должное, не задаваясь вопросом, почему его разум с такой готовностью находит причины отступить и не находит ни одной веской причины остаться. Ответ лежал на поверхности, только Абсолют не умел его разглядеть, ведь доводы подбирал не разум, а что-то, подозрительно похожее на инстинкт самосохранения.

Чем выше индивидуальность Бездушного, тем сильнее этот инстинкт, а Абсолют стоял на самой вершине, и в этом заключалась ирония, которую Хлад не мог оценить: чем могущественнее он становился, тем больше обрастал повадками тех, кого пожирал.

Хлад развернулся.

* * *

Все шесть ног ударили в мёрзлую землю одновременно. Грунт треснул разломами, и три торса качнулись, набирая ход. Тварь побежала обратно к кратеру быстрее, чем шла сюда, и каждый её шаг вминал почву, оставляя за собой цепочку ям, из которых выдавливалась чёрная ледяная каша. Жнецы рванули следом, суставчатые лапы мелькали в предрассветных сумерках, безликие головы покачивались в такт бегу. Трухляки и Стриги остались на месте, бессмысленно набрасываясь на укреплённые позиции армии, потому что приказа отступить не получили, а самостоятельно принять такое решение не могли.

Я выдохнул. Воздух вырвался из лёгких облачком пара, мгновенно замёрзшим в ледяную крошку, и я позволил себе опустить руки, которые ходили ходуном так, что скрыть это от окружающих не вышло бы при всём желании, но окружающие смотрели не на меня, а на удаляющуюся громадину Хлада.

Запасной план не понадобился. Маяк цел, город получит обратно свой щит, и теперь главное, чтобы вторая группа выбралась из-под земли прежде, чем Хлад доберётся до казино и обнаружит, что кто-то поспал в его кроватке и поел из его котелка.

Я не стал терять ни секунды.

— Торвальд, зажигай!

Аэромант вскинул ракетницу, и красная сигнальная ракета унеслась в предрассветное небо, прочертив дымный след на фоне серых облаков. Условный сигнал, согласованный заранее.

Ответ пришёл через тридцать секунд.

Первый залп РСЗО оторвался от направляющих где-то за стенами Детройта, и я услышал его раньше, чем увидел, — далёкий рвущийся гром, похожий на треск гигантской ткани, раздираемой от края до края. Потом реактивные снаряды появились в небе. Дюжины огненных хвостов расчертили серое предрассветное полотно параллельными линиями, закрывая небосвод на один мучительный миг, и мне показалось, что звёзды вспыхнули и понеслись к земле, как в безумном пересказе конца света. Вторая волна пошла следом, прежде чем первая достигла цели, третья ещё через четыре секунды. Воздух гудел от десятков ракет, прошивавших его одновременно.

Зажигательные. Все до единого.

Снаряды начали рваться над лесом, разбрызгивая магоусиленную начинку, аналог напалма, который горел жарче и дольше обычного, прилипая к поверхности и разгораясь от собственного жара. Первые очаги вспыхнули в верхушках деревьев, рыжими пятнами проступив сквозь предрассветную серость. За минуту пятна слились в полосы, полосы соединились в сплошную линию, и линия поползла по лесу, пожирая сухостой, подлесок, а также промёрзшие стволы, которые занимались медленнее, но, занявшись, полыхали с яростью, удивительной для дерева, простоявшего неделю при минус тридцати пяти.

Четвёртый залп лёг западнее. Пятый — восточнее. Шестой прошёлся по дальней кромке, замыкая полосу. Лес между руинами Чёрного Вигама и Детройтом горел от края до края. Километры пылающих деревьев выбрасывали столбы дыма и искр в небо, жар ощущался отсюда, с позиций, на расстоянии, от которого лицо должно было бы обдать теплом. И обдавало, даже сквозь убийственную ауру холода Хлада, чей силуэт удалялся от нас, уменьшаясь с каждой секундой.

