Хлад замер посреди кратера. Три торса подрагивали в такт медленным ударам общего сердца, и обнажённая мускулатура блестела мокрыми глянцевыми пластами на морозном воздухе, как только что освежёванная туша. Рана от Маяка Жизни в левом торсе не затягивалась. Края её почернели и гнили, и гниение это было чужим, враждебным самой природе Абсолюта, будто в некроплоть подселили паразита, который пожирал её изнутри. Хлад нарастил вокруг прорехи валик уплотнённой мышечной ткани, наслаивая мускулатуру кольцо за кольцом, как рубцовый шрам, и это замедлило распад, хотя не остановило его.
Кристалл Эссенции в глубине общей полости пульсировал тускло. Заметно тусклее, чем двое суток назад. С каждым сокращением сердечная мышца выбрасывала красные нити к стенкам полости, нити дотягивались, цеплялись за мгновение и втягивались обратно, однако их стало меньше, а те, что оставались, сделались короче, будто пальцы, которые уже не дотягиваются до перил.
Хлад обратился к господину.
Связь через портал работала иначе, чем в мире за Гранью: там расстояние между слугой и повелителем не существовало в привычном смысле, а здесь, на Земле, канал тянулся через червоточину, протиснутую в ткань реальности, и голос господина запаздывал, приходил с шорохом помех, как сквозь толщу воды.
— Позиция проиграна, — доложил Хлад. — Армия потеряла три четверти сил, Глашатаи уничтожены, Лорды уничтожены. Портал восполняет потери, но медленнее, чем они нарастают. Рана не затягивается. Хродрик придёт, и у меня недостаточно сил, чтобы его остановить.
Он помолчал и добавил:
— Прошу разрешения на обратный проход.
Ответ добрался за четыре секунды, и в голосе господина Хлад различил оттенок снисходительной брезгливости.
«Ты и сам знаешь ответ на этот глупый вопрос».
Действительно знал. Технически обратный проход оставался возможен: червоточина пропускала в обе стороны. Прямой проход сюда, на Землю, стоил колоссального ресурса, и щель едва не смяла его. Обратный прыжок обошёлся бы дороже. Щель не раздвигалась шире от того, что ты уже протиснулся через неё однажды. На остатке сил, с незаживающей раной, без Глашатаев-стабилизаторов, которые при прямом проходе удерживали структуру тела от распада, обратный прыжок убьёт его с вероятностью, которую Абсолют оценивал как неприемлемую. Червоточина сомнёт его, как в первый раз, только теперь запаса энергии на выживание не останется.
Хладу требовалась помощь господина: подхватить на той стороне, стабилизировать перенос. Без этого обратный проход становился самоубийством.
Господин помощи не предложил.
«Причина не в портале, — продолжил голос за Гранью, — хотя ты знаешь его ценность и будешь биться за него до конца».
Три головы склонились одновременно, признавая волю Господина.
Ценность портала Хлад понимал лучше, чем кто бы то ни было из слуг. Правда, тщательно скрываемая от живых, состояла в том, что порталов на Земле оставались единицы. Когда-то, в разговоре с Хродриком господин обронил, что их тысячи. Ложь. Одна из тех осмысленных полуправд, которыми повелитель кормил людей, направляя их страх в нужное русло.
Хлад, будучи доверенным лицом, фельдмаршалом армий за Гранью, знал действительное положение дел: каждый портал возникал не сам по себе, извне его не пробивали. Открыть дверь мог только живой человек, добровольно, или будучи обманутым, или подведённым к решению исподволь, через цепочку событий, каждое из которых выглядело естественным. Люди должны были пригласить Бездушных, чтобы те пробросили канал, и без добровольных помощников дверь оставалась заперта. Одна из немногих настоящих защитных мер, которыми этот мир располагал с тех пор, как Бездушные впервые обнаружили его существование.
Глупый человеческий князь открыл свой портал триста лет назад, не разобравшись, что лежит за ним. Другие глупцы активировали ритуал, заложенный господином в биологию узника, приняв подброшенный рецепт за собственное открытие. Каждый такой случай стоил десятилетий выжидания. Этот портал нельзя бросить.
