Иней на внутренней стороне стен напоминал кружево. Юкико Ишикава отметила это мимоходом, пока шла вдоль рядов раненых с бумажным планшетом в руках. Красивое кружево, хрупкое, с чёткими кристаллическими узорами. В операционных, где посменно дежурили пироманты, иней таял, и по бетону сползали мутные ручейки. В остальных помещениях бывшего складского комплекса, где пиромантов не было, он держался прочно.
Род Ишикава когда-то числился среди сильнейших домов Хонсю и претендовал на титул Сёгуна, но проиграл. Клан Токугава, взявший в свои руки бразды правления, умел помнить соперников, и проигравшим следовало либо склонить голову, либо исчезнуть из мира живых. Ишикава выбрали третье: перебраться через океан и начать заново. Три поколения спустя их потомки возглавляли основанный ими главный госпиталь в Сан-Франциско, а о войнах за титул напоминали только фамильные мечи в домашнем святилище и привычка никогда не поворачиваться спиной к двери. Юкико унаследовала и мечи, и привычку.
Она не спала двое суток и знала, что после этого рубежа когнитивные функции снижаются на тридцать-сорок процентов, мелкая моторика ухудшается, а вероятность ошибки при магической процедуре возрастает вдвое. Знала и продолжала идти вдоль рядов, потому что из пятидесяти целителей, прибывших с ней из Сан-Франциско, двадцать два были на пределе магического истощения, девять отлёживались с обморожениями, а ещё трое до сих пор числились пропавшими после ночной кутерьмы.
На рассвете Абсолют транслировал некроэнергетический импульс, и всё, что было мёртвым в радиусе его ауры, поднялось. Особые проблемы доставили тела погибших, не сожжённых вовремя. Ишикава сама упокоила четырёх Трухляков в операционной, когда мертвецы, ожидавшие кремации в соседнем помещении, встали и пошли на звук живых голосов. Если бы не охрана, приставленная князем Платоновым, лазарет превратился бы в бойню.
Теперь она смотрела на последствия и расставляла метки. Три цвета: красный — немедленная помощь, шанс выжить при магическом вмешательстве; жёлтый — стабилен, может подождать; чёрный — помощь нецелесообразна, ресурсы будут потрачены впустую.
Взгляд её упал на мужчину лет сорока с разорванными мышцами предплечья. От раны к локтю ползли чёрные прожилки некрозаражения. Свежий укус: Трухляк из недавних покойников, без когтей и шипов, но с нечеловеческой силой сжатия челюстей. Заражение распространялось проксимально, примерно сантиметр в минуту. Запах от раны был сладковатый, тошнотворный, ни с чем не спутаешь — некроз живой ткани. Красная метка. Следом женщина с восково-белыми ступнями, покрытыми крупными пузырями с кровянистым содержимым, третья степень обморожения — выбежала на улицу босиком, спасаясь от мертвецов. Тоже красная. Подросток с хрипами в обоих лёгких, цианозом губ и поверхностным дыханием — бегал на морозе в осенней куртке, искал продукты для семьи, пневмония с начинающимся отёком. Красная.
Дальше пошли жёлтые: солдаты с обморожениями первой-второй степени, закрытые переломы, контузии. Эти подождут. Ишикава ставила метки быстро, почти не задерживаясь, пока не остановилась.
А вот солдат с грудной клеткой, вскрытой когтями Стриги от ключицы до нижних рёбер, с повреждённым перикардом и пробитыми лёгкими — это был другой разговор. Ишикава могла его спасти. Теоретически. Потратив половину оставшегося резерва на одного пациента. За это время четверо с красными метками перейдут в разряд трупов, а их сейчас положено сжигать. Чёрная метка.
Солдат был в сознании. Смотрел на неё снизу вверх мутнеющими глазами. Пузырилась кровь на губах, в ране блестело что-то белое — осколок ребра.
— Мадам… — прохрипел он. — Моя жена… на Бульваре Сен-Жермен. Пообещайте, что меня сожгут вовремя. Пообещайте! Не дайте мне… до неё дойти…
Присев рядом, она проверила пульс. Слабый, нитевидный, с перебоями. Из нагрудного кармана достала чёрный восковой карандаш и написала на куске бинта иероглиф, положила перевязочный материал ему на грудь, рядом с раной.
