Машины остались позади, и двадцать шесть человек стояли на мёрзлой земле в полутора километрах от цели. Грохот боя на юго-западе звучал отсюда глухо, и между вспышками, мазавшими горизонт рыжим, земля вздрагивала под ногами ровными толчками. Враг заглотил наживку вместе с крючком, блесной и половиной лески. Хлад утянул свою элиту к источнику шума и живой магии, а то, что осталось наверху, вокруг руин Чёрного Вигвама, было неизвестной величиной, которую предстояло принять как данность.

Василиса стянула аркалиевое кольцо с безымянного пальца, и связь с камнем хлынула обратно, как вода через прорванную запруду. Мёрзлая порода на сотню метров вглубь раскрылась перед ней ощущением, настолько полным и привычным, что геомантка на секунду прикрыла глаза, позволив себе вдохнуть. Грунт здесь был скверный: промёрзший суглинок с линзами льда, настоянный на некроэнергии до такой степени, что камень казался воспалённым, словно земля сама болела от присутствия Абсолюта. Возможно, так оно и было. Глубже, метрах на пятнадцати, порода уплотнялась в твёрдый известняк.

Мысленным усилием Василиса вонзилась в грунт. Камень перед ней раздвинулся, послушный, как глина в руках гончара, и начал формировать тоннель, уходивший под уклоном вниз, в сторону вражеского логова. Каждый шаг княжна сопровождала уплотнением свода, прессуя рыхлый суглинок до каменной твёрдости, вычищая из породы влагу и воздушные карманы, превращая стенки прохода в монолитную арку, способную выдержать обрушение, удар или сотрясение от боя наверху. Диаметр тоннеля она держала чуть больше двух метров, достаточный для того, чтобы два человека прошли бок о бок, и воздух внутри ощущался сухим, пахнущим раскалённой пылью.

Княжна шагнула первой, и земля перед ней расступалась послушно, как занавес перед примадонной. Дитрих фон Ланцберг двинулся за ней, и тяжёлые ботинки гулко застучали по уплотнённому полу. За маршалом, выстроившись в колонну по двое, шли рыцари Ордена с обнажёнными клинками в доспехах из Сумеречной стали, тёмные пластины которых поглощали скудный свет. Следом, пригнувшись под низким сводом, прогрохотали пятеро бойцов Детройта, и Василиса наконец рассмотрела вблизи то, что скрывалось под угловатыми силуэтами, замеченными ею прежде в кузове грузовика.

Тактические экзоскелеты. Механико-магический каркас, облегавший тело бойца поверх стандартной экипировки: титановые направляющие вдоль позвоночника и конечностей, сервомоторы в сочленениях плеч, локтей и коленей, тихо гудевшие на низкой частоте, и кристаллы Эссенции размером с грецкий орех, утопленные в гнёздах на спинной пластине, мерцавшие бледно-голубым светом. Тактические фонари были вмонтированы в наплечники, и узкие белые лучи резали темноту тоннеля, ложась на стены ровными полосами. На правом предплечье каждого бойца располагалась интегрированная стрелковая система: короткоствольное оружие, закреплённое на шарнирной платформе. На левом висел массивный щиток, способный, по виду, принять на себя удар Стриги.

Василиса разглядывала их и соображала, какие штуки рождаются на стыке магии и технологий, когда инженеры перестают выяснять с магами, кто из них главнее, и садятся за один стол. Серийные, съёмные, не требующие ни алхимических улучшений, ни магических клятв. Надел, подключил кристаллы, стал вдвое быстрее и втрое сильнее. Прохор бы присвистнул, подумала княжна. Хотя… Он ведь их наверняка видел, потому и послал на дело.

Его собственные улучшения через Реликтовые составы работали мощнее, глубже, сращённые с организмом на уровне крови и костей, и всё же требовали от человека выбора и жертвы, а здесь бойцу нужно было лишь пройти отбор и освоить механизм. Пятеро, шагавших за рыцарями, наверняка относились к тем, кто к настоящему моменту показал лучшие результаты, и Василиса по их движениям видела: экзоскелеты сидели на них как вторая кожа.

