По верхнему ярусу стен я шёл не торопясь, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в гудящих от усталости ногах. Серый камень и вмурованные рунные контуры опоясывали Детройт плотным кольцом, день клонился к обеду, рассветная эйфория победы улеглась, и город вернулся к привычному ритму осады: часовые на брустверах протирали оптику, подносчики тащили ящики со снарядами к башенным турелям, сапёры латали выбоину в кладке северо-западного участка, где рано утром осколок рунного снаряда, отрикошетив от барьера Хлада, вернулся отправителю. В осаде всегда так: одни ломают, другие чинят, и вторые никогда не успевают за первыми, а потому война — это, по сути, история про ремонт.
С каждым выдохом изо рта вырывалось облачко пара, которое ветер тут же подхватывал и уносил, а морозный воздух драл лёгкие до рези. Обходил периметр я не потому, что ожидал немедленного удара, просто солдаты должны видеть командира, в идеале, бодрого, уверенного и выспавшегося. Двух из трёх я обеспечить не мог, зато шёл решительно. Через Воинскую связь гул общего настроя гарнизона колебался между облегчением и тревожным ожиданием. Без страха перед ментальным давлением Глашатаев, которое блокировал только Маяк, город вздохнул свободнее, но люди всё равно сознавали, что тишина на войне обманчива.
Бьёрна я обнаружил на северо-восточной стене, там, где обзорная площадка выступала полукругом над внешним рвом, где какой-то незадачливый рядовой прямо сейчас вырезал из убитых Трухляков мелкие кристаллы Эссенции. Работа грязная, вонючая и, судя по лицу солдата, не входившая в перечень причин, по которым он записался в армию. Чем хорошо убивать Бздыхов, так это тем, что они сами помогают восстанавливать запасы критически важного ресурса.
Положив тяжёлые ладони на каменный парапет, огромный фитомант неподвижно глядел на догорающий лес. До горизонта простиралось зарево, рыжее и чёрное вперемешку: столбы удушливого дыма поднимались к небу десятками, сливаясь в пелену, которая застилала солнце и красила его диск мутным медным цветом. Время от времени в огненной стене что-то рушилось с протяжным треском, невидимое за дымовой завесой, и рой искр взлетал над кронами, кружась в восходящих потоках горячего воздуха. Километры леса обратились в погребальный костёр, и жар докатывался даже сюда, на стену, сквозь ауру холода Хлада, которая цеплялась за мёрзлый камень.
На мои шаги Хольгерссон не обернулся, только качнулась рыжеватая борода до груди. Всё в нем выдавало молчаливую основательность человека, привыкшего к лесу и одиночеству. Подсвеченное отблесками далёкого пожара, лицо шведа было неподвижным, но побелевшие костяшки пальцев на парапете намекали, что его что-то гложет. Для меня горящий лес был тактическим решением, верным и вынужденным, а для Бьёрна каждое дерево за этой стеной оставалось живым и ощутимым, связанным с ним точно так же, как залежи руды и земные недра составляли со мной единое целое.
Я встал рядом, облокотившись на парапет. С минуту мы молчали, глядя на пожар.
— Когда это закончится, мы посадим новые, — пообещал я, не поворачивая головы.
Ни звука в ответ. Фитомант удерживал взгляд, направленным вдаль, и его лицо в отблесках зарева казалось высеченным из красноватого гранита. Добавлять я ничего не стал, извиняться тем более, потому что считал решение правильным и тактически обоснованным, и оба мы это знали. Наигранные извинения только опошлили бы верный поступок, а желания понравиться всем я не имел. От подобной дурной привычки избавился примерно в пятнадцать лет первой жизни.
Прошло ещё полминуты, прежде чем фитомант подал голос.
— Деревья можно посадить заново, — Хольгерссон чуть стиснул пальцы на камне. — Люди за стенами незаменимы.
Несколько секунд он молчал, потом повернул голову и уставился на меня прямо. Светлые спокойные глаза в глубоких глазницах, ни малейшего упрёка.
— Вы правильно решили, князь. Не извиняйтесь.
Я кивнул. Слова не требовались, и мы постояли ещё минуту, прежде чем я двинулся дальше, оставив фитоманта наедине с горящим лесом.