Простейшая логика, которую я сформулировал накануне для артиллеристов, и у которой было три функции разом. Первая: если враг пользуется укрытиями, прячась в лесу и не давая себя расстреливать, надо лишить его укрытия. Вторая: стена огня между кратером и городом прикрывает отход группы Дитриха, потому что Трухляки горят, Стриги горят хуже, но тоже уязвимы, а посылать Жнецов в одиночку через пожар Хлад поостережётся. Третья: когда Абсолют вернётся к кратеру и обнаружит, что натворили мои люди, километры пылающего леса замедлят его контрудар на часы, а за эти часы город успеет перевести дух.

Трухляки и Стриги, до сих пор остававшиеся среди деревьев, метались в огне. Базовый инстинкт самосохранения, единственный рефлекс, который срабатывал даже у безмозглой пехоты Хлада, гнал их прочь от пламени в хаотичных направлениях. Они давили друг друга, ломали строй, выбегали на открытое пространство, где их подбирала артиллерия со стен, и горели, и корчились, и рассыпались углями. Армия Абсолюта теряла ещё тысячи.

Я смотрел на пожар, и лицо моё, стянутое от мороза и магического истощения, было залито рыжим заревом, от которого тени плясали по бруствёру, а также по лицам солдат.

Красиво, страшно и до скрежета в зубах необходимо.

* * *

Группа поднималась по тоннелю.

Василиса шла последней, и камень смыкался за ней послушно, как зарастающая рана. Уплотнённые стены, которые княжна возводила по пути вниз, схлопывались обратно, и через минуту после прохода на месте тоннеля оставалась монолитная порода без единого следа — ни шва, ни щели, ни намёка на то, что здесь кто-то проходил. Тоннель прожил отведённое ему время и сгинул, погребённый в толще пород.

На поверхности их встретил ад.

Зарево пожара стояло повсюду, от горизонта до горизонта. В сотне метров к западу лес полыхал стеной огня, и жар докатывался волнами, превращая снег под ногами в чёрную кашу. Густой едкий дым стелился по земле, забивал горло и глаза, а ветер нёс искры, которые садились на одежду, на броню, на обнажённые участки кожи, прожигая мелкие дырки и оставляя волдыри. Красное зарево вырывало из дымной мглы силуэты обгорелых деревьев, торчавших, как исполинские свечи с пламенем на макушках.

Сквозь жар и дым ощущалось приближение холода. Аура Хлада ползла с юга, и граница между обжигающим зноем пожара и леденящей волной Абсолюта проходила где-то в стороне, смещаясь к ним с каждой секундой.

— По машинам! — голос Дитриха прорезал гул пламени. — Бегом!

Почти три десятка человек бросились к транспорту, припаркованному в лощине за насыпью. Дёмина двое гвардейцев несли на руках, потому что левая нога его была искалечена ударом Жнеца от бедра до колена, следом тащили двоих рыцарей с тяжёлыми ранениями и бойца Детройта с погнутым экзоскелетом, получившим запреградную травму.

Дитрих единственный из всех не надел аркалий.

Маршал Ордена сел рядом с водителем головного внедорожника и вытянул руки вперёд, ладонями к стене огня, перекрывшей обратный маршрут. Большая часть дороги, по которой они приехали, теперь пылала, а объезда не существовало: сзади и по бокам — горящий лес, впереди по правую руку — аура Хлада, а впереди по левую руку только прямая дорога сквозь пламя.

Фон Ланцбург развёл руки в стороны, и огонь расступился.

Он отхлынул от дорожного полотна, откатившись к обочинам, как занавес, раздвинутый невидимыми руками. Коридор шириной метров десять прорезал стену огня, и по обе стороны от него бушевали рыжие языки, взвивавшиеся к небу ярыми столбами, а между ними дымилась мокрая земля. Температура внутри коридора упала до терпимой, хотя воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе, а жар от стен огня по бокам пробивал сквозь металл кабины.

— Гони! — рявкнул маршал водителю, не оборачиваясь, и тот рванул вперёд.

Три машины понеслись сквозь горящий лес на скорости под восемьдесят. Кузова подскакивали на ухабах, искры бились в лобовое стекло, и мир за окнами состоял из двух цветов — чёрного и рыжего. Стена пламени по левому борту дышала, пульсировала, тянулась жадными языками к машинам, а Дитрих держал её на расстоянии непрерывным усилием воли, и пот катился по его лицу, испаряясь прежде, чем достигал подбородка. Пиромант не гасил огонь, а отодвигал его, управляя температурой в узком коридоре с точностью, о которой мало кто из магов осмелился бы мечтать. За каждой проехавшей машиной пламя смыкалось вновь, отрезая возможных преследователей надёжнее любого заграждения.