Пожарский ступал рядом с Василисой и Сигурдом, и его глаза скользили по стенам тоннеля без всякого выражения.

— Моя некросигнатура глушит чутьё подземных тварей, — обронил Стефан негромко, не оборачиваясь. — Для Бездушных внизу я свой. Не совсем, но достаточно, чтобы немного размыть пространство вокруг себя.

Василиса покосилась на него. Голос был ровный, без бравады и без объяснений, как у человека, который констатирует погоду.

Какое-то время шли молча. Фонари экзоскелетов покачивались в такт шагам, и белые лучи выхватывали из стен тоннеля слоистые срезы породы, промёрзшей и больной. Потом один из бойцов Детройта, шагавший за рыцарями, нарушил тишину. Голос его звучал глухо под низким сводом.

— Маршал, разрешите вопрос.

Дитрих обернулся вполоборота, не замедляя шага.

— Допустим, мы их убьём. Этих Глашатаев. Что помешает той огромной твари призвать новых через портал? Утром у города снова будет та же проблема.

Фон Ланцберг ответил не сразу, и Василиса поняла, что вопрос маршала не удивил.

— Глашатаи — не Трухляки, — Дитрих говорил негромко, размеренно, как человек, который уже прокрутил эту тему не один раз. — Трухляков портал выплёвывает тысячами, они расходный материал. Глашатаи — узкоспециализированные твари с ментальным органом, которого нет ни у одного другого вида Бездушных. Их выращивают, а не штампуют. Абсолют привёл с собой конечное число и замены на том берегу может не оказаться вовсе.

— А если окажется? — боец не унимался, и Василиса не винила его: человек допускал, что шёл на смерть и хотел знать, что не зря.

— Даже если замена существует, доставка займёт время, — маршал пожал плечом под тяжёлым наплечником. — Дни. Может, неделю, может, больше. Князь на совещании сказал прямо: мы не уничтожаем проблему навсегда, мы покупаем городу передышку. Каждые сутки без ментального давления — сутки, когда люди не сходят с ума и не убивают друг друга, гарнизон не воюет на два фронта, а подкрепление, если оно идёт, становится на день ближе. И ещё одно: Хлад не всемогущ. Его ресурсы конечны, и он уже тратит их на армию, на регенерацию и на поддержание портала. Заставить его вдобавок восстанавливать ретрансляторную сеть — лишняя нагрузка, которая замедлит наращивание числа боевых тварей. Каждая потраченная на выращивание Глашатаев капля энергии — это капля, не ушедшая на Кощеев и Жнецов.

Боец помолчал, переваривая, и кивнул.

Спуск в темноту продолжался.

* * *

Рядовой Маркус Карно из второй роты первого батальона Детройтского гарнизона палил по Трухлякам, и приклад автомата колотил его в плечо с монотонной настойчивостью отбойного молотка. Тварей набежало столько, что целиться не требовалось: они пёрли из леса серой рваной массой, спотыкаясь и падая, поднимаясь и снова волоча ноги к позициям с неостановимостью прибоя, и трассирующие очереди кромсали их ряды, не замедляя напора.

Мороз стоял запредельный. За последние десять минут температура провалилась ещё градусов на десять, воздух превратился в колючую ледяную взвесь, и лёгкие обжигало при каждом вдохе. Пальцы Карно в перчатках давно онемели, кожа на скулах стянулась и покрылась коркой инея, а справа сержант Рене Готье, вцепившийся в пулемёт, шептал что-то, и Карно не разобрал, молитва это или брань.

Потом он увидел Абсолюта.

Тварь двигалась с северо-запада, и её чудовищный силуэт заслонял горизонт. Три сросшихся торса раскачивались в такт шагам шести суставчатых ног, и хитиновые пластины, вросшие в лёд, скрежетали друг о друга с протяжным воем, от которого у Карно заложило уши. Кожа на торсах отсутствовала: мускулатура блестела мокрыми глянцевыми пластами, вывернутая наружу, и сквозь прорехи между рёбрами Маркус разглядел лица. Три лица, упрятанные глубоко внутри грудных клеток, с пустыми тёмными глазницами, раскрывавшие рты беззвучно и синхронно.