Длинные коридоры лазарета, от которых тянуло стылым воздухом, были заставлены каталками и носилками, а в палатах койки стояли так тесно, что между ними с трудом протискивался санитар с перевязочным лотком. Запах дезинфицирующих зелий мешался с кислятиной несвежих бинтов, и тихий, заунывный стон раненых сливался в фоновый гул, к которому привыкаешь через десять минут и перестаёшь замечать.
В отдельной комнате на втором этаже лежал Корнелиус Бёрк, что удивляло: Ишикава не разбрасывалась отдельными палатами ради удобства «важных» постояльцев. Таким образом, индивидуальная палата у японки означала одно из двух: либо пациент при смерти, либо настолько невыносим, что его изолируют ради остальных. Корнелиус, подозреваю, подходил под оба критерия.
Укрытый до подбородка тяжёлым одеялом, Архимагистр-гидромант лежал на спине, и серое, осунувшееся лицо его мало отличалось цветом от застиранной вусмерть наволочки. На груди, в том месте, куда пришёлся некроимпульс Хлада, темнело чёрное пятно, проступавшее сквозь повязку, а кожа вокруг была мертвенно-белой, с тонкими трещинами, через которые сочилась сукровица. На прикроватном столике валялись использованные кристаллы Эссенции, высосанные досуха, похожие на мутные стеклянные шарики: Юкико уже закончила работать над ним.
Когда я вошёл, Бёрк осторожно повернул голову. Мутноватые глаза, полопавшиеся сосуды, и в них упрямство человека, который не собирается подыхать на казённой койке.
— Надеюсь, это стоило того, что со мной сделали, — прохрипел голландец. Голос звучал так, словно по горлу его прошлись наждачкой.
— Все цели выполнены, — я подвинул стул к изголовью и сел. — Глашатаи уничтожены, Кощей и четыре Жнеца мертвы. Мы обескровили врага.
Веки его сомкнулись. Грудь поднялась и опустилась в медленном, болезненном вдохе.
— Тогда стоило, — выдохнул он, и уголок рта дёрнулся в подобии усмешки.
В дверном проёме мелькнул знакомый силуэт: Ишикава шла мимо по коридору, на ходу сверяясь с записями на планшете, и притормозила, заглянув в палату. Невысокая японка в заляпанном халате выглядела так, словно не спала несколько суток, что, вероятнее всего, соответствовало действительности.
— Если вы планируете ещё одну такую операцию, князь, предупредите заранее, — бросила она, и за сухим тоном пряталась шутка, которую я уловил скорее по едва заметному прищуру, чем по интонации. — Я подготовлю больше коек.
— Постараюсь, мадам Ишикава, — с уважительным поклоном кивнул я.
Дальше по коридору туфли целительницы застучали по камню и растворились в гуле. Разлепив веки, Бёрк поглядел на меня с досадой опытного бойца, вынужденного лежать пластом, когда война продолжается, и выговорил одно слово:
— Озеро… — уточнил Корнелиус, верно истолковав мою поднятую бровь, и в хрипе его проступила профессиональная озабоченность, — Эри. Пока я колол лёд… толщину не набирал. А сейчас… — Бёрк прикрыл глаза, собираясь с силами. — Аура работает без перерыва. Лёд прёт. К вечеру по нему пойдут Трухляки… к ночи — колонна Стриг. Часы, князь. Не дни.
Мысленно я развернул карту Детройта.
На северном берегу пролива, соединявшего озёра Эри и Гурон, стоял город, и южная стена Бастиона обращена к воде. Поколения строителей совершенно обоснованно считали это направление безопасным: водная преграда в теории делала южный сектор наименее уязвимым из всех, а потому стена там была тоньше, башенок стояло четыре штуки против двенадцати на остальных участках, и гарнизон составлял от силы десятую часть общего числа защитников. Зачем укреплять то, что защищает озеро? Разумная логика для мирного времени и губительная ошибка при осаде Абсолютом, чья аура замораживала всё вокруг. Окрепнув, лёд пропустит тварей к стене за считаные минуты, потому что ни рвов, ни заграждений, ни минных полей на гладкой замёрзшей поверхности нет и не имелось, а за южной стеной лежит прямой коридор к портальной станции, госпиталю и резиденции Хранительницы. Прорыв южного сектора означал катастрофу.
— Понял, — сказал я. — Разберёмся.
— Славно. Пускай у вас голова болит, — кисло улыбнулся собеседник.
— Выздоравливай, Корнелиус, — бросил я, добавив в голос тепла, и встал на ноги.