«Тот, кто убил Мора, здесь, — голос господина обрёл режущую чёткость, и Хлад ощутил в нём интерес, ледяной и неутолимый, как голод, который невозможно насытить. — Он придёт за тебой. И когда придёт, я буду наблюдать. Мне нужно видеть, как именно работает его оружие. Какую форму принимает. Что разрушает в ядре. Ты покажешь мне это».
Хлад понял сразу.
Его гибель задумана в качестве эксперимента. Данные, которые господин соберёт, наблюдая через портал за действием оружия Хродрика, перевешивали жизнь одного Абсолюта. Вырастить нового — вопрос столетий, терпения и подходящего исходного материала; расшифровать же механизм единственного оружия, способного уничтожить Абсолюта, — задача, ради которой можно пожертвовать одним из четырёх оставшихся. В следующий раз, через десятилетия или века, когда Хродрик, его потомок или кто-то третий, унаследовавший знание, снова встанет на пути, господин будет знать, как устроено оружие врага, и подготовит контрмеру.
Хлад принял сказанное, как и подобало слуге.
— Тогда я заставлю их заплатить за мою жизнь дорого, — ответил он.
Четыре удара сердца прошли в молчании. Потом:
«Умри с пользой. Это важнее».
Связь оборвалась, по порталу пробежала рябь, и он потускнел до следующего сокращения. Хлад остался один в кратере, в тишине, которая для живого существа была бы давящей, а для Абсолюта являлась рабочим состоянием.
За прошедшие полтора дня он подготовился к приходу гостей так хорошо, как позволяли остатки ресурса. Ледяной купол над кратером он восстановил, тоньше прежнего, потому что на полноценный не хватало ресурса, зато достаточный, чтобы затруднить обзор и сбить прицелы дальнобойного огня.
Фигуры на доске расставлены. Хлад ждал и жалел лишь о том, что времени не хватило на большее.
Так прошло некоторое время, а затем…
Хлад не понял, что происходит.
Сначала на его логово обрушился привычный огонь. Снаряды летели из-за стен Детройта десятками, и земля вокруг кратера содрогалась от разрывов, выворачивая ледяной лабиринт наизнанку. Хлад выпустил волну холода, перехватив бо́льшую часть снарядов в воздухе, замораживая их до состояния мёртвых ледяных глыб, падавших на землю без вреда. Остальные добирались до цели и рвали его линии. Первый эшелон Трухляков редел, ледяные стены крошились, Стриги метались по руинам. Хлад растянул внимание во все стороны, нащупывая направление основного удара.
Где Хродрик⁈ Где его союзники⁈
Обстрел прекратился. Секунда тишины.
Потом с небес обрушился шум — частоты, бессмысленные и навязчивые, заполнившие воздух вибрацией, от которой трещал ледяной купол. Следом голос. Голос этот не принадлежал ни одному из известных Абсолюту магов, ни одному заклинанию, ни одному оружию, и голос вопил с небес на языке людей, и звучал так, будто кричащий получал от крика удовольствие.
Сквозь расколотый ледяной купол Абсолют увидел небо. Серая пелена облаков лопнула, как нарыв, и из прорехи вывалилась гора. Каменная, угловатая, с острой гранью, нацеленной вниз, ощетинившаяся полосами металла. Она источала невыносимый шум и голос, а на четырёх её гранях мерцали прямоугольные пластины, от которых по воздуху расходилась дрожь.
Камень. Всего лишь огромный камень. Хлад выстрелил тремя ледяными лучами одновременно, по одному из каждого лица, спрятанного в глубинах торсов, и все три впились в каменную массу. Лёд прогрыз поверхность, вгрызся в породу, расколол верхний слой, и от горы отвалились куски размером с дом, закувыркавшись в воздухе. Хлад ждал, что гора развалится, но этого не произошло.
А затем стало слишком поздно.