В кузове второго грузовика раненые стонали на каждом ухабе. Каждый думал о своём. Потери за вылазку вышли терпимыми: один погибший солдат Детройта — товарищи активировали механизм самоуничтожения его экзоскелета, чтобы технология не попала в чужие руки, а тело завернули в брезент и уложили у заднего борта. Двое рыцарей Ордена с тяжёлыми ранениями, гвардеец Дёмин с ногой, искалеченной ударом Жнеца, Сигурд, Василиса. Пятеро раненых и один мёртвый за одну вылазку, и это ещё считалось удачей, потому что могло быть хуже. Гораздо хуже.

Имелось также светлое пятно во всём этом. Натренированные гвардейцы обежали зал и спешно вырезали кристаллы Эссенции из убитых тварей — бросать такой трофей под землёй никто не собирался.

Сигурд сидел, привалившись спиной к борту, бледный настолько, что кожа его казалась серой в отблесках пламени. Левая рука висела вдоль тела, залитая кровью от плеча до кончиков пальцев, скрывая лоскуты порванных мышц Её наспех перевязали ремнём, и каждый толчок машины отдавался в разбитом плече так, что кронпринц стискивал зубы и закрывал глаза. Василиса сидела напротив, зажимая бок курткой. Правой рукой она держалась за скобу на борту, а левой прижимала ткань к ране, пальцы её были красными до запястий.

— Дотянешь? — спросила она, глядя на Сигурда.

— Дотяну, — кронпринц выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Ты?

— Царапина, — Василиса скривилась, потому что царапина занимала добрую ладонь по площади и кровоточила так, что куртка пропиталась насквозь.

Пожарский сидел через два человека от них. Три чёрных дыры в его теле, в груди, бедре и боку, почти затянулись, как съёмка заживающей раны, ускоренная в десять раз. Кожа наползала на оголённую плоть рваными лоскутами, мышцы срастались под коркой засыхающей крови, и было понятно, что через несколько минут от ранений останутся розовые пятна, а через полчаса не останется ничего. Стефан молчал, прислонившись затылком к борту и уставившись в брезентовый потолок кузова. Потом повернул голову, обвёл взглядом остальных — бледных, окровавленных, вымотанных.

— Четыре Жнеца и Кощей, — глубокомысленно протянул он. — За одну ходку. Если кто-то ведёт счёт, запишите на меня двоих. Остальных, так и быть, можете поделить между собой.

Широкая улыбка на лице, покрытом засыхающей кровью, выглядела жутковато, но рыцарь с перевязанным плечом фыркнул. Один из бойцов в погнутом экзоскелете издал звук, который при большом воображении мог сойти за смешок. Василиса покачала головой, но уголок её рта дрогнул.

* * *

Лавалле стоял в бреши оцепления.

За его спиной — автоматы, поднятые на уровень груди. Перед ним — сотни людей со стеклянными глазами и перекошенными ртами, вооружённых ножами, арматурой, булыжниками и отчаянием, переплавленным в ярость длительным ментальным давлением. Рука в задних рядах отводила назад кулак с зажатым камнем. Часовой с разбитым носом стоял на коленях, заливаемый кровью, и автомат его лежал на земле в полуметре от чьей-то ноги в рваном ботинке. Пальцы солдат оцепления скользили к спусковым крючкам. Этьен видел это периферийным зрением и понимал, что если кто-то выстрелит, остановить остальных будет невозможно.

Ментальное давление исчезло мгновенно, как выключенный свет, как пробка, вбитая в горлышко пузырька, через которое вливался яд. Секунду назад оно ещё было: густое, липкое, забивавшее голову ватой и превращавшее каждый страх в непоколебимую убеждённость. А потом его не стало.