— Постараюсь, — голландец опустил веки. — Мадам Ишикава пообещала поставить меня на ноги за пару суток. Учитывая её нрав, спорить я не рискнул.
Болезненная, но живая усмешка скользнула по серому лицу. Шагнув за порог, я убедился через Воинскую связь, что нить Бёрка ровная и тусклая, без мерцания, означавшего опасность.
В коридоре первого этажа, в нескольких метрах от двери в палату тяжелораненых, я наткнулся на Стефана. Привалившись спиной к стене, он сидел на полу и глядел перед собой. На коленях лежали руки ладонями вверх, и пальцы его мелко подрагивали. Все раны давно затянулись: под расстёгнутой камуфляжной курткой проступали розовые пятна свежей кожи, гладкой и блестящей, там, где несколько часов назад зияли сквозные ранения. С пугающей неотвратимостью работала регенерация Пожарского, и от увечий не осталось и следа, кроме бурых пятен засохшей крови на ткани.
Рядом с дверью в палату санитар накрывал тело простынёй. Объяснений не требовалось — Стефан снова делал то, что делал в прошлые ночи: отыскивал тех, кого нельзя было спасти, и сидел рядом, составляя компанию, разговаривая, делая так, чтобы человек не умирал в одиночестве. Я просил людей Мари-Луиз приглядывать за ним и ежедневно получал доклады. Тот, с кем беседовал Пожарский, уже ушёл, и простыня опустилась на неподвижное лицо белым полотнищем.
Подойдя, я опустился на пол рядом с потомком русских князей. Сквозь ткань штанов ощущался суровый холод камня, от стены тянуло сыростью, и в коридоре царил полумрак, потому что светокамни растратили заряд, а местный завхоз сбился с ног, пытаясь уследить за всем на свете.
Спрашивать ни о чем не стал, как и лезть в душу, просто сел рядом, как садятся рядом, когда не знаешь, нужен ли человеку собеседник или чтоб его оставили в покое. Есть вещи, которые понимаешь не через слова, а через совместное молчание на холодном полу. Правда, задница при этом мёрзнет одинаково у обоих, и это тоже своего рода равенство.
Минуты потянулись медленно, по коридору протопал санитар с ведром мыльной воды, покосился на нас и прошёл мимо, а из палаты напротив доносилось невнятное бормотание раненого в забытьи.
— Я их ненавижу… — обронил Стефан тихо.
Прозвучавшая в коридорном полумраке фраза без какого-либо контекста и уточнений повисла в воздухе, но после небольшой паузы я понял, что речь шла о Бездушных. О тварях, из-за которых в палатах этого здания люди умирали от некроэнергии, от ран, нанесённых отравленными когтями, от переохлаждения и от банального голода, потому что город стоял в осаде и ресурсы таяли.
— Я тоже, — вырвалось в ответ.
Повернув голову, Пожарский уставился на меня. Лицо его ничего не выражало — серые глаза, потухшие и одновременно настороженные, изучали меня секунду, другую, третью, и я не отвёл взгляда, потому что не видел причин.
Мой взгляд упал на его ладони. Дрожь в пальцах не унималась, мелкая, почти незаметная со стороны, но я распознавал такое, потому что сам через это проходил после тяжёлых сражений в прошлой жизни, когда тело ещё хранило память о смертоносных ударах, а разум потихоньку уже сознавал, что враг отступил.
— После такого боя это нормально, — сказал я.
Собеседник опустил взгляд на собственные пальцы, и на его лице мелькнуло выражение не стыда и не смущения, а чего-то куда более глубокого и тёмного.
— Это не от боя, — он разжал и снова стиснул кулаки, разглядывая их так, словно они принадлежали кому-то другому. — Рядом со мной снова гибли люди, а я регенерировал, пока они падали. Воздушное копьё пронзило мою грудь насквозь, но я продолжал биться, а рыцарь, который прикрыл меня от Жнеца, лежит сейчас в палате с разодранным плечом, и его рука, может, уже никогда не будет нормально работать. Моё тело… — он запнулся, подбирая слова, — нечестное преимущество. Как играть краплёными картами. Я выигрываю не потому, что лучше, а потому что меня нельзя убить. И каждый, кто дрался рядом без этой страховки… Я перед каждым из них в долгу.
