Собравшиеся переглянулись.

Грузное тело генерала Дэвиса качнулось вперёд, скрипнув стулом, квадратная челюсть дрогнула, обнажая недоверие, и низкий гудящий бас заполнил штаб:

— Глашатаи? Вы сейчас серьёзно?..

Хранительница безмолвствовала, но тёмные глаза её сощурились, а пальцы, переплетённые на столе, ощутимо побелели в суставах. За спинами офицеров неспешно распрямился Бьёрн Хольгерссон, до этого подпиравший стену, развернул широченные плечи, и рыжеватая борода его качнулась из стороны в сторону. Даже Эстлунд, обычно хранивший на лице невозмутимость гранитного валуна, приподнял бровь над единственным зрячим глазом.

Реакция была ожидаемой. За восемь суток осады Глашатаев никто не засёк, не услышал и не идентифицировал. Существа с непропорционально раздутыми черепами, ломкие и уродливые, служили ретрансляторами ментальной мощи Хлада, усиливая и транслируя его волю на сотни целей одновременно, и без них Абсолют мог давить на рассудки защитников лишь самостоятельно, а каждая минута такого давления стоила ему куда дороже, чем делегирование через посредников. В этой жизни я натыкался на Глашатаев единожды, под Угрюмом, когда Кощей укрывал их за собственной спиной, покуда они заливали город тоской и безнадёжностью. Тварь хрупкая и физически крайне уязвяимая, если до неё добраться. Вся загвоздка заключалась именно в этом.

— Убрав Глашатаев с доски, мы ослабим ментальное давление на город, — произнёс я, обводя взглядом присутствующих. — Голоса мёртвых, навязанные галлюцинации, общий фон тоски и безнадёжности — всё это их работа. Хлад способен делать то же самое лично, но обойдётся ему это в десятки раз дороже. Они его «рычаг», увеличивающий силу, действующую на объект — на нас с вами.

Тыльной стороной ладони Дэвис провёл по подбородку с двухдневной щетиной и угрюмо кивнул.

— Глашатаи — приоритетные цели, — подтвердил генерал. — Мои люди охотятся за ними с первого дня осады. Мы просеивали данные с каждого дрона, каждый аэроснимок. Этих уродцев нигде нет. Они не могут находиться далеко от города и от своего повелителя, и тем не менее мы их не засекли. Идея здравая, князь, — Натаниэль развёл тяжёлыми руками, — вопрос в том, как её реализовать.

Усмехнувшись, я провёл пальцем по россыпи красных отметок на карте Детройта и окрестностей, расстеленной на столе среди свинцовых фигурок, где каждая точка обозначала место потери дрона.

— До сегодняшнего дня я сам не мог понять, где прячутся твари. На записях с дронов их действительно нигде нет, — ноготь постучал по казино, обозначенному чёрным кружком в юго-западном углу. — А затем обратил внимание на статистику потерь. Каждый третий дрон не возвращается из вылета.

Генерал насупился. Хранительница чуть подалась вперёд, и свет лампы лёг на осунувшиеся скулы тёплой полосой.

— Отметки обрыва сигналов я наложил на карту, — продолжил я. — Большинство потерь стандартные: Летуны сбивают дронов над лесом и над скоплениями Бездушных, эдакая противовоздушная оборона, если вам угодно, — мой палец скользнул от леса к кратеру. — Однако диспропорционально много сигналов обрывается в одной точке. Вот здесь. При снижении возле кратера, при попытке проникнуть под землю.

Секунду я выждал, позволяя собравшимся самим достроить цепочку, и Мари-Луиз справилась первой.

— Вы считаете, что Глашатаи засели на подземных этажах «Чёрного Вигвама», — произнесла она, и это прозвучало не вопросом, а констатацией.

— Рабочая теория, — я пожал плечами. — Над кратером постоянно дежурят Летуны, Жнецы и выживший Кощей, и всё, что пытается заглянуть вниз, уничтожается мгновенно. Зачем Хлад тратит отборную охрану на пустой кратер? Оберегает себя? Глупости. Он многократно сильнее своей охраны. Глашатаев искали снаружи. Потому и не нашли.

Тяжёлый взгляд генерала переместился с карты на меня и обратно, Дэвис помял подбородок ещё раз, на этот раз более неторопливо и вдумчиво, и наконец кивнул:

— Склонен согласиться. Структура подземных уровней казино уходит на три этажа вниз, мы это знаем из попытки штурма. Глашатаи — твари, не терпящие света и шума. Идеальное логово.