— Что это? — прошептал солдат.
— Молитва, — ответила Ишикава и поднялась. — Чтобы дорога была лёгкой. Мы проследим, не бойтесь.
Она пошла дальше. Санитар за её спиной накрыл лицо солдата простынёй, когда тот перестал дышать.
Операционная: бетонный пол в бурых разводах, два стола из разобранных стеллажей, между ними ведро с ледяной водой и тряпка для рук. Три минуты назад со второго стола унесли спасённого бойца с раздробленной голенью. Пол вокруг стола был тёмным от крови, несмотря на работу уборщика. Тот банально не успевал.
Вернувшись с обхода, она окинула взглядом новую смену. Предыдущая команда отработала свои двенадцать часов и ушла отсыпаться, и теперь приходилось заново оценивать, кто чего стоит. Эдриан Чой, сорок два года, Мастер второй ступени, одиннадцать лет полевого стажа: лицо серое от усталости, круги под глазами, но руки, державшие зажим, были твёрдыми. Годится. Меган Фаррелл, Подмастерье третьей ступени, двадцать четыре года, третий месяц практики: губы сжаты в ниточку, на скулах красные пятна, пальцы чуть подрагивают, когда разворачивает перевязочный набор. Сойдёт, если не поплывёт. Санитар Бертран, местный, немолодой и молчаливый, перевязки накладывает ловко. И хирург Жозеф Огима, потаватоми, лет под пятьдесят, кряжистый, с тяжёлыми скуластыми чертами и ловкими пальцами хирурга, который не нуждается в магии, чтобы сшить артерию.
— Мадам Ишикава, — Огима кивнул на коридор, где санитары укладывали новые носилки. — Семнадцать гражданских, ещё восемь из гарнизона.
— Двадцать пять, — Ишикава перевела взгляд на Меган, потом на Чоя. — Нас четверо с магией. Мой резерв — около шестидесяти процентов. Мастер Чой?
— Сорок, госпожа.
— Меган?
— Двадцать… нет, около пятнадцати, госпожа.
Кивнув, она пересчитала в уме. Пятнадцать процентов — это одна серьёзная процедура. Или три лёгких. Или ни одной, если девочка ошибётся.
— Мы не сможем помочь всем, — произнесла Ишикава ровным голосом, которым обычно руководила ординаторами в госпитале Сан-Франциско. — Мы поможем стольким, скольким успеем. Если пациент безнадёжен, не тратим время и резерв. Мы спасаем живых. Доктор Огима, всё, что можно зашить без магии, на вашей совести.
За эти дни ассистенты видели многое: Юкико вытаскивала людей, которых любой Мастер-целитель списал бы в мертвецы после первого осмотра; одновременно поддерживала поток в трёх ранах, переключаясь между ними с точностью, которую в академии называют теоретически возможной и никогда не показывают на практике; иногда ей хватало просто провести ладонью над раной, чтобы та мгновенно закрылась.
— Я тридцать лет так и делаю, мадам. Зато у меня нет процентов и резервов — мои руки спасают, пока я дышу.
— Замечательно. Значит, сработаемся.
За стеной лазарета в небо поднимался чёрный жирный дым. Привкус гари оседал на языке при каждом вдохе, и Ишикава ловила себя на том, что дышит ртом, потому что через нос было хуже — мозг слишком хорошо знал, чем пахнет горящая человеческая плоть, и услужливо напоминал об этом.
Новый протокол, введённый Платоновым: каждый павший сжигается в течение пятнадцати минут после смерти, без исключений и без долгих прощаний. Логика была ясна — любой несожжённый труп под действием Абсолюта мог встать и убить тех, кого она только что залатала. Логика безупречная, и от этого было только хуже.
Десятью минутами ранее в коридоре, привалившись к стене, сидела немолодая женщина из племени Оджибве. Она не плакала, просто смотрела перед собой. Рядом с ней на полу стоял глиняный горшочек с чем-то тёмным, может быть, табак.