Горный трон я начал лепить ещё на рассвете, за три часа до выхода, когда солнце едва проклюнулось сквозь рваные свинцовые облака. Площадка перед разрушенным заводским кварталом давала столько строительного сырья, сколько могло потребоваться: грунт, обломки бетона, искорёженную арматуру, остатки конструкций, весь тот хлам, что остался после прохода Хлада через западную стену. Я вытягивал породу из земли, сплавлял её с металлом и наращивал конструкцию слой за слоем, как каменщик кладёт стену, только стена росла во все стороны разом и весила тысячи тонн.
Кристаллы Эссенции расходовались один за другим. Двенадцать крупных, из трофейных запасов, добытых гвардейцами с убитых Жнецов. Каждый я высасывал досуха и отбрасывал прочь, компенсируя чудовищный расход. Заклинание ранга Архимагистра, одно из сильнейших в моём арсенале, и энергию оно жрало соответственно, зато Горный трон существовал постоянно и требовал затрат только на движение.
Основное предназначение заклинания — мобильная воздушная крепость: командный пункт над полем боя, защищённый гарнизон, который Бездушные не достанут с земли, транспорт для переброски отрядов через территорию, кишащую тварями. В войнах моей первой жизни Горный трон решал осады, закрывал горные перевалы, служил наблюдательным постом и при нужде превращался в укрепление, которое враг не мог ни обойти, ни проломить
Первоначально я планировал задействовать это заклинание ещё при обороне города: поднять в воздух, установить на площадке гаубицы и РСЗО, получив орудийную платформу, недосягаемую для наземных тварей. Идею пришлось похоронить после первого столкновения с Хладом. Абсолют бил ледяными лучами на километры с убийственной точностью, и артиллерийский расчёт, подвешенный в небе на каменной глыбе без возможности стремительного горизонтального манёвра, превратился бы в мишень раньше, чем успел бы дать второй залп. На земле, за стенами Бастиона, пушки хотя бы прикрыты барьерами. В воздухе они голые.
Ронять Горный трон на голову врагу было, мягко говоря, не тем, для чего заклинание создавалось. Мой отец, придумавший его для защиты горных перевалов Рослагена, вероятно, перевернулся бы в гробу, если бы у него был гроб. Впрочем, отец всегда ценил практичность выше традиций. Думаю, он бы одобрил.
Пока конструкция оставалась впаянной в землю, она смотрелась просто как уродливая островерхая пирамида из камня и стали, ощетинившаяся рёбрами арматуры, похожая на обломок горного хребта, который вырвали из породы и воткнули посреди мостовой
Фон Герсдорф заявилась за час до погрузки. Баронесса обошла конструкцию по кругу, задрала голову, оценивая размеры, и повернулась ко мне. Волосы стянуты в узел, тёплая шинель застёгнута до горла, на поясе жезл в кобуре. Лицо Клары не выражало ровным счётом ничего, что было неудивительно.
— Объясните мне логику, — потребовала она ровным тоном, который у другого человека сопровождался бы скрещёнными руками. — Заклинание ранга Архимагистра, множество кристаллов Эссенции, часы подготовки. Ради чего? Мы могли бы выступить по земле, через расчищенный коридор, и сберечь ваш резерв для боя. Враг увидит эту махину задолго до подлёта. Маневрировать на ней невозможно.
— Мы полетим на очень большой высоте, — ответил я, продолжая уплотнять верхний слой площадки. — Абсолют смотрит вниз и вокруг, а не вверх. Купол над ним тонкий, обзор через лёд ограничен. Трон пойдёт выше облачного слоя и обрушится вертикально, прямо на кратер.
Баронесса промолчала, ожидая продолжения. Я не стал его затягивать.
— Кроме того, Трон и сам станет оружием. Тысячи тонн камня и металла на скорости свободного падения. Купол не выдержит, а Хлад получит удар, от которого его аура не спасёт. После удара обломки лягут вокруг Абсолюта, и вместо того чтобы формировать металл из ничего, я буду использовать реальную материю, что в разы дешевле по энергии.
Я вогнал последнюю арматурную балку в корпус, закрепив её одним усилием воли, и повернулся к баронессе.