С каждым его словом во мне крепло узнавание. Знакомое, тянущее чувство, которое я носил в себе с прошлой жизни, когда оказалось, что магический дар и защитные заклинания делают меня живучее любого из моих людей. В каждой схватке я выживал, когда рядом падали более слабые, и каждый раз я уходил с поля боя с ранами, которые Железная кровь могла покрыть заплатками, а рядовой солдат с такими же ранениями оставался калекой. Если вообще выживал. И вот сейчас это зеркало в человеческом обличье сидело напротив меня на полу коридора, и повторяло мои же мысли иными словами.
— Командир всегда в долгу перед теми, кто за ним идёт, — выговорил я, не торопясь, взвешивая каждое слово. — И долг этот не гасится, а только копится. С каждым боем, с каждым лицом, которое ты увидел в последний раз. Остаётся нести всё это, потому что больше некому, и однажды груз становится таким тяжёлым, что хочется сбросить, а ты не можешь, потому что это единственное, что отличает тебя от того, кто просто кидает людей в расход.
Чуть склонив голову набок, Стефан слушал, и в глазах его мерцало что-то, похожее на удивление. Оставалось только гадать, как давно кто-то говорил с ним на эту тему и сколько лет он тащил своё бремя в одиночку. По коридору провезли очередную каталку с раненым, и Пожарский проводил её рассеянным взглядом. На ней с забинтованной левой рукой поверх лежал один из рыцарей, ходивших на задание…
— Это как раз он прикрыл мне спину от одного из Жнецов, — обронил Стефан, провожая каталку взглядом. — Я даже имени не знаю.
— Иштван из Мишкольца. Рыцарь Ордена Чистого Пламени, — ровно отозвался я.
На меня Пожарский перевёл взгляд, в котором читалась не столько оторопь, сколько переоценка, словно он заново прикидывал в уме, в какую категорию меня занести.
— Ты знаешь имена всех?
— Стараюсь. По крайней мере, тех, кто лично присягнул мне, — кивнул я.
Разглядывая меня, Стефан молчал, и на лице его медленно проступало осторожное, непривычное уважение.
— Хорошая привычка для командира, — тихо сказал он.
— Скверная привычка, — я откинул голову к стене и прикрыл глаза на секунду, чувствуя, как тянет затылок от недосыпа. — Потому что потом помнишь каждого, кого потерял.
Между нами легло молчание, заполненное пониманием, и несколько минут мы сидели так, а коридор жил своей жизнью: персонал сновал мимо, из палат доносились приглушённые голоса, где-то хлопнула дверь.
Уже собравшись встать, собеседник замер, потому что я нарушил тишину.
— Когда всё это кончится, у тебя есть, куда вернуться?
Пожарский молчал долго, сжимая и разжимая кулаки, а берцы его постукивали по холодному полу.
— Был дом, — выговорил он наконец. — Давно.
Обстоятельств Стефан не уточнил, и я не стал допытываться. Основное он мне уже рассказал, открыл ровно столько, сколько счёл нужным, а остальное оставил за дверцей, к которой я пока не подобрал ключа.
— Я строю дом, — сказал я. — Буквально, с нуля. Угрюм… Город, который назывался деревней, когда я его обрёл, и в котором жило шесть десятков человек. Сейчас там тысячи. И это вкупе с родными людьми рядом — единственное, что держит меня в здравом уме, когда вокруг только смерть и пепел.
Я помолчал, подбирая формулировку.
— Не долг, не слава и не великая цель. Конкретное место, построенное моими руками. Оно будет стоять, даже когда меня не станет, и в нём будут жить те, кого я люблю.
Не перебивая, Стефан слушал. В полумраке лицо его оставалось бесстрастным только глаза двигались, отслеживая мою мимику, и я заметил, что он слегка подался вперёд, и в позе его обозначилось напряжение человека, который слышит знакомую мелодию, исполняемую чужим голосом.
— Зачем строить, если можешь потерять? — спросил он, и в вопросе звучало не сомнение, а что-то глубокое и личное, привкус горечи, выдержанной годами, как хорошее вино.
Я упёрся в него взглядом. Он отвёл глаза, и в этом жесте я прочитал больше, чем он, вероятно, хотел раскрыть: человек, который лишился всего и убедился, что привязанность к месту, к людям, к чему-то большему неизбежно заканчивается болью.
— Именно поэтому и строю, — ответил я. — Строительство — единственный ответ на разрушение, который имеет смысл. Можно сесть на пепелище и ждать, пока ветер развеет угли. Можно уйти и не оглядываться. А можно заложить первый камень нового фундамента и начать заново. Я пробовал все три варианта в разные годы. Первые два оказались тупиком.