Откинувшись на спинку стула, Текумсе-Дюваль скрестила руки на груди, и в голосе её не было возражения, только холодный расчёт правительницы:

— Зачем так рисковать сейчас? Вы сами говорили, что разумнее дождаться подкрепления. Выходить за стены армией бессмысленно.

Ладонь мою я положил на карту, накрыв кратер, будто стремился его раздавить.

— Маяк расходует кристаллы слишком быстро, — ответил я. — Время утекает сквозь пальцы. И даже с ним Абсолют показал прошлой ночью, что способен пробить защиту города и воздействовать на живых и мёртвых напрямую. Глашатаи — единственная цель, которую можно уничтожить без убийства самого Абсолюта.

Хранительница слушала, не перебивая, и я понизил свой голос, попутно замедлив темп речи, чтобы информация усваивалась, а не просто воспринималась на слух.

— Именно на фоне пробития Маяка Жизни Глашатаи становятся приоритетом номер один. Если они продолжат оказывать давление на город ещё двое-трое суток, ситуация станет неуправляемой — гарнизон будет сражаться на два фронта: Бездушные снаружи, обезумевшая толпа внутри. Почти сто мертвеца за одну ночь, мадам. Я не могу сидеть сложа руки, покуда город развалится изнутри.

В штабе повисло молчание. Лампа потрескивала, швыряя неровные тени на стены, а за окном, затянутым изморозью, выл буран, заталкивая мелкий колючий снег в каждую щель.

— Хлада убить сейчас мы не можем, — подвёл я итог. — Глашатаи — не Хлад. Условно беззащитные твари, спрятанные под землёй, которых можно уничтожить. Единственная проблема — до них добраться, а для этого нужно отвлечь хозяина.

Взглядом обведя каждого из присутствующих, по очереди, как делал перед каждым крупным сражением и в этой жизни, и в прошлой, я заговорил тоном, который не допускал колебаний:

— Разведка дала нам окно — конкретная, ограниченная цель с конкретной охраной, и такого окна может больше не выпасть, потому что, если Хлад поймёт, что мы вычислили расположение Глашатаев, он переместит их или усилит охрану десятикратно. РСЗО уничтожили тысячи Бездушных, Хлад не сумел предотвратить удар и не сумел ответить соразмерно, а значит, инициатива возможна.

Я добавил:

— Мы лишь масштабируем тактику, которая уже доказала эффективность. Оборона без контратак — медленное умирание, рано или поздно необходимо ударить, и вопрос только в том, когда и по какой цели. Глашатаи — идеальная: достижимая, измеримая, с немедленным эффектом. Когда произойдёт полномасштабный штурм, а он произойдёт, можете быть уверены, мы будем благодарить богов, что Глашатаи мертвы, и никто не давит на мозги защитников и гражданских.

Ещё секунду Хранительница помолчала, и я видел, как внутри неё работает механизм, отточенный годами правления Бастионом. Весы, на одной чаше которых лежали жизни бойцов, которые непременно погибнуть, а на другой — жизни людей, запертых в замерзающем городе.

— Как именно вы планируете ликвидировать Глашатаев, — спросила Хранительница, — если над ними сидит Абсолют, а руины заключены в ледяной колпак?

Улыбка, которую я себе позволил, весёлой не была — скорее оскал человека, который очень давно ждал возможности перестать огрызаться из-за стен и наконец ударить во всю мочь.

— Вот как мы поступим.

Следующие двадцать минут ушли на утверждение плана. Дэвис оспаривал детали маршрута, Хольгерссон коротко, в своей манере молчаливого дуба, указал на затруднение с фитомантией в зоне абсолютного холода, Эстлунд предложил корректировку по расположению стрелков. Скрестив массивные руки на груди, Бёрк слушал и трижды задал вопросы, каждый из которых обнажал уязвимое место в схеме и каждый раз вынуждал меня корректировать построение. Хорошие вопросы, вопросы человека, который дрался не первое десятилетие и знал, что красивые планы рассыпаются при первом соприкосновении с врагом.

Когда основные контуры были согласованы, морщина прорезала лоб Мари-Луиз между бровей, глубокая и резкая, и в голосе её впервые за весь разговор проступила не холодная расчётливость, а тревога:

— Что если это не сработает? План имеет слишком много подвижных частей. Если хоть чуть-чуть промахнёмся с таймингом, потери будут колоссальные.

Посмотрев ей в глаза, я ответил ровно:

— Если это не сработает, тогда мы все умрём.

Тишина упала на штаб надгробной плитой. Лампа мигнула, буран за стеной взвыл чуть громче, словно подтверждая сказанное, и по широкому тёмному лицу Дэвиса расползлась мрачная ухмылка.