— Ну и не стоит забывать про психологический эффект. Дезориентировать врага, воодушевить союзников.
Клара прищурилась.
— Поэтому вы приказали маготехникам всю ночь собирать огромные динамики?
Четыре здоровенных динамика, собранных из компонентов детройтского арсенала и шанхайской электроники Светлоярова, были притянуты болтами к четырём граням Трона. Идея была безумной. Именно это мне в ней и нравилось.
— Обсудим мои новаторские стратегические решения после победы, — отозвался я.
— Если она будет, — обронила Клара и зашагала готовить своих.
Погрузка штурмовой группы растянулась на двадцать минут. Арбитры поднимались на площадку по выступам, впаянным в стену Трона, и выражения лиц плыли от настороженного любопытства до неприкрытого скепсиса. Токугава, разумеется, запрыгнула наверх с улыбкой, и огромные тёмные глаза её сияли так, будто ей предложили покататься на ярмарочном аттракционе. Велеславский забрался молча, огляделся, потрогал каменное ограждение пальцами, кивнул чему-то своему и уселся в углу, скрестив руки. Де Монтескьё был бледен и зол, бормоча, что летать на каменной глыбе ему приходится впервые и он предпочёл бы, чтобы это был последний раз.
Гвардейцы грузились привычно, без суеты. Федот разместил людей по секторам, рыцари Дитриха выстроились у дальнего края, бойцы Детройта в экзоскелетах заняли центр. Хауглунд шагнул через ограждение, и конструкция будто бы просела под его весом, что не могло в реальности произойти.
Когда все заняли места, я закрыл глаза, потянулся к невидимым нитям, связывавшим меня с каждым камнем и каждым куском арматуры в теле Горного трона, и рванул их вверх. Конструкция содрогнулась, оторвалась от земли с утробным скрежетом, зависла в метре над мостовой и покачнулась, как палуба корабля в лёгкую зыбь.
По площадке прокатился вздох. Кто-то из детройтских солдат выругался сквозь зубы.
— Не блевать на соседа! — гаркнул Федот. — Кому дурно, перегибайтесь через край.
Трон набрал высоту. Детройт уменьшался внизу: стены, руины заводского квартала, чёрная полоса выжженного леса, белёсая кромка замёрзшего Эри. Облака сомкнулись под нами серым одеялом, площадка вошла в слой влажного тумана, и температура рухнула, хотя и так было холодно. Строганов, стоявший у ограждения, окутался лёгким паром криомантической защиты, и лицо его приобрело выражение, с которым граф принимал всё происходящее уже вторые сутки подряд: стоическое отвращение.
Я развернул летающую крепость к Чёрному Вигваму и повёл на крейсерской высоте, выше облачной пелены, где воздух был разрежен и ветер хлестал по лицу.
— Артподготовка, — скомандовал я в рацию.
За прошедшие сутки из земли и льда Абсолют вырастил систему стен, коридоров и тупиков вокруг кратера — ледяной лабиринт, рассчитанный не на задержку, а на дробление врагов: штурмовая группа, войдя в него, будет разбита на мелкие звенья, каждое из которых окажется в узком проходе, где не размахнуться, где заклинание упирается в стену, где из-за поворота выскакивают Бздыхи. Вдобавок, вокруг руин примерно семь тысяч Трухляков были расставлены эшелонированно, тремя линиями, каждая плотнее предшествующей. Стриги засели на крышах и в руинах. Жнецы стояли в резерве, ближе к Хладу, готовые ударить по тем, кто прорвётся.
Всё это мне ни капли не нравилось, и именно потому пришлось разработать иной план.
Где-то внизу РСЗО и гаубицы получили координаты и отработали. Залпы я наблюдал глазами Скальда: осколочные кромсали три линии Трухляков, термобарические разносили ледяной лабиринт кусками, зажигательные выкуривали Стриг из руин. Земля вокруг кратера содрогалась от разрывов. Хлад перехватывал часть снарядов волной холода — процентов семьдесят замерзали в полёте и падали мёртвыми ледяными глыбами, не долетев до цели. Оставшиеся тридцать процентов делали свою работу. Лабиринт трещал и рассыпался. Первая линия Трухляков редела.