Пожарский не спорил. Молчал, запрокинув затылок к стене, и глядел в потолок. На лице его застыло выражение, которое я не сумел разобрать однозначно: что-то между узнаванием и опаской, между щемящей ностальгией и настороженностью.
Я поднялся, отряхнув колени, и протянул ему руку. Стефан поглядел на неё, потом на меня, и после короткой заминки принял. Ладонь его была сухой и неожиданно горячей, и я ощутил в рукопожатии силу, которую Пожарский не пытался ни скрыть, ни выставить напоказ.
— Отдыхай, — сказал я. — Ночью нам понадобится каждый боеспособный маг.
— Я всегда боеспособен, — Стефан криво усмехнулся, и в усмешке этой пряталась горечь, которую он по привычке маскировал сарказмом. — Такое уж у меня проклятие.
Эдриан Чой обработал их обоих и ушёл к критическим пациентам.
Палата на третьем этаже лазарета была крохотной, рассчитанной на четыре койки, из которых две занимали Сигурд и Василиса, а две остальные пустовали, что само по себе являлось немыслимой роскошью в забитом под потолок госпитале. Целитель из Сан-Франциско закрыл рану на боку княжны и нарастил разорванные жгуты мышц на плече кронпринца, после чего вышел, плотно притворив дверь. За стеной кто-то кашлял, надсадно и протяжно, и звук этот просачивался сквозь тонкие перегородки, напоминая о том, где они находились.
Василиса лежала с закрытыми глазами на соседней койке, бледная настолько, что россыпь едва заметных веснушек на переносице проступала отчётливее обычного, перевязанный бок поднимался и опускался в ритме неглубокого дыхания, левая рука покоилась поверх одеяла. Пальцы были чистыми — кто-то из санитаров отмыл кровь, пока Чой работал.
Лежавший на соседней койке Сигурд не мог отвести от неё глаз.
Пульсирующее тупой болью плечо, волосы слиплись от засохшей крови, на скуле ссадина — в целом кронпринц Шведского Лесного Домена выглядел так, словно его пропустили через камнедробилку и забыли выключить машину. Ему было всё равно, потому что час назад Жнец полоснул Василису по рёбрам. Сигурд видел, как куртка лопнула по шву, как хлынула кровь, тёмная и густая, и на одну секунду мир вокруг него перестал существовать: Кощей, Жнецы, подземелье, задание… Всё сгинуло, осталась только она, пошатнувшаяся от удара, и кровь на её пальцах. Один из рыцарей закрыл Василису щитом, отведя второй удар, который убил бы её, и эта секунда врезалась Эрикссону в память.
Подняв веки, Василиса увидела его лицо, прочитала на нём то, что он не успел спрятать, и коротко усмехнулась.
— Хватит, — голос её звучал хрипло, но твёрдо. — Я жива. И выгляжу лучше тебя.
Невольный смешок вырвался у кронпринца, потому что она была права. В стеклянной дверце шкафа для медикаментов его отражение являло собой зрелище, которое покойная мать назвала бы «позором семьи». А Голицына, даже обескровленная и замотанная бинтами, умудрялась выглядеть так, словно прилегла вздремнуть после утомительного дня в академии.
— Я тебе кое-что скажу, — Сигурд перевёл дыхание, и голос его стал серьёзнее. — Должен был раньше. Тянул, потому что искал правильный момент, а потом сообразил, что правильных моментов на войне не бывает.
Приподнявшись на локте, княжна поморщилась от боли в боку, стиснула зубы и устроилась так, чтобы видеть его лицо целиком. Тёмные глаза смотрели внимательно, без тревоги.
Сигурд рассказал про требования отца, без которых благословения на брак не будет. Изложил ровно, без жалоб и без попыток подать ситуацию как трагедию — подал как задачу: вот условия, вот ограничения, давай решать вместе, потому что до сих пор он пытался найти выход в одиночку, и не смог, ведь решение касалось их двоих.
Несколько секунд Василиса молчала, переваривая услышанное, потом хмыкнула, и в звуке этом смешались удивление и что-то ещё, тёплое и чуть насмешливое.
— А брак уже дело решённое? — спросила она, приподняв бровь.