Рядовой ощутил, как что-то внутри надломилось. Звук автомата отдалился, словно доносился из-под воды. Он вжал приклад в плечо и принялся палить по Абсолюту, не понимая зачем, потому что пули уходили в чёрную громаду, как галька, брошенная в океан, и ноги его дрожали, и в голове стоял единственный вопль, перекрывавший всё остальное: «БЕГИ!».

Ладонь лейтенанта обрушилась ему на затылок, тяжёлая, как лопата, и голос Муньоса, хриплый от мороза, перекрыл грохот:

— Карно, мать твою за ногу! В Трухляков стреляй, в Трухляков! Абсолют не твоя забота!

Лейтенант шёл вдоль бруствера, хватая за шиворот тех, кто оцепенел или палил в белый свет, и выбивая из них страх матерными оплеухами, а слова его были просты и понятны даже помутневшему от ужаса рассудку: Стриги и Трухляки прут на вас, вот по ним и работайте, а той тварью пускай головастики-маги занимаются.

Маркус перевёл ствол. Руки тряслись, нет, ходили ходуном. Первая очередь ушла в молоко, вторая срезала Трухляку ноги по колено, и тот рухнул, продолжая ползти на руках. Готье рядом вжался в пулемёт, длинная очередь прочертила веер по фронту, и три Стриги, метнувшиеся к левому флангу, покатились по мёрзлой земле, подёргивая конечностями.

Он отчаянно мечтал бежать, но бежать было некуда. Лори и дети сидели в подвале жилого блока на Гратио-авеню, в трёх километрах за спиной, и если линия рухнет, эта тварь дойдёт до них за минуты. Карно стиснул автомат и продолжил стрелять.

Рядовой видел, как Платонов и тот седоволосый голландец Бёрк двинулись вперёд к Абсолюту, оставив за своими спинами укреплённые позиции, и твари буквально распадались лоскутами у них на пути. Маркус понял, пусть и не сразу, чего они добивались. Если Хлад дойдёт до позиций армии, аура выкосит две с половиной тысячи человек за бруствером за считанные минуты. Обморожения уже начались: боец слева от Карно содрал перчатку с правой руки вместе с кусками примёрзшей к ней кожи и обнаружил белые восковые пальцы, а от Абсолюта до передней линии оставалось ещё не менее километра.

Стоявшие сзади шаманы усилили напор, и сквозь проколы в реальности появлявшиеся повсюду на долю секунды, шло обжигающее тепло. Оно боролось с убаюкивающим холодом, позволяя солдатам сражаться и дальше.

На правом фланге работали стрелки Эстлунда, и их винтовки щёлкали с размеренностью метронома: каждый выстрел бил в цель. Ни одна тварь не могла подобраться к стрелкам на дистанцию прыжка, потому что седой одноглазый норвежец, стоявший за спинами своих людей, держал перед позицией стену спрессованного воздуха, о которую Трухляки спотыкались и падали, а Стриги вязли, как мухи в смоле, и стрелки расстреливали их в упор. Те, что пытались обойти с фланга, разваливались на куски: воздушные лезвия, невидимые и беззвучные, рассекали тела, и Карно видел только результат: могучая тварь, бежавшая секунду назад, оседала двумя половинами на мёрзлую землю.

Левее Хольгерссон оживил засеку, заранее выстроенную его людьми. Заострённые колья и рогатки, вкопанные перед позицией, пришли в движение: древесина разбухала, удлинялась, тянулась навстречу тварям, и Трухляки, ковылявшие через полосу заграждений, нанизывались на острия, как бабочки на булавки. Рогатки смыкались, захватывая Стриг в деревянные тиски, и Лесные Стражи расстреливали обездвиженных тварей из винтовок, не тратя ни одного лишнего патрона.

Платонов, тем временем, вытянул руку, и в воздухе перед ним что-то начало формироваться.