— Умеете вы подбодрить, князь, — хмыкнул генерал.

* * *

За час до рассвета. Девятые сутки осады.

У восточных ворот Детройта Василиса смотрела, как три машины загружаются в промозглой темноте — два внедорожника с матовыми бортами, покрытыми инеем, и один тентованный грузовик, из кузова которого доносился лязг металла и приглушённые голоса. Створки ворот были приоткрыты ровно настолько, чтобы пропустить технику, и через щель в город вползал колючий ветер, пахнувший мёрзлой землёй и чем-то сладковатым, тошнотворным, чего княжна старалась не замечать.

Двадцать шесть человек покидало неприступные стены. Восемь гвардейцев Прохора, включая Федота с его покрасневшим от мороза лицом и длинным носом. Десять рыцарей Ордена в полной броне из Сумеречной стали, тёмно-серые пластины которой матово поблёскивали при свете редких факелов, и у головного внедорожника маршал Ордена Дитрих фон Ланцберг негромко отдавал распоряжения, а спина его в тяжёлом доспехе была прямой, как колонна. Пятеро бойцов Детройта громоздились в кузове грузовика, и Василиса обратила внимание на их силуэты: массивные, угловатые, несущие на себе кое-что помимо стандартной экипировки, но природу этого ей покуда не разъяснили, а спрашивать она не стала.

В стороне от остальных, прислонившись плечом к стене возле ворот, стоял Стефан Пожарский, настоявший на своём участии. Камуфляжная куртка, армейские штаны, ни единого предмета, похожего на оружие. Василиса ловила себя на мысли, что этот загадочный парень всегда держался особняком, отдельно от людей, от разговоров, от любого проявления принадлежности к группе, и светлые, почти серые глаза его с тёмным ободком по краю радужки глядели в темноту за воротами с выражением, которое Василиса не могла разобрать. Ни страха в нём не было, ни предвкушения, а что-то застарелое, похожее на привычку, будто его заставили выполнять привычную и нелюбимую работу. Гречку там перебирать или полировать все тридцать комплектов офицерских доспехов.

Сигурда она почувствовала за секунду до того, как он заговорил. Шведский кронпринц нёс секиру своего предка Хакона Одноглазого в правой руке, полированное лезвие из Ледяного Серебра тускло отражало свет факела, а левой он поправил ремень рюкзака на плече.

— Ты всё-таки идёшь, — произнёс Сигурд, и в его голосе не было вопроса.

— Мы уже это обсудили, — чуть раздражённо откликнулась Василиса, не оборачиваясь, затягивая пряжки на снаряжении одну за другой, проверяя кобуру с жезлом и каждый подсумок с кристаллами Эссенции.

— Обсудили. — согласился Сигурд и встал рядом, близко, так что его плечо почти касалось её плеча.

Спор между ними состоялся вчера ночью и оказался коротким. И Прохор, и Сигурд отговаривали Василису от участия — риск запредельный: подземные этажи логова Абсолюта, рядом с порталом, в эпицентре некроэнергии. Василиса возразила одной фразой, и оба замолчали, потому что крыть было нечем. План требовал геоманта, сильнее неё с этим даром в Детройте никого не было, кроме Прохора, а он потребуется в другом месте.

Магистром Василиса стала в Угрюме, в тишине, которая наступила после отъезда Прохора с экспедиционным корпусом к Минскому Бастиону. Фимбулвинтер и его хозяин ушли на запад, а Василиса осталась, потому что кто-то должен был держать тыл, обеспечивать стабильность территорий, следить за шахтой, за школой и академией, за тысячей мелочей, из которых складывается жизнь, пока воины умирают на чужбине. Ярослава управляла людьми, Василиса — камнем, и между ними сложилось молчаливое разделение обязанностей, не требовавшее обсуждений.

Решение пройти испытание пришло не внезапно. Эссенции к этому моменту она накопила достаточно, и резерв давно упёрся в потолок ранга, как вода, налитая до краёв. Зелье «Малой смерти» Василиса приготовила сама по рецепту, который Прохор оставил вместе с инструкциями для каждого из своих магов на случай, если они решатся на прорыв в его отсутствие. Типичный Платонов: уехал на войну, но позаботился о том, чтобы дома каждый мог расти без его присмотра.

Барьеры оказались до обидного предсказуемыми. Первый принял облик отцовского кабинета, где князь Голицын снова и снова отказывал ей в академии, в свободе, в праве быть собой, выстраивая клетку из титулов, приличий и политических браков, но образ рассыпался легко, потому что настоящий Дмитрий Голицын уже обнял её, как в детстве, и попросил прощения.