Огима, проходя мимо, задержался.
— Её мужа убил сосед, — сказал он Ишикава негромко, не поворачивая головы. — Поднявшийся сосед. А потом мужа сожгли у неё на глазах. Ни расчёсанных по обычаям волос, ни чистой одежды для последнего пути, ни одеял, ни табака в могилу. Его дух теперь бродит потерянный, и она не может ему помочь. Понимаете, мадам?
Взгляд Юкико скользнул с женщины на Жозефа. Она видела, как у него ходят желваки, как он стискивает кулаки, и поняла, что он говорит не только о чужой жене.
— Понимаю, — ответила она. — Первый стол готов?
— Готов, мадам.
— Тогда работаем.
— Некрозаражение, предплечье, распространилось до локтя, — Ишикава положила ладони по обе стороны от раны, и пальцы налились золотистым свечением. — Мастер Чой, фиксируйте руку. Меган — отслеживайте прожилки, говорите мне, когда начнут бледнеть.
Меган наклонилась к ране и побелела. Сладковатая гнилостная вонь некроза от неё накрыла в полную силу. Ишикава видела, как ученица судорожно сглотнула, зажмурилась на секунду.
— Меган. Глаза открыть. На прожилки смотреть. Блевать будем потом.
— Да, госпожа, — выдавила Меган, и глаза открыла, и на прожилки посмотрела, хотя лицо у неё было такого цвета, что впору самой ложиться на носилки.
Раненый, тот самый солдат с укусом, замычал сквозь стиснутые зубы. Глаза у него были мутные, блуждающие.
— Это… Дюпон был, — забормотал он, дёргая головой. — Капрал Дюпон. Три года вместе на стене стояли… Он меня за руку схватил и… Зубами. Дюпон. У него жена, дочка маленькая…
— Бледнеют! — выдохнула Меган, наклоняясь к ране. — Чёрные прожилки бледнеют, госпожа!
— Вижу. Чой, шире.
Эрдиан смотрел на её руки с выражением, которое Ишикава хорошо знала. Так целители рангом ниже Архимагистра смотрят на то, что сами сделать не способны. Она вела нейтрализацию заражения и регенерацию тканей одновременно, двумя раздельными потоками из одного резерва. Мастер мог бы одно, потом другое. Она делала оба сразу, и именно поэтому срок процедуры сократится в шесть раз.
— Я его убил, — продолжал солдат. — Ткнул ножом в лицо. Дюпону…
— Сынок, — Ишикава чуть усилила поток и ощутила, как резерв просел ещё на два процента, — ты убил не Дюпона. Ты убил то, что встало вместо него. Это две разные вещи. Меган, тампон на рану. Огима, зашивайте.
Солдат всхлипнул и замолчал.
— Поздравляю с первым некрозаражением, — бросила Ишикава, вытирая руки. — Обращаю внимание на время. Семь минут, два процента резерва. В Сан-Франциско на такую процедуру выделяют два часа, стерильную палату, три ассистента и солидный запас Эссенции. Здесь у нас засохшая кровь на полу и ведро с водой. Советую воспринять это как материал для философских размышлений. Давайте следующего.
— Чья очередь? — бросила Ишикава, вытирая руки.
Ответить Бертран не успел. В операционную вломился сержант в шинели, запорошённой снегом, а за ним двое солдат тащили раненого на плащ-палатке.
— Лейтенант шевалье де Бриссо, штаб генерала Дэвиса, — младший офицер ткнул пальцем в раненого. — Без очереди. Приказ!
Глаз она не подняла. Осматривала глубокую рваную рану на плече следующего в очереди, мальчишки-ополченца лет шестнадцати.
— В этом лазарете, — произнесла она, раздвигая окровавленную ткань рубашки, — очерёдность определяет тяжесть ранения. Положите уважаемого «шевалье» на носилки, я осмотрю его, когда дойдёт очередь.
— Вы не расслышали? Приказ генерала Дэвиса! Немедленно!