Поначалу Карно решил, что это камни, вырвавшиеся из мёрзлой земли. Обломки породы взлетели вверх десятками, сотнями, складываясь друг с другом с грохотом оползня, и лишь через секунду рядовой сообразил, что базальту и обсидиану неоткуда взяться посреди мичиганского известняка и доломита. Вулканическая порода возникала из воздуха, из ничего, сгущаясь на лету, и за несколько секунд из хаоса проступила форма. Крылья, развернувшиеся на полсотни метров, чёрные, как ночное небо, с прожилками раскалённой магмы в местах сочленений. Шея, увенчанная головой с челюстями из вещества, похожего на чёрный алмаз. Тело размером с крепость, и из каждого сустава сочилось расплавленное пламя, капавшее на снег и превращавшее его в пар.

Дракон.

— Merde!.. — выдохнул ошарашенный Маркус.

Создание оторвалось от земли, и лёд под ним треснул от жара, а воздух вокруг загудел, исказившись от температуры. Массивные крылья ударили раз, другой, поднимая каменную тварь в предрассветное небо с тяжестью, которая казалась невозможной для существа такого размера. Базальтовый дракон набрал высоту, развернулся и спикировал на Абсолюта.

Поток магмы, вырвавшийся из разинутой пасти, ударил Хлада сверху, и ледяной барьер, выросший перед тварью за долю секунды, не выдержал. Пламя прожгло лёд, прорвалось сквозь брешь и ударило по одному из торсов, по обнажённой мышечной поверхности, и Карно увидел, как некроплоть деформировалась, пошла пузырями, почернела и обуглилась, прежде чем аура Абсолюта погасила огонь. Существо, простоявшее неподвижно восемь суток в своём ледяном логове, дёрнулось, и шесть ног его разом вмяли мёрзлую землю на несколько метров вглубь.

Хлад получил первую рану.

Три пары глаз внутри грудных клеток повернулись к Платонову одновременно, и Карно мог поклясться, что в этих пустых, смоляных глазницах мелькнуло что-то, чего там быть не могло. Удивление. Тварь, чья аура вымораживала целый город, не могла понять, как один человек посмел причинить ей боль.

Дракон увернулся от ответного удара, уйдя в сторону с манёвренностью, невозможной для каменной громадины, и закружил вокруг Абсолюта, обливая его магмой с разных углов, и потоки расплавленного камня оставляли на плоти Хлада дымящиеся борозды. Абсолют ответил: из глубины трёх грудных клеток вырвались ледяные лучи, похожие на копья из замёрзшего света, и каждый был толщиной с телеграфный столб. Первый луч прошёл мимо. Второй ударил дракона в хвост, расколов обсидиановые пластины, и осколки градом посыпались на землю.

Бёрк шагнул вперёд и вскинул обе руки. Лёд, созданный Хладом, на лету обратился в воду, тяжёлую, тёмную стену воды, обрушившуюся на мёрзлую землю каскадом брызг, замерзавших в полёте до состояния колючей крошки. Одновременно гидромант потянул к себе всю влагу в округе: грунтовые воды рванулись из-под земли, фонтанами пробив мёрзлую корку, талый снег взвился спиралями, и воздух вокруг Абсолюта загустел, потемнел, превратившись в водяные коросты, сковавшие тварь. Они мгновенно замерзали, обрастая коркой льда, и Хлад ломал их одну за другой, расходуя энергию на каждый удар, и с каждым ударом новая преграда вырастала на месте разрушенной, замедляя его, вынуждая тратить силы на то, чтобы просто двигаться.

Карно замер за бруствером и глядел на происходящее, забыв стрелять, забыв дышать, забыв про Трухляков, про холод, про собственный животный страх. Каменный дракон кружил над полем, поливая землю магмой. Сраной магмой!! Водяные стены вырастали из ниоткуда и рушились ледяным крошевом. Абсолют ревел, и рёв этот отдавался вибрацией в зубах и в черепе, а земля ходила ходуном от каждого его движения.