Бхатт тем временем обходил площадку, раздавая склянки. По два пузырька на каждого: зелёноватая густая жидкость — физическое усиление, мутная красноватая взвесь — ускорение восстановления резерва. Алхимик объяснял коротко, переходя от одного бойца к другому с отработанной сноровкой деревенского аптекаря, выдающего лекарства пациентам, которые завтра могут и не вернуться.
Я опрокинул зелёный пузырёк, и по телу прокатилась волна жара, растворившая тупую боль в рёбрах и наполнившая мышцы упругой лёгкостью. От второго покалывание прошло по каналам, как искра по фитилю. Зелья Бхатта работали заметно сильнее того, что варил Зарецкий во время Гона, и дело было не только в таланте, хотя таланта у Арджуна хватало с избытком. Дело в ингредиентах, в полувековом опыте и в том, что Архимагистр-алхимик — это другой уровень ремесла, с которым молодой парень из пограничного острога попросту не мог тягаться.
Артобстрел продолжался, и площадка подрагивала от ветра на высоте. Люди переминались с ноги на ногу, проверяя оружие, затягивая ремни, пряча руки в перчатки. Напряжение давило, как барометр перед грозой, и я чувствовал сотни натянутых нитей через Воинскую связь.
Василиса стояла между Сигурдом и Евсеем, прижимая к себе жезл обеими руками. Пальцы побелели от хватки. Губы стиснуты, подбородок приподнят, зелёные глаза выдавали то, что гордая осанка пыталась скрыть. Княжна нервничала, и я понимал почему: не так уж давно она наблюдала свет Королевского проклятия и считала, что я умираю.
— Страшно, Василёк? — окликнул я негромко, чтобы слышали только ближайшие. — Ничего страшного. Если погибнем, завтра выходной.
И подмигнул.
Сигурд фыркнул. Пожарский, сидевший на корточках у ограждения, гоготнул. Торвальд, одноглазый норвежец с голосом портовой лебёдки, хохотнул в кулак. Гвардейцы заржали дружно. Василиса закатила глаза.
Пожарский поднялся, отряхнул колени и обернулся ко всем:
— Ошибаешься, князь. Знаешь, что самое обидное? Если мы сдохнем, Хлад поднимет нас Трухляками, и мы будем воевать на другой стороне. То есть работать всё равно придётся, только уже без жалованья.
Хохот прокатился по площадке. Даже каменнолицая баронесса, дёрнула уголком рта.
— Э, я и так работал бесплатно! — Уртадо ткнул пальцем в Стефана. — Мне обещали, что в Арбитрах знатно платят. Если я и после смерти буду пахать задаром, подам жалобу.
— На кого, Маркос? — Диалло даже не повернула головы. — На Хлада? Пиши заявление, я передам.
— Я тут подумал, — Стефан не унимался, и глаза его горели тем шальным весельем, которое бывает у людей, давно решивших, что бояться бессмысленно. — Если Хлад меня заморозит, вы меня не выбрасывайте. Поставьте у входа в штаб, буду вместо вешалки. Всё польза.
— У входа в штаб, ишь ты чего захотел, — я покачал головой. — Поставим рядом с нужником, будь благодарен. Ты главное руку вот так зафиксировать не забудь.
Вытянул ладонь поперёк груди, параллельно земле.
— Мы на неё туалетную бумагу повесим.
Пожарский захохотал громче всех. Смех на высоте четырёх километров, над облаками, перед боем с Абсолютом, звучал дико и правильно одновременно. Так хохотали мои воины перед каждой битвой, которая могла оказаться последней. Юмор перед смертью был не слабостью, а доспехом, и надевал его тот, кто собирался выжить.
Наклонившись к Голицыной, я произнёс тихо, так что слышала только она:
— Не бойся, Василёк. С тобой ничего не случится, я не позволю.