Воздух обрёл легкость, звуки стали чище, мысли, расплывавшиеся, гнившие в тепле чужого воздействия, обрели резкость. Рука с булыжником замерла и медленно опустилась. Человек, которому она принадлежала, коренастый мужчина в рабочей куртке с логотипом литейного завода, посмотрел на камень в своём кулаке и не понял, зачем его держит. Зачем он вообще здесь стоит. Зачем он секунду назад собирался проломить голову молодому полицейскому, чей разбитый нос кровоточил на бетон.

Толпа остановилась.

Сотни людей, секунду назад готовых рвать и кромсать, замерли, огляделись, и на лицах их проступило выражение, которое Лавалле видел прежде у людей, выходящих из-под наркоза: растерянность, размытые глаза, непонимание, где они и что произошло. Тоска, паранойя, слепая ярость рассеивались, как дым на ветру. На их месте оставались усталость и стыд. Мужчина с ножом в передних рядах посмотрел на лезвие в своей руке, поднял его к глазам, словно видел впервые, и разжал пальцы. Нож звякнул о бетон. Женщина рядом с ним прижала ладони к лицу, тихо всхлипывая.

Этьенн не упустил момент. Когда толпа замирает, у тебя есть десять секунд, прежде чем замешательство схлынет, и люди либо разойдутся, либо начнут заново.

— Чувствуете? — голос его, хриплый от непрерывного командования, прозвучал негромко, но в наступившей тишине его услышали все. — Стало легче? То, что давило вам на мозги все эти дни, сдохло. Наши ребята постарались. Пока вы грабили склады, они умирали за вас.

Повисла тишина, в которой стыд ощутимо давил на плечи, и люди опускали глаза, избегая взглядов солдат оцепления, которые минуту назад были готовы стрелять в них.

— У меня вопрос, — продолжил Этьен, и сломанная рука в шине висела вдоль тела, не добавляя ему ни героизма, ни жалости, а лишь обозначая, что он тоже заплатил свою цену. — Что вы сделаете для них?

Он не дал толпе время на ответ.

— Армия возвращается. Там раненые. Городские госпитали и лазарет мадам Ишикавы забиты под потолок. Врачей не хватает, помощников не хватает, рук для перевязок не хватает. Кто готов помогать — направо, к сержанту Ривьеру, он проводит.

Лавалле указал рукой, и младший офицер у правой стены станции выпрямился, сложив руки на груди.

— Часть мастеров на фабриках ранена или мертва. Станки простаивают. Нам нужны патроны, а для патронов нужны руки, чтобы подавать заготовки, вынимать из форм, упаковывать. Кто работал на производстве, налево, к мастеру Бошару.

Слева поднял руку грузный мужчина в фартуке с кожаной вставкой на груди.

— Дальше, — Лавалле понизил голос, и этим заставил толпу прислушаться, — на улицах лежат тела. Наши солдаты и рабочие. Ваши соседи. Каждый труп, который мы не сожжём вовремя, встанет и пойдёт убивать ваших детей. Вы все видели, как это работает. Нужны бригады. Собирать, переносить, жечь. Тяжёлая работа, страшная, но если не мы, то кто?

Несколько человек в передних рядах переглянулись. Мужчина в рабочей куртке, тот самый, что прежде держал булыжник, сглотнул и шагнул вправо.

— На стенах кончаются боеприпасы, — Лавалле не останавливался. — Ящики тяжёлые, солдат мало. Нужны носильщики от складов до позиций, на всю ночь, без перерыва. Кто здоровый и сильный — это ваше дело. Нужны траншеи и баррикады. Вторая линия обороны, на случай если твари прорвутся через стены. Мешки с песком на перекрёстках, рвы на подступах к жилым кварталам. Лопаты, кирки, ломы выдадим.

Этьен сделал паузу. Обвёл толпу взглядом и закончил:

— И последнее. Погоду сами видите. Бойцы на стенах мёрзнут. Нужны дрова, топливо, всё, что горит. Несите к жаровням на позициях. Кто не может таскать — кипятите воду, готовьте горячее, выносите на стены. Армия сделала свою часть. Теперь ваша очередь. Разбирайте задачи, хватит стоять.

Толпа начала рассасываться. Медленно, нерешительно, с опущенными головами, но начала. Люди расходились по направлениям, указанным Лавалле, и те, кто минуту назад готов был убивать за место у портала, который всё равно не работал, теперь шли помогать тем, кого чуть не затоптали. Через полчаса площадь перед станцией опустела. Через час в городе заработали погребальные бригады. Через два часа на стены потянулись цепочки работяг.