Второй барьер оказался тяжелее: Елена Строганова висела под потолком, прибитая к нему гранитным копьём, и обвиняла падчерицу в своей смерти. Василиса приняла её слова, не отводя взгляда, потому что вина за убийство мачехи никуда не делась, но перестала быть цепью, тянущей на дно.

Третий барьер не имел облика. Только ощущение: пустота в груди, которая когда-то была заполнена Прохором, его голосом, его одобрением, его присутствием. Пустота, от которой княжна когда-то задыхалась, а теперь — нет, потому что рядом находился Сигурд, и его «ты нужна мне» весило больше, чем все слова, которых Прохор никогда бы не произнёс.

С тех пор она уже достигла второй ступени, едва-едва перевалив за границу.

Обернувшись к Эрикссону наконец, Василиса увидела, что костяшки пальцев, стиснувших рукоять секиры, побелели. Лицо кронпринца, обветренное и загорелое даже в разгар зимы, оставалось спокойным, но скулы обострились, словно кожа натянулась на кости чуть сильнее обычного.

— Я буду рядом, — сказал Сигурд, коротко, без обещаний и клятв.

Он вообще не был склонен к громким словам, и Василиса ценила это больше, чем сумела бы выразить вслух. Протянув руку, она коснулась его запястья коротким быстрым движением, которое со стороны могло показаться случайным.

— Знаю.

От головной машины обернулся Дитрих и коротко кивнул. Пора.

Часть людей несла на шее и запястьях артефакты ментальной защиты — массивные кулоны и браслеты из белого металла, покрытые мелкой вязью рун, по типу того, что носил покойный маркиз де Понтиак, а другие несли на себе аркалий в малых дозах: кольца, брошки, небольшие пластинки, зашитые в подкладку курток. Для этого пришлось серьёзно опустошить казну Детройта, и если бы не попечительство Хранительницы, им бы не удалось собрать нужное количество редкого вещества.

Антимагический металл глушил излучение живых людей, превращая их в пустые пятна на ментальной карте Абсолюта, но способ был несовершенный — аркалий ограничивал и магов. Надевая тонкое кольцо из металла нефритового цвета на безымянный палец, Василиса ощутила, как её связь с камнем и землёй, постоянная, привычная, как собственное дыхание, разом ослабла и загустела, словно кто-то заткнул ей уши ватой, и ощущение было настолько физически неприятным, что геомантка стиснула зубы, подавив желание сорвать кольцо.

Одна за другой машины выскользнули за ворота, без огней, створки за ними захлопнулись с глухим лязгом, и Василиса ощутила, как сжался желудок. В кузове грузовика она сидела плечом к плечу с Сигурдом, а напротив, спиной к борту, устроился Пожарский, и раскрытые глаза его, неподвижные и пустые, были устремлены в темноту.

Вскоре слева, с юго-запада и впереди, с севера, докатился далёкий грохот, вспышки, тусклые сквозь буран, полыхнули по горизонту, окрасив снежную пелену рыжим и белым, и земля под колёсами грузовика отозвалась мелкой вибрацией. Василиса поняла: началось. Бездушные заглотили наживку, основная масса армии Хлада стягивалась на запад, к источнику шума и света и запаху живой магии, и путь к кратеру был свободен настолько, насколько может быть свободен путь к логову Абсолюта.

Маршрут проложили по данным разведки дронов: мёртвые зоны между патрулями Бездушных, полосы леса, где деревья давали хоть какое-то укрытие от ветра и чужих глаз. Для Бездушных, ориентировавшихся по запаху живой энергии, машины были пустым местом, в теории. На практике Василиса понимала, что ни один камуфляж не безупречен, и одна случайность, один Трухляк, забредший не в то место и не в то время, один Летун, решивший пролететь пониже, мог обнулить все расчёты.

Буран помогал — видимость упала до двадцати метров, снег заметал следы, едва колёса успевали их оставить, и Василиса закрыла глаза, заставив себя расслабить плечи, беречь силы. Каждая капля душевных сил, растраченная на тревогу, была каплей, которой не хватит в бою. На рытвинах мёрзлой дороги грузовик покачивало, и в кузове было довольно тесно. Рыцари Ордена сидели безмолвно, дыхание их вырывалось под поднятыми забралами клубами белого пара, оседавшего на пластинах брони мелкой изморозью, а гвардейцы проверяли оружие привычно, без суеты, экономными движениями людей, для которых подготовка к бою давно стала рефлексом. Поймав взгляд Василисы, Федот коротко кивнул — без страха и без бравады.