— Я заметила любопытную закономерность, — Юкико повысила голос, потому что Меган едва не уронила зажим, — чем выше звание раненого, тем больше людей его сопровождает и тем громче они кричат. Рядовых, как правило, привозят молча и бросают у входа. Однако есть и хорошая новость: мой стол не умеет читать знаки различия. Шевалье подождёт своей очереди.
Руки её продолжали работать. Офицер оглянулся на своего адъютанта и бросил по-французски, понизив голос, но недостаточно:
— Эта маленькая японка за кого вообще себя принимает⁈
— За даймё клана Ишикава, если вам так важна родословная, и за Архимагистра, если вам важнее магический ранг. — ответила Юкико на безупречном парижском французском, не поднимая головы. — В любом случае я этой ночью спасла больше ваших солдат, чем генерал потерял за всю свою карьеру.
Сержант побагровел. Раненый лейтенант, лежавший на плащ-палатке с перевязанной головой и правой рукой на импровизированной шине, приподнялся на здоровом локте.
— Готье, — прохрипел он. — Заткнись и выйди.
— Но, мой лейтенант…
— Это приказ. Подожду. Ступай.
Готье стиснул зубы, развернулся на каблуках и вышел.
— Доктор Огима, — Ишикава кивнула на лейтенанта. — Осмотрите. Если перелом закрытый, вправляйте сами. Если открытый, ко мне.
— Закрытый, мадам, — Огима уже стоял на коленях рядом с носилками, ощупывая руку лейтенанта толстыми, удивительно аккуратными пальцами. — Лучевая кость, чистый перелом, смещения нет. Справлюсь.
Меган смотрела, как он накладывает шину, не отрывая глаз от его рук.
— Доктор Огима, — проговорила она вполголоса, — как вы это делаете? Без дара, без магии, просто руками…
— Мой наставник говорил, — Огима затянул узел на повязке одним точным движением, — шей красное с красным, жёлтое с жёлтым, белое с белым. Так наверняка будет хорошо. Двадцать лет практики, и сама научишься. Подай-ка лубок.
— Меган, на что вы смотрите? — Ишикава уже стояла у второго стола. — У нас тут юнец истекает кровью.
— Да, госпожа. Простите, госпожа.
Женщина-ополченка перестала дышать на двенадцатой минуте процедуры. Ишикава ощутила это через ладони раньше, чем Чой успел проверить пульс — поток энергии ушёл в пустоту, как вода в песок. Некрозаражение от укуса Трухляка зашло слишком далеко — к тому моменту, как женщину принесли, чёрные прожилки добрались до лимфоузлов, и оттуда энергия смерти ударила по всем органам разом. Шесть минут и три процента резерва ушли впустую.
Перед этим женщина ещё была в сознании, ещё говорила. Спросила не «выживу ли я?», а «меня сожгут?». Ишикава ответила «нет, вы поправитесь». Солгала. Знала, что лжёт.
Чой развёл руками. Меган отвернулась, и её затрясло всем телом, как при ознобе. Зажим в руке звякнул о край стола.
— Ксо! — выругалась Ишикава негромко по-японски. Потом ещё раз, сквозь зубы, яростнее. Ударила ладонью по столу. Звук был короткий и резкий, как выстрел.
Все замолчали. Огима поднял глаза от своего пациента. Бертран замер с тряпкой.
Секунда. Ишикава выпрямилась.
— Тело, — произнесла она тем же ровным голосом, которым диктовала студентам формулы. — Бертран, погребальная команда. Пятнадцать минут. Протокол. Следующий.
Меган дёрнулась, как от пощёчины. Краем глаза было видно, как девочка перевела взгляд с мёртвого лица ополченки на свои перчатки, мокрые от крови и сукровицы.
— Госпожа, — голос у Меган дрогнул. — Она ведь только что спрашивала, сожгут ли её…
— Меган.
— Да, госпожа?
— Если не сжечь, она встанет, — Ишикава поймала взгляд ученицы и держала его, пока та не кивнула. — И пойдёт убивать тех, кого мы вылечили и ещё нет. Вопросы?
Меган не ответила. Развернулась и вышла. Ишикава слышала, как за стеной её вырвало. Через минуту ученица вернулась, бледная, с мокрым лицом, вытирая рот рукавом.