* * *

Хлад достиг руин.

Ледяной купол, возведённый им над кратером, был пуст. Ни одной живой сигнатуры внутри. Подземные этажи, в которых размещались Глашатаи и портальный зал, пострадали: обрушенные перекрытия, оплавленные стены, чёрные лужи на полу, в которых Абсолют опознал остатки некроплоти низших тварей. Глашатаи были мертвы. Раздутые головы лопнули, мутная желтоватая жидкость растеклась по бетону и уже схватывалась коркой в промёрзшем воздухе. Кощей тоже не выжил: розовая масса, лишённая кристаллов, обмякла, и внутренняя структура, разорванная чем-то изнутри, напоминала дерево, расщеплённое молнией. Четыре Жнеца были мертвы, и бугристые их панцири валялись по залу расколотыми фрагментами.

Люди ушли, забрав своих, заметя следы и обрушив тоннель за собой. Чисто, грамотно и без потерь, которые могли бы замедлить отход.

Армия, которую Хлад собирал девять дней, стягивая Бездушных из лесов, болот и кладбищ, наращивая численность подкреплениями через портал, была уничтожена на сорок процентов за одно утро. Две трети потерь пришлись на пожар — тысячи Трухляков и Стриг сгорели в лесу или были расстреляны артиллерией при попытке выбраться на открытое пространство. Координация без Глашатаев превращалась в ручную работу, требовавшую постоянной концентрации Абсолюта, который и без того расходовал энергию на регенерацию ран, нанесённых двумя Архимагистрами. Рассвет разгорался над горизонтом, и серый свет полз по равнине, заливая мёрзлую землю бледным сиянием. Бездушные не любили дневной свет. Убить не убивал, прямого вреда не причинял, но замедлял рефлексы, притуплял чутьё и делал низших тварей ещё тупее, чем они были от природы.

Хлад стоял неподвижно у края кратера.

Осада должна была сломить город за несколько дней. Не сломила. Он перебирал причины, и каждая из них в отдельности была незначительной, а вместе они складывались в картину, которую Господин назвал бы провалом. Глашатаи давили на город девять суток, а неизвестный обжигающий артефакт нивелировал их воздействие, и ментальное оружие, которое покоряло целые миры, здесь едва работало. Его ауры хватало, чтобы вымораживать, но не хватало, чтобы сломать. Бойцы, чьи средства связи Хлад подавил ещё в первые дни, каким-то образом сохранял координацию, словно люди за стенами располагали неизвестным Абсолюту способом связи. Живые не просто держались, они учились быстрее, чем Хлад адаптировал тактику. Город, задыхавшийся неделю назад, обрёл второе дыхание.

Главная проблема заключалась в том, что осада стоила дорого. Каждый день Хлад тратил энергию на поддержание портала, на ледяной саван, окутавший земли, на восполнение потерь, на управление, на регенерацию собственного тела. Расход превышал приход, и кривая медленно, но верно ползла вниз. Ещё неделя в том же темпе, и Абсолют начнёт слабеть.

Три пары глаз, упрятанных глубоко внутри грудных клеток, смотрели на зарево пожара, за которым светились стены людского города. Между Абсолютом и его будущей вотчиной лежали километры горящего леса. Его аура замораживала всё вокруг, и огонь, несомненно, погаснет на пути Хлада, но тварь была ранена: обугленная плоть на левом торсе ещё восстанавливалась, пробоина от каменной башни, пронзившей центральную грудную клетку, затягивалась медленнее, чем должна была, и каждый метр восстановления требовал энергии, которой и без того оставалось меньше, чем хотелось бы. Аура гасила огонь, но часть безмозглых существ, которые потянутся за ним к городу, сгорят в процессе марша. Бессмысленные и совершенно ненужные сейчас потери.

Странные артефакты с городских стен доказали, что умеют крушить скопления его воинов. Снаряды, разносившие лес осколками и пламенем. Машины, изрыгавшие боеприпасы с рунными начинками. Живые научились кусаться и весьма болезненно.