В головной машине за рулём сидел Евсей, и на приборной панели перед ним светился тактический визор — зелёная линия маршрута, петлявшая между красными точками патрулей. Каждый поворот просчитан по собранным данным.

Три километра до цели.

Два километра.

Полтора.

Грузовик качнулся и замер.

Открыв глаза, Василиса различила через щель в тенте маленький тёмный силуэт, зависший перед головной машиной и едва различимый в снежной круговерти, — дрон покачивался из стороны в сторону, будто танцевал ламбаду.

Голос Дитриха, сухой и ровный, прозвучал на весь кузов:

— Вперёд.

* * *

Часом ранее.

Колонна строилась в предрассветной тьме, и, стоя на крыше головного БТРа, я смотрел, как две с половиной тысячи солдат занимают позиции — целый полк, пехота, бронетехника и маги вперемешку. Бойцы двигались молча, без окриков и суеты, и лица их в свете редких прожекторов были одинаково серьёзными, потому что каждый из них осознавал, что нам предстоит.

Справа от колонны выстроились Рудные гомункулусы, и я окинул их взглядом с удовлетворением мастера, осматривающего качественно выполненную работу. Три десятка металлических волков стояли неподвижно, и глазницы их слабо светились голубоватым огнём, двенадцать химер, каждая размером с лошадь, переминались с лапы на лапу, негромко лязгая сочленениями, а замыкали строй восемь массивных титановых големов, каждый весом не менее двух тонн: литые торсы, суставчатые руки-тараны, толстые ноги-опоры, вдавливавшие мёрзлую землю при каждом шаге. Каждый стоил десятка обычных солдат, и ни одного из них Абсолют не смог бы обратить в свою нежить.

Бронетехника обычная стояла рядом — БТРы и БМП из детройтского гарнизона, тяжёлая техника в приличном состоянии бортами и башнями, покрытыми инеем. А вот три боевые машины за ними были совсем иного порядка, танки, как назвала их Текумсе-Дюваль. Три приземистых тяжёлых громадины, каждая длиной метров девять и весом, на глаз, под сорок тонн, с угловатым корпусом и бронёй, усиленной рунами. Широкие гусеницы на катках с индивидуальной подвеской жрали мёрзлую землю с хрустом перемалываемого льда, башня низкая, покатая, с орудием калибром не менее ста двадцати миллиметров под магоусиленные снаряды и спаренным пулемётом, а по бокам башни тускло мерцали рунные полосы — магическая защита, формировавшая вокруг машины тонкий барьер, способный отклонить или рассеять прямое магическое попадание. Гибридная силовая установка: дизель плюс кристалл Эссенции, встроенный в моторный отсек, где дизель давал тягу, а Эссенция питала барьер. Тяжёлая машина для операций за стенами Бастиона, для открытого боя с тем, что обычная бронетехника переживала лишь по случайности.

Эти три боевые машины и ещё кое-что сразу привлекли мой взгляд в том подземном ангаре, когда Хранительница показала мне арсенал, который Детройт прятал от всего мира. Тогда Мари-Луиз усмехнулась, поймав мой взгляд, и сказала: «Вижу, что вам нравится». Нравилось — не то слово. У Хродрика, увы, не было танков, иначе моя империя простиралась бы до самой Иберии. У Прохора Платонова они теперь были.

Рядом расположились командиры ударной группы. Корнелиус Бёрк стоял, заложив руки за спину, крупный широкоплечий мужчина лет пятидесяти с коротко стриженными седыми волосами и тяжёлым подбородком, массивная фигура его напоминала утёс посреди моря. Негромко переговариваясь со своими стрелками, выстроившимися в три шеренги за спинами пехоты, Торвальд Эстлунд, седой норвежец с лицом, обтёсанным штормами, щурил единственный зрячий глаз на предрассветное небо. Бьёрн Хольгерссон безмолвствовал, как обычно, возвышаясь над окружающими на целую голову, и рыжеватая борода его доходила до груди, а Лесные Стражи вокруг него проверяли винтовки. Отдельной группой держались четыре десятка шаманов Детройта.

Перед выходом повисла тишина. Две с половиной тысячи человек собирались выйти за стены Бастиона, в поле против армии Абсолюта, не для прорыва и не для победы, а чтобы стать приманкой. Чтобы ублюдочный Хлад вышел из-под купола и увёл свою элиту от руин Чёрного Вигвама. Если не клюнет, операция провалена и ликвидаторы либо полягут, либо не смогут даже приступить к делу. Если клюнет, мы окажемся перед Абсолютом в открытом поле, и не факт, что второе сильно лучше первого. Все это понимали, и никто не произносил вслух.