— Простите, госпожа. Я готова.
— Хорошо, — сказала Ишикава.
И, секунду подумав, добавила:
— Блевать не стыдно. Стыдно ронять зажим во время операции. Зажим вы не уронили. Давайте следующего.
Огима хмыкнул, не отрываясь от работы.
Когда Чой, отработавший четыре процедуры, подошёл к ней и признался, что его резерв ниже десяти процентов, Ишикава забрала у него планшет и отправила спать, настояв на своём.
Следующий «красный» ждал на столе — обморожение третьей степени, обе ступни. Почерневшие пальцы выглядели как обугленное дерево, и Юкико на мгновение подумала о том, какая ирония: обморожение и обугливание на вид так схожи. Положив ладони на мёртвую ткань, она начала работать. На полпути резерв просел ниже сорока процентов, и мир качнулся, и пол поехал куда-то влево. Она оперлась плечом о край стеллажа, заменявшего здесь стену, и замерла так на секунду, может, на полторы. В ушах звенело.
Огима, зашивавший рану за соседним столом, покосился в её сторону.
— Мадам, — сказал он негромко, — если вам станет плохо, упадите, пожалуйста, назад, а не вперёд. Стерилизовать стол мне придётся заново, а спирта осталось на донышке.
— Спасибо за заботу, доктор, — Ишикава выпрямилась. — Я упаду после смены.
Мальчишку-подростка с отёком лёгких принесли из коридора на руках — носилки закончились. Ему было лет тринадцать, не больше. Куртка на нём была осенняя, тонкая, с дырками на рукавах, залатанными чем-то меховым и самодельным, а на ногах размокшие обледенелые ботинки, явно не по сезону.
Приложив ухо к его груди, она прислушалась. Влажные хрипы в обоих лёгких, дыхание поверхностное, частое, кожа горячая, губы синие.
— Госпожа, — Меган сверилась с бумажкой, которую принёс санитар, — он не солдат. Гражданский. Бегал искать еду для семьи.
— При минус тридцати пяти, — задумчиво протянула Ишикава, раскладывая ладони на тощей грудной клетке. — В этой куртке. Доктор Огима, напомните мне, сколько стоит зимняя куртка в магазине Детройта?
Меган следила за свечением и не могла понять, как это возможно: поток в ладонях японки расщеплялся на десятки тонких нитей, каждая из которых работала в отдельном участке лёгких, выталкивая жидкость из альвеол точечно, не повреждая ткань. Любой целитель рангом ниже Архимагистра залил бы лёгкие энергией целиком и надеялся бы на лучшее. Ишикава работала как хирург — только вместо скальпеля у неё были сотни невидимых пальцев.
— Около пятнадцати франков, мадам, —отозвался Жозеф.
— Пятнадцать франков, — ладони её вспыхнули золотистым, и Ишикава направила поток в лёгкие мальчика, выталкивая жидкость. — Дешевле, чем один кристалл Эссенции, который я сейчас трачу на то, чтобы он не захлебнулся собственными лёгкими. Да здравствует рациональное городское снабжение. Меган, полотенце. Он сейчас начнёт кашлять.
Так и произошло. Мальчишка задрожал, выплёвывая мокроту с кровью. Выделения попали Меган на перчатки, фартук и планшет. Девушка вздрогнула, но не отшатнулась. Вытерла планшет рукавом и подала полотенце. Мальчишка схватил Ишикаву за рукав и попытался сесть.
— Тётенька… — прохрипел он. — Я нашёл. Мешок муки. Надо сказать маме…
— Скажешь, — Ишикава уложила его обратно. — Завтра.
Солдата с ментальным срывом привязали к лежанке в дальнем углу. Он кричал и бился, рвал верёвки, колотил затылком по доскам. Физических ран почти не было — ссадины, лопнувшая бровь, пустяки. Однако глаза у него метались из стороны в сторону, и он повторял одно и то же имя, раз за разом, на одной ноте, пока не срывался на визг и не начинал биться снова.