Прозрачен был подтекст: Сигурд фактически признал, что собирается сделать ей предложение, и сам этого, судя по всему, не заметил. Жар поднялся по шее к ушам, и кронпринц улыбнулся — застенчиво, непривычно для человека его комплекции.
— Знаешь, — сказал он, — я как-то тренировался с гвардейцами Прохора. Спарринг, обычное дело. Один из них, по фамилии Диткович, заметил, что я сам не свой, догадался, что дело в, как он выразился, «амурных делах», и выдал такое, что я запомнил на всю жизнь.
Василиса чуть склонила голову набок.
— «Не знаю, чё ты там, принц, себе нервы треплешь, — Сигурд постарался передать интонацию собеседника, и акцент у него вышел чудовищным. — Ежели нравится кто, подойди и скажи прямо: „Слушай, ты — славная баба, я — славный мужик!“. Работает безотказно!»
Гвардеец Диткович обладал редким даром формулировать сложнейшие проблемы мироздания в одно предложение. Жаль, что Академия Угрюма не выдавала за это степень.
Василиса прыснула и тут же схватилась за перевязанный бок, скривившись от боли.
— Не смеши меня, рёбра болят, — выдохнула она, и на бледном лице проступил слабый румянец.
— У вас, русских, обычно всё просто, — Сигурд развёл уцелевшей рукой с миной человека, воздающего должное чужой мудрости.
Княжна покачала головой, но уголки губ её подрагивали, и в глазах стояли смешинки, которые она безуспешно пыталась спрятать за серьёзным выражением. Кивнула, коротко и без слов, и кивок этот стал ответом на незаданный вопрос. С минуту она молчала, глядя на стену напротив, где от сквозняка колыхалась занавеска, и красноватый свет догоравшего дня заливал палату, ложась полосами на белые простыни.
— Давно это отец озвучил? — спросила Василиса, повернувшись к Сигурду.
— Помнишь, как я его ездил навещать…
— Понятно, — перебила она, и голос её стал ровнее. — И молчал с тех пор, потому что боялся, что я скажу «нет».
Констатация, точная и безжалостная. Сигурд коротко кивнул, не отводя взгляда. Василиса чуть улыбнулась, не весело, а тепло, той улыбкой, которая предназначалась только ему.
— Дурак, — вымолвила она мягко. — Когда это я от тебя бегала?
Кронпринц выдохнул, и что-то внутри него разжалось, не полностью, не до конца, потому что решение найдено всё ещё не было, и проблема никуда не делась. И всё же сам её тон, сам факт, что она не отшатнулась, не замкнулась, не обиделась, что подобный вопрос вообще встал между ними, обрадовал его больше, чем он ожидал.
Василиса заговорила, и голос её звучал ровно, без нажима, но и без уступок.
— В Стокгольм я не поеду.
Она подняла руку, останавливая его прежде, чем он успел открыть рот.
— Погоди. Дослушай. Я тебя люблю, и ты это знаешь, и я не собираюсь прятаться за обтекаемыми формулировками. Люблю. И собственное счастье мне тоже дорого, и я знаю, знаю наверняка, что сломанная, нереализованная версия меня в чужом дворце сделает несчастными нас обоих.
Свесив ноги с койки и прижав локоть к перевязанному боку, она села и заговорила с той прямотой, которую Сигурд ценил в ней больше всего.
— Как ты помнишь, моя мать умерла, когда мне было двенадцать. Последнее, что она сказала отцу: «Не делай из дочери придворную куклу. Дай ей быть собой». Батюшка обещание не сдержал — балы, приёмы, женихи, «долг княжны». Я много лет воевала за право учиться, за право работать с камнем, за право быть собой, а не украшением фамильного дворца. Прохор дал мне возможность быть тем, кем я хотела: создательницей шахты Сумеречной стали, строителем, геомантом, наставницей. Я помогала возводить Угрюм, его стены и бастионы, и впервые в жизни сделала что-то, что останется после меня — не в виде портрета в гостиной, а в камне города, который защищает людей. Я преподаю в Академии, и студенты приходят ко мне с вопросами, на которые я могу ответить, потому что сама через это прошла.
Переведя дыхание, она поглядела ему в глаза.
— Переехать в Стокгольм, значит стать именно тем, против чего боролась моя мать. Придворной куклой при чужом дворе. Вся моя жизнь сведётся к двум словам: жена наследника.
Молча Сигурд принимал каждое слово, не пытаясь парировать и не пытаясь утешить.