Повернувшись к норвежцу и ко мне, Бёрк разгладил тяжёлое лицо в неожиданно мягкой усмешке.

— Не думал, что умру так красиво, — обронил гидромант негромко, и низкий голос его едва различимо дрогнул. — На рассвете, в снегу, сражаясь с самой страшной тварью в мире.

Рот Эстлунда скривился в подобии улыбки.

— Где ещё представится случай сдохнуть, воюя с Абсолютом? Дома, в кровати? Вот было бы позорище.

Корнелиус раскатисто хмыкнул, Хольгерссон промолчал, а Лесные Стражи за его спиной продолжали параноидально проверять оружие.

Посмотрев на своих людей в предрассветных сумерках, освещённых тусклым светом прожекторов, я видел, что каждый из них боялся и каждый держал свой страх при себе.

— Наша задача — купить другому отряду достаточно времени, — сказал я, и голос мой прозвучал ровно, без надрыва. — Геройствовать не нужно. Делаем своё дело и возвращаемся домой. Когда солнце поднимется, оно работает на нас, не на них. Нам нужно продержаться до рассвета.

Ворота открылись, морозный воздух ударил в лицо, обжигая щёки и ноздри, и в нём был запах льда, гнили и чего-то древнего, нечеловеческого, от чего волосы вставали на загривке.

Колонна двинулась вперёд.

* * *

Открытое поле в двух километрах от стен стало точкой нашего назначения. Здесь природные складки местности позволяли подготовить неплохой укреплённый пункт, чем мы и занялись. Недаром говорят, что лучше копать окоп, чем могилу.

Мёрзлая равнина лежала перед нами, залитая серым предрассветным светом, и снежная пыль, поднятая бураном, металась над землёй рваными полотнами. По флангам темнел лес, и в нём, я знал, копошились тысячи Бездушных, рассредоточенных мелкими группами, неразличимых для глаза, но ощутимых как тусклые ледяные точки, разбросанные по карте моего восприятия. Не сомневаюсь, что они нас уже заметили и теперь решали, что с этим делать.

Фитоманты Хольгерссона и двое шаманов из детройтского гарнизона принялись возводить брустверы, раздвигая мёрзлую породу, поднимая валы и уплотняя грунт до каменной твёрдости и формируя капониры для бронетехники. В это же время сам Хольгерссон работал на опушке: Бьёрн молча вытягивал из леса стволы и сучья, наращивал и заострял их прямо на ходу, и Лесные Стражи растаскивали готовые рогатки и колья перед позицией, выстраивая засеку, который замедлит Трухляков и собьёт разгон Стригам. Через двадцать минут полукруг укреплений огородил нашу позицию, БТРы вкатились в капониры, выставив стволы пулемётов над бруствером, а танки встали в центре, развернув башни на северо-запад, в сторону ледяного купола.

Взгляд мой скользнул к Маяку Жизни, стоявшему в кузове одного из грузовиков. Козырь на случай, если, или когда, всё полетит к чертям. Включать его сейчас было преждевременно, ведь мы должны были выглядеть лакомой целью. В голове проскочила знакомая тревога — город остался без ментальной защиты, жители, чьи рассудки были открыты для давления Глашатаев, и каждую минуту без Маяка кто-нибудь из них мог сорваться. Тревогу я задавил, как давил её всю прошлую жизнь. Сейчас будет бой, и всё остальное подождёт.

По рассредоточенным Бездушным никто не стрелял — разбросанные в лесах мелкими группами, среди деревьев и оврагов, они не представляли собой целей, по которым имело смысл бить из орудий, потому что снаряды ушли бы в пустоту, разнося стволы и сугробы. Стоило подождать, пока они соберутся, а для этого требовалась личная провокация.

Одним прыжком вскочив на башню головного танка, я выпрямился, и ботинки мои лязгнули по промёрзшей броне. Фимбулвинтер вибрировал в руке, лезвие из Ледяного Серебра с древними рунами, нанесёнными моим отцом тысячу лет назад, мерцало синеватым холодным светом, и, вложив в гортань магию, я усилил голос до предела и выпрямился во весь рост.

Абсолют чувствовал меня, в этом я не сомневался. Восемь суток тварь наблюдала за городом из своего логова, и моя личность, горевшая ярче остальных, служила для него ориентиром и раздражителем одновременно, но теперь прятаться я перестал.