— Он убил Трухляка, — сказал Бертран, подтягивая узел на его запястье. — Бывшего друга. Узнал его лицо. Теперь вот…
Присев рядом, она оценила ситуацию. Менталиста в лазарете не было. Седативного зелья оставалась одна доза — последняя. Можно потратить её здесь или приберечь для следующего такого же. А следующий будет, она это знала.
Можно было уложить его магически индуцированным сном. Крупица резерва — ровно столько, сколько нужно на заживление одного обморожения второй степени. Одна рука или один рассудок.
Придержав ему челюсть, она влила зелье в рот, потом положила ладонь на лоб и отправила в сон. Неглубокий, на четыре-пять часов. Когда он проснётся, станет легче. Или не станет, но по крайней мере он перестанет разбивать себе затылок.
Солдат обмяк. Губы ещё шевелились, повторяя имя друга, но уже беззвучно.
Поднявшись, она почувствовала, что ноги затекли от долгого сидения на корточках. Потирая колено, Юкико перевела взгляд на Меган, которая стояла в трёх шагах и смотрела на спящего солдата. Глаза у неё были красные, лицо осунувшееся, на фартуке кровь, мокрота и спиртовой раствор, но девчонка держалась.
— Меган, — позвала Ишикава.
— Да, госпожа?
— Сколько красных в коридоре?
Девушка сглотнула, сверилась с листком.
— Девять, мадам.
— Тогда хватит стоять столбом.
Где-то в глубине коридора кто-то пел. Тихо, почти неслышно, монотонно, на языке Оджибве. Ишикава не понимала слов, но назначение песни было понятным без перевода: колыбельная или похоронная, или и то и другое, потому что здесь разница между ними стёрлась. Погребальная песня для тех, кого сожгли без прощания. Единственные проводы, возможные в этом месте.
Руки Юкико мыла ледяной водой из ведра, протирая спиртовым раствором вместо мыла. Пальцы были красными от холода, в трещинах, в чужой засохшей крови под ногтями. Закончив, поправила узел волос на затылке отработанным за тысячу повторений движением.
Из коридора крикнул санитар:
— Мадам Ишикава! Ещё семеро!
Она насухо вытерла руки тряпкой и вышла к следующему ряду носилок. Сорок девять часов без сна. Руки всё ещё не дрожали.
Восьмой день начался так же, как закончился седьмой, и шестой, и пятый: грохотом орудийных башенок, хриплыми командами на стенах и тусклым светом прожекторов, рассекающих снежную пелену. Каждые два-три часа, преимущественно ночью, на стены набегала очередная волна: десяток Трухляков с востока, пара Стриг с запада, Жнец прощупывает южный фланг, подбираясь к стене на полтораста метров, замирая под обстрелом и уходя обратно в туман, когда башенки начинают бить прицельно. Ни одна из этих атак не была штурмом. Каждая была укусом: мелким, раздражающим, рассчитанным не на то, чтобы убить, а на то, чтобы не дать отдохнуть.
Стоя на внутренней галерее северного сектора, я наблюдал, как башенки расстреливают очередную ночную волну. Светящиеся росчерки маготехнических снарядов расчертили предрассветное небо, разнося в клочья основную массу Трухляков ещё на подступах. Трое уцелевших доковыляли до недавно созданного геомантами рва перед стеной, и стрелки с галереи положили их короткими очередями. Тела свалились вниз, к остальным. Во рву их скопилось уже несколько десятков, припорошённых снегом. Ни одно не шевелилось. Пока. Вскоре их сверху зальют топливом и сожгут, как делали каждый день, пока густые леса вокруг Бастиона не извергнут из себя новую партию.
Справа от меня часовой, молодой парень с обмотанным шарфом лицом, привалился к парапету и задремал стоя, прижав карабин к груди. Будить не стал — до следующей волны оставалось часа полтора, пусть спит. Его сменщики грелись в деревянном блиндаже, вросшем прямо в кладку стены: живые стволы, переплетённые фитомантией в плотный кокон с бойницами, внутри почти тепло по сравнению с галереей. Оттуда доносилось бормотание и запах разогретой на спиртовке похлёбки.