— Тогда я откажусь от трона, — выговорил он, и в голосе его не было колебания.
— Нет, — Василиса покачала головой. — Я знаю, что ты не бросаешься пустыми словами, и верю, что ты это сделаешь. Именно поэтому и нет.
Стиснув челюсти, Сигурд ждал.
— Если ты откажешься от Домена ради меня, — Голицына заговорила жёстче, — это жертва. А жертва порождает долг, который встанет между нами, как третий человек в комнате. Через год, через пять, через десять — в любой ссоре, в любой тяжёлый момент будет маячить призрак: «Я ради тебя отказался от всего». Даже если ты никогда не произнесёшь этого вслух, мы оба будем знать это. Я не хочу быть женщиной, из-за которой ты потерял семью и дом. Я хочу быть рядом с человеком, сохранившим дом, семью и родную землю, и который приходит ко мне не от отчаяния, а по собственному выбору.
Помолчав секунду, она продолжила ещё жёстче.
— И второе. Сигурд без Домена — кто? Не наследник, не конунг, не союзник. Изгнанник. Отец не простит, твой брат и друзья не поймут, шведский двор отвернётся. Ты придёшь в Угрюм безземельным, безродным, зависимым от Прохора и от меня. Я выросла при дворе и видела, что происходит с мужчинами, которые потеряли всё и держатся только за женщину. Это не партнёрство, а зависимость, и зависимость убивает любовь вернее любого Кощея.
После долгой паузы, совсем тихо она добавила:
— Не говоря о том, что тогда уже мой отец не даст согласие на этот брак…
Каждый аргумент бил в цель, и ни один не пытался обидеть, выражая настоящую честность. Стиснув зубы, не отступая, Сигурд принял их так, как принимал удары на тренировочной площадке.
Оба понимали: стандартные выходы закрыты, она не едет, он не отказывается, и что дальше? Тупик?..
— Не тупик, — Василиса тряхнула головой, и тёмные волосы, выбившиеся из растрёпанного хвоста, упали ей на лицо. — Просто задача со многими переменными. Будем решать её вместе.
На лице Сигурда проступило иное выражение — не тревога, а осторожный интерес. Приподнятая бровь. Василиса заговорила быстрее, как говорила всегда, когда переключалась в режим учёного, раскладывающего задачу на составные части.
— А что если не «переехать навсегда», а разделить время? Полгода в Стокгольме, полгода в Угрюме — порталы это позволяют. А что если открыть филиал Академии Угрюма в Стокгольме, и мои исследования получат доступ к ресурсам Лесного Домена?.. У вас залежи редкоземельных минералов и Пустодрев, которые я только в каталогах встречала. А что если наследник, который знает русские княжества изнутри, не слабость для отчизны, а стратегическое преимущество? Твой отец прагматик. Если подать правильно…
Слушая, Сигурд чувствовал, как внутри разжимается пружина, взведённая с того дня, когда он покидал Стокгольм после разговора с отцом. Решение ещё не было найдено, контуры его только проступали сквозь туман, и до конкретного плана оставалось далеко, но Василиса дала ему кое-что ценнее готового ответа — готовность искать его вместе. Разбирая задачу на части и собирая заново так, чтобы обоим хватило места.
— Есть ещё кое-что, — кронпринц помедлил, — Прохор пообещал моему отцу найти способ исцелить Свена. Если у него получится и брат встанет на ноги, вопрос наследника решится сам.
— Хорошо… — с осторожным оптимизмом отозвалась княжна. — Однако не нужно строить дом на фундаменте из «если», давай исходить из того, что есть.
Протянув уцелевшую руку, он взял её ладонь. Василиса не отстранилась, и прохладные её пальцы сжали его руку.
— Мой отец — конунг Севера, — сказал Сигурд, и голос его чуть дрогнул. — Он ломал ярлов, усмирял заносчивых послов, пережил три Гона. Такую женщину, как ты, он в жизни не встречал. У него нет шансов.
Фыркнув, Василиса стиснула его руку крепче.
— Это был самый кривой комплимент в моей жизни, — вымолвила она, и уголок её рта дрогнул вверх. — А, нет, «ты — славная баба» забирает главный приз.
Засмеялись оба — тихо, коротко и хрипло, потому что рёбра у обоих ныли при смехе, но в нём было облегчение, и палата, пропахшая лекарствами и бинтами, на мгновение стала чуть менее казённой.
Я проснулся рывком.