Активировав Императорскую волю, я почувствовал, как поток силы, древней, как кровь моего рода, хлынул через горло и вырвался наружу рёвом, перекрывшим буран.

— ХЛАД! — голос мой полетел над лесами, над равниной, над ледяным куполом на горизонте. — КОТОРЫЙ ДЕНЬ ТЫ, КАК ПАДАЛЬ, ПРЯЧЕШЬСЯ В ЯМЕ, ПОКА ТВОИХ СОЛДАТ ПЕРЕМАЛЫВАЮТ В ТРУХУ! МОР ХОТЯ БЫ ВЫШЕЛ НА БОЙ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ СДОХНУТЬ! ТЫ ТРУСЛИВЕЕ МЕРТВЕЦА!

Одновременно несколько гаубиц с городских стен рявкнули в темноту, и снаряды ушли по навесной траектории в сторону ледяного купола — калибр не пробил бы даже внешнюю корку, да никто и не рассчитывал на поражение: грохот и вспышки должны были привлечь внимание, показать, что вот армия, соблазнительная и уязвимая, с тем самым человеком во главе, выведенная в открытое поле, как привязанная коза для тигра.

Из леса тысячами стекались Бездушные, я отчётливо слышал скрип снега под их лапами. Первыми шли Трухляки, спотыкаясь и падая в снег, поднимаясь и снова шагая с неумолимостью механизмов, которыми, по существу, являлись, за ними скользили Стриги, низко прижимаясь к земле, и хитиновые панцири их отражали свет вспышек тусклыми бликами. Твари формировались в стаи, и появлялись наконец цели, по которым стоило стрелять.

Танки ожили, и спаренные пулемёты застучали, выплёвывая свинец длинными очередями, и трассирующие линии прочертили предрассветную тьму красными полосами, а орудийные снаряды они пока берегли, для мелочи хватало и пуль. Стоило первым вражеским рядам приблизиться, как по моей мысленной команде рванулись с места гомункулусы: волки врезались в первые ряды Трухляков, разрывая гнилую плоть титановыми клыками, химеры обходили стаи Стриг с флангов, а титановые големы шли вперёд, давя тварей под ногами с неторопливостью катков. Мелочь меня не занимала. Мне нужен был Хлад.

Двадцать минут боя пролетели в грохоте и лязге — бронетехника перемалывала стаи Трухляков, а гомункулусы разрывали Стриг, и титановые волки возвращались ко мне с ошмётками хитина на клыках, готовые к следующему заходу. Бёрк берёг резерв, Эстлунд пока не выпустил ни единого заклинания — держал их для серьёзных целей. Потери Хлада исчислялись сотнями в минуту, темп, который портал не скомпенсирует.

А потом я почувствовал, как что-то изменилось.

Температура упала ещё на десять градусов, воздух загустел, превратившись в колючую ледяную взвесь, обжигавшую лёгкие при каждом вдохе, и буран стих, словно ветер испугался. С северо-запада донёсся треск — медленный, нарастающий, как звук ломающегося ледника: купол, под которым Хлад просидел последние дни, наращивая мощность и армию, раскалывался. Трещины разбежались по матовой синей поверхности, глыбы льда, каждая размером с дом, обрушились на землю, поднимая облака снежной пыли, и из разлома поднималась громада.

Чёрный силуэт рос на горизонте, заслоняя собой тусклое небо. Три сросшихся торса, каждый толщиной с крепостную башню, развернулись, и шесть ног, суставчатые, покрытые хитином и вросшим в него льдом, упёрлись в мёрзлую землю с ударом, от которого содрогнулась равнина на километры вокруг. Глазницы, спрятанные глубоко в недра корпусов, нашли меня на башне танка и зафиксировали, как хищник фиксирует добычу.

Даже на расстоянии в тридцать километров отголоски ауры хлестнули по нам: волна холода, тоски и абсолютной, нечеловеческой ненависти прокатилась по нашим позициям, и за моей спиной кто-то из солдат выронил автомат, поднял через секунду, но и секунды хватило бы Жнецу.

Хлад двинулся. Шесть ног несли его со скоростью, невозможной для существа такого размера, и земля проседала под каждым шагом, а из леса, из-под снега, из каждой щели и каждого оврага за ним полились Бездушные — тысячи Трухляков, сотни Стриг, десятки Жнецов, чьи огромные силуэты маячили на фоне хозяина, как тени, отброшенные чудовищным фонарём. Армия стягивалась к Абсолюту, и он вёл её на нас.

Улыбнувшись, я понял, что в этой улыбке нет ни капли веселья. Враг клюнул на приманку.