Платонов стоял посреди равнины между бруствером и Абсолютом, в нескольких сотнях метров от существа, которое заслоняло собой полнеба, и на фоне Хлада выглядел крохотной фигуркой, муравьём перед кафедральным собором, и при этом не отступал ни на шаг. Заклинания сменяли друг друга со скоростью, за которой Карно не поспевал: Платонов провалился в землю, растворившись за долю секунды, и вынырнул тридцатью метрами левее, и каменное лезвие, вылетевшее из-под его ног, врубилось в ногу Абсолюта, оставив глубокую борозду в мускулатуре.

Хлад обрушил ледяной разряд на то место, где князь стоял мгновение назад, и земля раскололась радиальными трещинами на двадцать метров вокруг, но под ударом оказался пустой воздух, потому что Платонов уже оттолкнулся от чего-то невидимого и взлетел, словно кто-то подставил ему под ноги пружину. Завис на мгновение, перебросил себя левитацией дальше, а каменные челюсти, выстрелившие из-под Абсолюта, сомкнулись на одной из шести ног с таким хрустом, что Карно перекосило.

Земля кусала Хлада. Из мёрзлого грунта то тут, то там выстреливали парные каменные пасти, каждая размером с автомобиль, смыкавшиеся на плоти Абсолюта с силой, от которой хитин крошился, а мышцы рвались. Одна пасть вцепилась в основание левой передней ноги, другая впилась в бок нижнего торса, третья захлопнулась на связке сухожилий, и вывернутая наружу мускулатура разошлась, обнажая серо-чёрную кость. Хлад бился, ломая каменные челюсти, и осколки базальта разлетались во все стороны, но на месте каждой сломанной пасти из земли вырастала новая, и казалось, что сама земля пожирала Абсолюта.

Танки открыли огонь прямой наводкой. Три орудия рявкнули одновременно, и магоусиленные снаряды ушли пологими траекториями, вспыхнув при ударе рунными вспышками. Параллельно со стен Детройта загрохотала городская артиллерия. Мины ложились вокруг Абсолюта, вздымая столбы мёрзлой земли, а снаряды гаубиц били по массивным торсам, вырывая куски мяса.

В это время один из Жнецов, подобравшийся к левому флангу, оказался на линии огня головного танка. Орудие развернулось, башня лязгнула, короткий выстрел ударил тварь в сочленение груди и брюха, и Жнеца разорвало на две части: верхняя отлетела на десяток метров, суставчатые лапы ещё дёргались, нижняя осела в снег, выпустив из себя чёрную жижу.

Абсолют, качнувшись, подался назад.

Карно не поверил собственным глазам. Тварь, от которой восемь суток весь город мочился под себя, тварь, от одной ауры которой люди сходили с ума и замерзали насмерть, пятилась. Передние ноги скребли мёрзлую землю, пытаясь вырвать суставы из каменных челюстей, и три торса дёргались, обожжённые, изодранные, облепленные ледяной кашей, и рядовой с разинутым ртом смотрел, как Платонов, которого на фоне исполинского Абсолюта едва можно было разглядеть, гнал эту тварь назад.

Человек. Из плоти и крови. Не артефакт, не машина, не мать его Геракл прямиком из легенд. Человек, который стоял между Абсолютом и двумя с половиной тысячами солдат, и не просто стоял, а бил, и Хлад, чьё имя боялись произносить вслух, принимал эти удары и отступал.

Рядовой глядел на Платонова, который метался по полю, как дух, и ему казалось, что перед ним разворачивается какой-то древний эпос, сошедший со страниц книги, которую он никогда не открывал. Заклинания мелькали одно за другим: камень, металл, магма, земля. Платонов нырял в грунт и появлялся в другом месте, швырял себя в воздух, отталкиваясь левитацией от металлических обломков, от борта танка, от собственного клинка, воткнутого в мёрзлую землю, и блокировал удары Абсолюта каменными щитами, вырастающими из ниоткуда, и ледяные разряды крошились о гранит, не доставая цели. Платонов был всюду и нигде разом, и Хлад, существо размером с гору, мазал раз за разом, и каждый промах стоил ему ещё одной каменной пасти, вцепившейся в ногу, ещё одного потока магмы по торсу, ещё одной водяной стены, смёрзшейся вокруг суставов.