Цель Хлада читалась без труда. Не прорыв, а расход: боеприпасов, магии, нервов. Каждая атака заставляла защитников бежать к участку под угрозой, каждая отнимала ещё несколько часов сна. Мёртвым не нужен отдых, живым он нужен каждую ночь, и восемь дней непрерывающегося давления порядком расшатали нервы всем защитникам. Драки и ссоры стали нормой. В одной казарме чуть не дошло до поножовщины из-за недосыпа, холода и урезанных пайков. Военная полиция коршунами носилась по городу, пытаясь погасить тлеющие угли.
После ракетного удара ситуация изменилась, и нельзя сказать, что целиком в нашу пользу. Да, за одну ночь мы уничтожили больше десяти тысяч Бздыхов, двадцать Жнецов и одного Кощея. Результат впечатляющий. Абсолют ответил мгновенно: рассредоточил армию по лесам, накрыл всю область вокруг развалин казино ледяным куполом из промёрзшего грунта, чтобы не допустить новых потерь среди командиров. Следующие залпы РСЗО по рассредоточенным группам дали несравнимо меньший эффект: тысячи мертвецов, разбросанные по лесу по десять-двадцать в группе, плохо подходили для подобного оружия. Ради экономии ракет я свернул обстрелы. Они нам ещё понадобятся.
Детройтский Бастион тем временем делал то, для чего был построен. Три слоя обороны работали как единый организм: зачарования стен, рунные цепочки, вплавленные в бетон при строительстве, светились ровным насыщенным светом; артефактные накопители непрерывно подпитывали контуры Эссенцией; живые маги гарнизона латали бреши собственным даром, затягивая каждую пробоину в плетениях за секунды. Из скрытых ниш в кладке выдвигались орудийные башенки — снаружи ничем себя не выдававшие, изнутри представлявшие собой поворотные постаменты с маготехническими орудиями, чья пробивная сила втрое превышала обычные пороховые аналоги. Прожекторы обеспечивали видимость, механические прицелы не зависели ни от темноты, ни от усталости стрелка. Огненные трассы снарядов прочерчивали ночное небо над заснеженным Детройтом, и каждая лавина тварей, набегающая из тумана, встречала стену огня.
Задержавшись на галерее, я наблюдал, как расчёт ближайшей башенки обслуживает орудие. Двое мужчин работали слаженно, без лишних слов, движения отточены до автоматизма. Хорошая машина, хорошие люди. Эти башенки совмещали артиллерийскую механику с рунным усилением так, что один расчёт из двух человек заменял пяток боевых магов ранга Мастера, не требовал ни резерва Эссенции, ни отдыха между залпами, ни десяти лет обучения в академии. Заряжай и стреляй.
Бастион выдерживал осаду. Люди за его стенами — с трудом.
Через Воинскую связь, размытым неровным фоном накатывало такое, от чего сводило зубы. Усталость, густая, как свинец, наслаивалась на страх, страх на раздражение, раздражение на тупое безразличие человека, который уже не может бояться, потому что не осталось сил даже на страх. А ведь прошло всего чуть больше недели. В моё время осады длились месяцами, и осаждающие хотя бы имели приличие не менять погоду.
Ближе к полуночи, возвращаясь в командный пункт гарнизона, я застал любопытную картину. Через приоткрытую дверь был виден стол с развёрнутой картой города, расчерченной на секторы. Над картой стоял Этьенн Лавалле. Сломанная рука в шине прижата к груди, здоровой он передвигал фишки по секторам. Вокруг него четверо офицеров гарнизона, все в расстёгнутых бушлатах, с красными от бессонницы глазами. Голос у Лавалле был хриплый, севший, но ровный.
Входить я не стал, прислонился к дверному косяку и стал слушать.
Этьенн разбирал две проблемы одновременно.
Первая касалась ночных атак. Он передвинул фишку на юго-западный сектор и постучал пальцем по точке, где была обозначена орудийная башенка.
— Производственные линии дают нам двести магоусиленных снарядов в сутки, — произнёс он, обращаясь к офицеру слева, коренастому капитану с забинтованной головой. — Расход за сутки — двести тридцать восемь. Считайте сами.
Капитан кивнул. Арифметика не требовала пояснений.