Портал за спиной Хлада, в подвале, стабилизированный его присутствием, пульсировал ровно и глубоко, как второе сердце. Через него придут новые Бездушные. Лес выгорит за день, и к ночи до самого городом останется голое чёрное пространство, непригодное для укрытий, зато пригодное для ускоренного марша.

Осадная тактика себя исчерпала.

Тогда он пойдёт на штурм, личный и окончательный. Хлад выйдет сам, во главе всего, что осталось, пробьёт брешь в стене, через которую хлынет армия, и нанесёт такой урон, после которого город уже не оправится. Больше не станет выжидать, адаптироваться, тратить дни на наращивание численности. Пришло время поставить точку.

* * *

Колонна вошла в Детройт через западные ворота на рассвете, и город встретил их.

Горожане выстроились вдоль улицы, ведущей от ворот к площади Совета, и кричали. Кричали так, что я слышал их сквозь рёв двигателей и грохот гусениц танков, замыкавших колонну. Люди хлопали в ладоши, стучали по стенам, по перилам балконов, по всему, что попадалось под руку, и в криках этих не было слов, только звук — горячий, хриплый, отчаянный звук людей, которым нужно было верить, что победа возможна, и которые увидели доказательство этому в измотанных, грязных, окровавленных бойцах, сидевших на броне и в кузовах грузовиков.

Всем живым необходимо чувствовать, что враг не всесилен. Что его можно ранить, отогнать, побить. Девять дней Детройт жил в осаде, задыхаясь от ментального давления, замерзая под аурой Хлада, теряя людей каждую ночь и хороня надежду вместе с каждым сожжённым телом. Сегодняшний рассвет был первым, когда город мог выдохнуть, и люди выплёскивали это облегчение, как могли. Армию встречали как героев, и я не стал останавливать их, потому что боевой дух стоит дороже боеприпасов.

Бёрка вынимали из машины на носилках. Архимагистр-гидромант лежал без сознания, лицо серое, как пепел, глаза закрыты, а на груди, в том месте, куда ударил некроимпульс Хлада, расплывалось чёрное пятно, похожее на ожог от прикосновения мертвеца. Кожа вокруг пятна побелела и потрескалась, от неё шёл слабый запах, который я узнал слишком хорошо: так пахла плоть, отравленная некроэнергией до клеточного уровня. Дыхание Бёрка было поверхностным, рваным, пульс едва прощупывался, и двое санитаров, снимавших носилки, старались не раскачивать тело.

Ишикава, которую предупредили заранее, ждала у ворот с бригадой. Невысокая японка в медицинском халате, заляпанном бурыми пятнами, обошла носилки, положила ладонь Корнелиусу на грудь, замерла на три секунды с закрытыми глазами и повернулась ко мне.

— Жить будет, — произнесла Ишикава тоном, который не допускал возражений. — Воевать в полную силу — не скоро.

Она кивнула санитарам, и носилки с гидромантом понесли к лазарету. Я проводил их взглядом, убедившись через Воинскую связь, что нить Корнелиуса окрепла — из мерцающей на грани обрыва она стала тусклой, но ровной. Выкарабкается.

Машины второй группы вошли через северные ворота, и раненых также отправили к Ишикаве.

Я стоял на вершине стены, глядя на зарево пожара, медленно пожиравшего лес к северу от города. Дым поднимался столбами в рассветное небо, ветер гнал его на восток, и сквозь дымную пелену багровое солнце лезло над горизонтом, заливая равнину мутным красноватым светом. Через Воинскую связь я чувствовал город, и население его впервые испытывало настоящий покой. Ментальное давление исчезло, двести пятьдесят тысяч человек за стенами дышали свободнее, чем все предыдущие дни.

Потери были, и я держал их в голове, зато Глашатаи мертвы вместе с Кощеем и четырьмя Жнецами. Лес горит, отсекая армию Хлада от города стеной пламени на километры. РСЗО снова доказали свою убийственную полезность, спалив тысячи тварей зажигательными снарядами. И Маяк Жизни цел, вернулся в город, чтобы снова прикрыть Детройт ментальным щитом, если тот потребуется.

Впервые с начала войны Детройт выиграл целый раунд.