Ни звука, ни подземного толчка… И даже не холод, который просачивался сквозь стены и одеяла, забираясь под кожу, разбудил меня. Просто я открыл глаза в темноте, и сердце уже колотилось, а в затылке пульсировала тяжёлая, тянущая тревога, которую я научился не игнорировать за две жизни. Интуиция, шестое чувство командира, привычка тела просыпаться за мгновение до того, как кинжал убийцы воткнётся в горло. Или, как выразился бы Скальд, «паранойя, за которую тебе всё равно не доплачивают». Называть можно как угодно, а суть одна: что-то шло не так. Тёмной и промёрзшей была комната в гостевом крыле резиденции Хранительницы, за окном стояла ночь, густая и безлунная. Двадцать минут третьего показывали часы на стене. Начались десятые сутки осады.
Спустив ноги с койки, я принялся одеваться быстро, без суеты, заученными движениями. Сапоги, штаны, рубашка, панцирь: взамен погибшего Костедрева теперь была кираса из Сумеречной стали, перекованная из доспехов двух погибших в казино гвардейцев. Перевязь с Фимбулвинтером висела на стуле, и клинок, едва я взялся за рукоять, отозвался знакомым холодком, пробежавшим по пальцам к локтю. Застегнув ножны на поясе, я обратился к Скальду.
Подъём, бездельник. Лети на север. Мне нужны глаза в небе.
Ответ пришёл мгновенно, недовольный и скрипучий.
«Ну конечно! — ворон, устроившийся на чердаке резиденции, взъерошился так, что я ощутил это через связь. — Среди ночи, в мороз, который превращает мои великолепные перья в ледяное крошево! Ты знаешь, какая температура за окном? Мои крылышки обледенеют, и тогда я упаду на землю, как камень, и разобьюсь, и ты будешь рыдать на моих похоронах, а будет поздно! Так-то!»
Фамильяр мой обладал мощным магическим даром, интеллектом учёного и темпераментом базарной торговки, но третье качество, увы, проявлялось чаще остальных.
Скальд! — почти рявкнул я. — Ты не уступаешь в магии Магистру. Кончай прибедняться! Ты прекрасно знаешь, как себя обогреть.
Ворон издал мысленный звук, отдалённо напоминавший оскорблённое фырканье.
«Знаю. Ещё знаю, что последний раз орешки мне давали позавчера, а кристалл Эссенции — вообще на прошлой неделе. При таком отношении к ценнейшему фамильяру на всём белом свете немудрено, что я простужен, голоден и морально раздавлен. Летим, конечно. Куда деваться от тебя. Тиран… И… И самодур, во!»
Ворон искренне считал, что вселенная задолжала ему орешков, кристаллов и персонального слугу, и каждый день без всего перечисленного воспринимал как личное оскорбление.
Где-то наверху хлопнули крылья, и тёмный силуэт скользнул в ночное небо, растворившись на фоне дыма и облаков. Встав у окна, я закрыл глаза, переключаясь на зрение фамильяра, и сверху развернулся мир: чёрная равнина, расчерченная тлеющими полосами выгоревшего леса, мёрзлая земля, покрытая коркой льда и сажи, и дальше, за километрами мёртвого пространства, где ещё утром стоял густой лес, развалины казино.
С каждой секундой Скальд набирал высоту, и картинка раскрывалась в панораму.
Со стороны Чёрного Вигвама, через выжженные пустоши, по равнине ползло нечто, от чего кровь застыла в жилах. Мёртвое море некроплоти, маслянистое и бескрайнее, затопившее пространство от горизонта до горизонта: тысячи Трухляков, сотни Стриг, десятки Жнецов, суставчатые лапы которых мелькали в предрассветной тьме. Единая масса, а за ней, возвышаясь над ордой мертвецов, шагал сам Хлад.
К Детройту ступал Абсолют. Лично, во главе всего, что у него осталось.
Заложив вираж, Скальд дал мне охватить масштаб целиком. На километры растянулась армия Бездушных, задние ряды тонули в темноте, аура холода, окутывавшая тварь, стелилась по земле белёсым туманом, обращая сажу и грязь в ледяную корку.
Хлад шёл на штурм.
В ту же секунду ночную тишину разорвали ревуны. Один за другим, сектор за сектором, они взвыли по всему периметру стен, и протяжный вой затопил город, отражаясь от камня и стекла, заползая в каждую щель и каждый дом.