* * *

Паника пожрала город в считанные минуты.

Ментальное давление вернулось не сразу, не хлёстким ударом, а медленно, как вода, просачивающаяся в трюм: сначала лёгкая тревога, потом нарастающая тоска, потом безнадёжность, проникавшая в каждую мысль и превращавшая каждый страх в убеждение. Глашатаи, чьи раздутые черепа пульсировали в подземных этажах кратера, транслировали волю хозяина ровно и непрерывно, и без Маяка у города не было ничего, чем заслониться. Слухи расползались быстрее тумана — в юго-восточном квартале, где днём ранее из земли поднялись мертвецы, кто-то пустил первый: «Портальную станцию бросили, инженеры сбежали». Кто придумал эту чушь и зачем, никто не знал, но фраза разлетелась по этажам, дворам и подвалам, обрастая подробностями на каждом повороте. Через пять минут она звучала уже так: «Порталы не починят, потому что их сломали нарочно». Через четверть часа: «Армия покинула город. Платонов сбежал. Хранительница прячется». Каждая версия была хуже предыдущей, и каждая звучала убедительнее, потому что ментальное давление превращало любое сомнение в уверенность, а любой страх — в панику.

С продуктовых складов началось мародёрство — группа из двух десятков мужчин, вооружённых кто ломом, кто топором, кто охотничьей винтовкой, высадила ворота распределительного склада в северном секторе за несколько минут до того, как патруль гарнизона добрался до места, и, когда солдаты прибыли, толпа уже выносила ящики с консервами и мешки с мукой, игнорируя тот факт, что продукты испортятся вне защищённых от некротической энергии помещений. Толпа была животным, а потому не умела думать даже на шаг вперёд. Да и в принципе думать не умела…

Давка у ворот стоила двоим сломанных рёбер, а одной женщине — вывернутой из сустава руки. Предупредительной очередью в воздух патруль отогнал мародёров, и толпа рассыпалась, утащив с собой столько, сколько смогла унести.

Прохор это предвидел. Перед выходом он перевёл военную и гражданскую полицию на усиленный режим патрулирования, объявив чрезвычайное положение: удвоенные наряды на перекрёстках, мобильные группы быстрого реагирования, круглосуточные посты у складов, аптек и арсеналов. Полиция старалась и, увы, не справлялась — на четверть миллиона перепуганных людей, лишённых ментальной защиты и запертых в промерзающем городе, не хватило бы и десятикратного состава.

В другом конце города «комитеты самообороны» формировались в каждом квартале — группы мужчин, иногда с женщинами, вооружённые чем попало, занимали перекрёстки и подъезды, объявляя себя защитниками соседей. В южном секторе один из таких комитетов потребовал доступ к аптеке, и когда фельдшер отказал, его избили и забрали ключи, а двенадцатью минутами позже другой комитет попытался прорваться к арсеналу гарнизона, и пара часовых, выпустила очередь в мостовую перед толпой. Трое получили ранения от рикошетов, толпа отхлынула, воя и проклиная, а часовые, побелев, поминали про себя крепким словом всю родню офицера, поставившего их на этот пост.

Полицейские и патрульные метались между очагами, как пожарные в горящем лесу, затыкая одну дыру и тут же узнавая о двух новых. Наряд гражданской полиции, отправленный на северный склад, не успел вернуться, когда пришёл вызов с южного сектора. Мобильные группы разрывались на части, и к исходу первого часа стало ясно, что полиция способна лишь замедлить распад, но не остановить его.

Эпицентром стала портальная станция — несколько сотен человек, подстёгнутых ментальным давлением и голосами из тумана, которые шептали имена и просили впустить, навалились на здание станции с западной стороны. Кто-то кричал, что власти намеренно отключили порталы, чтобы удержать людей в городе как живой щит, кто-то требовал «включить порталы и выпустить их», а портал, хоть и был отремонтирован, оказался не активен. Станция представляла собой пустое помещение с грудой нефункционирующего оборудования. Людям втолковывали это через мегафон. Люди не верили.

Начальник портальной станции Перкинс вышел к толпе и попытался разъяснить ситуацию техническим языком, и голос его, усиленный рупором, тонул в рёве сотен глоток. Полетел камень. Перкинс утёрся, отступил за оцепление из двенадцати солдат гарнизона, стоявших плечом к плечу, и лица их были такими же белыми, как у толпы, потому что ментальное давление не различало между защитниками и защищаемыми.

Детройт, запертый за стенами, промерзающий до костей, отрезанный от мира, без связи, продовольствия и надежды, разваливался на глазах.