Вдоль бруствера стихла стрельба. Не вся, Трухляки по-прежнему пёрли, и кто-то работал по ним короткими очередями, но автоматы замолкали один за другим, и солдаты поднимали головы, и лица их, перекошенные минуту назад от ужаса, менялись на глазах. Рядом с Маркусом рядовой из третьего взвода, чьего имени он не знал, стоял с открытым ртом, не мигая. Дальше по линии лейтенант Муньос, тот самый, который минуту назад раздавал затрещины, замер с рукой на чьём-то воротнике и забыл её убрать, глядя поверх бруствера круглыми глазами. Ещё дальше кто-то хрипло выдохнул «Господи, он же его убивает…», и никто не ответил, потому что все смотрели на одно и то же, и все видели одно и то же, и никто не мог в это поверить.

— Матерь Божья!.. — голос Готье дрогнул, и в нём не было страха, а было что-то, похожее на изумление ребёнка, впервые увидевшего, как молния раскалывает дуб. — Маркус. Маркус, ты видишь? Он его бьёт!

Карно видел, хотя хотелось протереть глазами. Горло перехватило так, что ответить он не смог, и только кивнул, и вцепился в автомат покрепче, выпрямившись за бруствером, потому что сгибаться перед тварью, которую вон тот человек на равнине лупит почти в одиночку, было бы позором, которого Маркус не пережил бы.

Руки рядового перестали трястись, и страх, сидевший внутри девятые сутки, сжался в точку и растворился, и на его месте осталось что-то горячее, от чего свело челюсть и захотелось заорать дурниной.

Он не отказал себе в этом удовольствии, и вскоре к нему присоединились другие бойцы. Многоголосый ор стоял над укреплённой точкой, и каждый боец выплёскивал наружу страх и отчаяние, на место которым приходили обжигающая залихватская уверенность, что врага можно разбить, его можно сокрушить. «Это наша земля, и никакая иномировая падаль её у нас не отнимет». Вот, что звучало в этом гремучем крике.

Справа и слева вдоль линии солдаты делали то же самое: подбирали автоматы, расправляли плечи, стискивали зубы, вопили во всю глотку, и рядовой видел, как лейтенант Муньос медленно убрал руку с чужого воротника, развернулся к бойцам и рявкнул:

— Чего рты раззявили, сучьи дети⁈ Работаем!

* * *

Подземные этажи Чёрного Вигвама встретили отряд воздухом, которым невозможно было дышать: гниющая плоть и что-то химическое, сладковатое, от чего сводило скулы. Перекрытия были перекорёжены, бетонные балки свисали под углами, невозможными для любой нормальной архитектуры, арматура торчала из стен изогнутыми прутьями, похожими на пальцы, тянущиеся к проходящим, а стены затянула чёрная слизь, пульсировавшая при свете тактических фонарей.

Ментальное давление навалилось сразу, втрое сильнее, чем на поверхности. У двоих рыцарей из носа хлынула кровь, алые капли застучали по нагрудным пластинам из Сумеречной стали, и кулоны ментальной защиты на их шеях раскалились, обжигая кожу через подкладку. Дитрих почувствовал, как давление сжало виски клещами, и мысли замутились, словно кто-то размешивал их грязной палкой прямо в черепушке, и голоса зашептали на самой границе слышимости, зовя по имени, но маршал стиснул зубы и шагнул вперёд.

Экзоскелеты бойцов Детройта освещали путь тактическими фонарями, и белые лучи выхватывали из темноты повороты, обрушенные лестницы, провалы в полу, сквозь которые виднелись нижние ярусы. Сервомоторы тихо гудели, и тяжёлые шаги бойцов отзывались в пустых коридорах гулким эхом. Рыцари двигались плотной группой, привычно держа строй, и клинки из Сумеречной стали матово поблёскивали в луче фонаря.

Стефан Пожарский шёл впереди всех. Ментальное давление, от которого у бойцов лопались капилляры, его не трогало. Некроэнергетическая природа делала его здесь почти своим, и Дитрих видел, как Пожарский вёл группу безошибочно: поворачивал в нужных местах, обходил провалы, не задерживаясь ни на секунду, и один раз молча вскинул кулак, остановив колонну, выждал три секунды и двинулся дальше, когда за стеной что-то тяжёлое прошуршало и удалилось.