— Хлад может себе позволить бросать Трухляков сотнями, они ничего не стоят, — продолжил Лавалле. — Мы не можем позволить себе тратить магоусиленных снаряды на каждый десяток мертвецов. Если продолжать в таком режиме, через пять дней стрелять будет нечем. Ограничиваем применение турелей. Огонь только по Жнецам и группам численностью свыше пятидесяти единиц. По всем остальным работаем стрелковыми расчётами.
— Стрелков поставим на галереи? — уточнил капитан.
— Да, на внешние галереи, ярусом ниже башенок. Обычное оружие по Трухлякам и Стригам, усиленные патроны по бронированным целям. Заодно разгрузим накопители: рунные контуры южного сектора перегреваются от непрерывной работы. Нужна ротация магов-ремонтников, перекалибровка плетений каждые шесть часов, а не латание на бегу. Передайте Жерому, пусть составит график.
Второй офицер, высокий и молодой, с нашивками лейтенанта, переглянулся с соседом и заговорил тише.
За сутки семнадцать гражданских попытались выйти за периметр, трое добрались до стен, одну женщину сняли с внешней лестницы в последний момент. Говорила, что слышала дочь.
Лавалле предложил сдвинуть оцепление вглубь города, создав буферную зону между жилыми кварталами и стенами, а фабрикам заказать паровые сирены для глушения голосов белым шумом на южном и западном участках, где слышнее всего.
— Не идеально, — выслушав решение, заметил капитан с забинтованной головой. — Если бы мы убили эту тварь за стеной…
— Если бы у моей бабушки были колёса, она была бы велосипедом, — хмуро перебил его Этьенн. — Пока не убили, работаем с тем, что есть.
План был толковый, без вспышек тактического гения и неожиданных решений, но грамотный, основанный на знании местности, людей и ресурсов. Именно такой, какой нужен на восьмой день осады — эдакая рабочая лошадка, которая не сдохнет от первых сложностей.
Офицеров Бастиона Советник знал поимённо. Знал их состояние и помнил расход снарядов по секторам, а также количество раненых в последней ночной атаке. За тридцать лет службы такие вещи или становятся базой, или не появляются вовсе.
Любопытно, что эти знания никуда не делись после того, как я прошёлся по его авторитету перед Хранительницей. Другой бы человек на его месте думал в первую очередь о том, как отомстить заморскому наглецу, а этот сосредоточился на работе в попытке доказать, что он чего-то стоит.
Один из офицеров заметил меня в дверном проёме и вытянулся по стойке «смирно». Этьенн поднял голову.
Наши взгляды встретились. В его глазах отсутствовали злоба, обида и попытка угодить. Зато чётко прослеживалась сосредоточенная злость человека, который решил: раз его назвали некомпетентным, он докажет обратное или сдохнет на этом посту, со сломанной рукой, в промёрзшем штабе, над картой, которую знал лучше собственной ладони.
Я кивнул коротко, как равному. Не извинение, скорее признание.
Лавалле кивнул в ответ и вернулся к карте.
В другое время и в другом месте я бы поговорил с ним. Не извинился — извиняться было не за что, всё, что я сказал ему при Хранительнице, было правдой. Семнадцать человек погибли в подвале, потому что он позволил гордости застелить себе глаза и повёл их против противника, которого недооценил и поплатился за это. Эту правду никто не отменял. Зато то, что он делал после, заслуживало другого разговора: как он принял удар по самолюбию и вернулся к работе.
По пути к казарме я отправил трёх вестовых. Первого — к Федоту, второго — к Дитриху, третьего — к генералу Дэвису.
Когда я вошёл в ставку, все уже были на месте. Я обвёл взглядом комнату. Усталые лица, красные глаза, небритые подбородки. Люди, которые всё ещё отказывались падать наперекор обрушившемуся на нас граду ударов.
— Господа, — произнёс я, и разговоры смолкли, — Хлад сделал нам «подарок», подняв наших мертвецов. Полагаю, было бы невежливо не ответить тем же. Пора вернуть ему долг с процентами.
— Вы о чём, князь? — вскинул брови Натаниэль.
— Мы с вами уничтожим его Глашатаев.