— Четыре Стриги справа, уровнем ниже, — бросил Пожарский, не оборачиваясь. — Уходят на юг. Двигаемся.

Маршал Ордена провёл жизнь среди воинов и умел отличать человека, который притворяется уверенным, от того, кто уверен по-настоящему, и в движениях Пожарского не было ни колебания, ни напускной показушности. Фон Ланцберг поймал себя на мысли, что ему самому рядом с Пожарским не по себе почти так же, как рядом с Бездушными.

Спуск на третий подземный уровень оказался завален обломками бетона и перекрученной арматурой. Василиса раздвинула завал геомантией, не замедлив шага, и обломки разъехались в стороны, как створки дверей, открывая проход в пространство бывшего исследовательского крыла. Лабораторный комплекс Гильдии Целителей, о котором упоминала Голицына, когда рассказывала о штурме казино. Потолок здесь был выше, стены облицованы белой плиткой, побуревшей от копоти и слизи, и в центре обширного помещения, в кольце разбитого оборудования, Дитрих увидел их.

Семь тварей. Хрупкие, истощённые тела, похожие на высохших стариков, скрюченных в позе эмбриона, с конечностями тонкими, как палки, и серой морщинистой кожей, обтягивавшей рёбра, и на каждом из этих тел покоилась голова, настолько раздутая, что напоминала гигантский пульсирующий пузырь. Сквозь натянутую серую кожу черепов виднелась пульсация тёмных сосудов, разветвлявшихся от макушки к вискам, и головы качались из стороны в сторону в едином ритме, синхронно, как маятники, отмеряющие секунды. Волны ментального давления расходились от них физически ощутимой вибрацией, и воздух дрожал, и в ушах Дитриха звенело тонко и надсадно.

Вокруг Глашатаев выстроились два десятка Стриг. Хитиновые панцири поблёскивали в свете фонарей, фасеточные глаза отражали лучи багровыми искрами, лезвия передних конечностей чиркнули по бетонному полу, высекая белые полосы.

Дитрих не стал тратить время на слова. Меч в его правой руке вспыхнул огнём, пламя скользнуло по клинку от рукояти до острия, окрасив стены лабораторного крыла оранжевым, и маршал Ордена рванул вперёд, увлекая за собой рыцарей.

Сумеречная сталь врезалась в хитин с треском раскалывающегося чурбака. Дитрих рубил наискось, проходя сквозь Стригу от плеча до основания, и пламя с его клинка прижигало рассечённую плоть, не давая ей регенерировать. Рыцари били с флангов, слаженно, группами по трое, перекрывая друг друга щитами и подстраховывая ударами. Бойцы Детройта в экзоскелетах обрушились на Стриг с тыла: сервомоторы позволяли пробивать хитиновые панцири ударами кулаков, закованных в титановые перчатки, и интегрированное оружие расстреливало тварей в упор, и гильзы звенели по бетону.

В замкнутом пространстве лаборатории бой превратился в кашу: тесные проходы не позволяли развернуться, хитин трещал под клинками, звон Сумеречной стали мешался с чьим-то криком, и луч тактического фонаря метался по потолку, выхватывая из мрака мелькание лезвий и брызги чёрной крови. Глашатаи ударили ментальной волной, и Дитрих ощутил, как пол качнулся под ногами, стены поплыли, и в голове распахнулось видение горящего монастыря, и голос Конрада произнёс отчётливо: «Ты продал нас врагу, Дитрих. Иуда!». Артефакт на груди полыхнул жаром, видение лопнуло, и маршал снёс голову Стриге, подобравшейся с правого бока.

Стриги были перебиты за минуту. Глашатаи оказались беззащитны, хрупкие, как яичная скорлупа, и рыцари двинулись к ним, поднимая клинки.

Сверху ударило.

Через проломы в перекрытиях, через разбитые лестничные шахты и дыры в полу полезли Жнецы, а за ними Кощей.