Она посмотрела на меня снизу вверх, и зелёные глаза потеплели. Короткая улыбка, настоящая, без сарказма и без бравады.
Артобстрел закончился. Рация выплюнула подтверждение: снаряды израсходованы по нормативу, результаты наблюдаются. Внизу, за облаками, наземная группа — Алые Витязи Недорубко, бойцы Детройта, горцы Аветисяна, танки и бронетранспортёры — начала движение к руинам казино, зачищая остатки первой линии Трухляков и выбивая Стриг из развалин.
Горный трон завис над кратером. Внутренним зрением я ощутил его: ледяной купол внизу, испещрённый трещинами от артобстрела, и под ним присутствие, от которого каналы в теле сжимались, как сосуды на холоде.
— Пора постучаться к Абсолюту в избушку, — бросил я вслух.
Уртадо с наслаждением щёлкнул выключателем, и четыре динамика, прикрученные к граням Горного трона, взвыли.
Звук обрушился на пространство под облаками, как обвал. Тяжёлый басовый рифф загрохотал над кратером, отражаясь от стен руин и ледяного купола, и солист завопил с небес голосом, который не снился ни одному глашатаю ни одного из воюющих Бастионов:
♪ Ah-ah, ah!
Ah-ah, ah!
We come from the land of the ice and snow
From the midnight sun where the hot springs flow[1]♪
Накануне вечером, когда я объявил, что для динамиков нужна музыка, и желательно такая, от которой у врага лопнет голова, а у своих вырастут крылья, штурмовая группа загалдела, перебирая варианты. Токугава предложила что-то из репертуара придворных барабанщиков Хэйан-кё. Уртадо настаивал на аргентинском панке, Дитрих молча страдал. Пожарский, сидевший в углу с кружкой, дождался, пока все выговорятся, и проиграл мне через магофон одну запись. Просто сунул магофон и сказал: «Послушай. Поверь мне, князь».
Я послушал.
Волосы на загривке встали дыбом на третьей секунде. Это были мои слова. Земля моего народа. Молот богов, который погонит наши корабли к новым землям. Каким-то непостижимым образом островитяне, которых мои предки грабили с завидной регулярностью, умудрились через тысячу лет поймать и запечатать в музыку тот самый кураж, с которым мы шли в бой. А упоминание Вальгаллы завершало картину: если падём сегодня, залы Всеотца непременно распахнутся перед нами.
♪ The hammer of the gods
Will drive our ships to new lands
To fight the horde, sing and cry
Valhalla, I am coming ♪
Я направил Трон вниз.
Конструкция рухнула сквозь облака, разгоняясь к земле с каждой секундой. Ветер ударил снизу, облака разорвались, и я увидел кратер — далеко внизу, стремительно приближающийся, с растрескавшимся куполом и россыпью чёрных точек вокруг. Трухляки. Сотни, тысячи, расставленные линиями, и посреди всего этого — огромное уродливое пятно, задравшее тела к небу.
Ледяные лучи хлестнули навстречу. Три белых росчерка вспороли нижнюю грань Трона, от конструкции отвалились куски камня размером с телегу, закувыркавшись в воздухе. Плевать. Масса есть масса, и тысячи тонн минус пара телег — это по-прежнему тысячи тонн. Я разжал хватку, и штурмовая группа посыпалась с площадки, подхваченная аэромантами. Трон, лишённый моего контроля, превратился в мёртвый камень, подчинённый только гравитации.
Я видел, как Хлад ударил ещё раз, и ещё, выбивая из горы фонтаны щебня. Видел, как в момент столкновения купол под Троном лопнул, разлетевшись ледяным крошевом. Видел, как три торса напряглись, шесть ног упёрлись в землю, и ледяная аура вспыхнула на полную мощность в последней попытке принять удар.
Горный трон поразил Абсолюта. Земля подпрыгнула. Грохот раскатился по руинам, как залп всех гаубиц разом, и ударная волна швырнула облако пыли, камня и ледяного крошева на сотни метров во все стороны. Меня тряхнуло в воздушном потоке Эстлунда, и на секунду я потерял из виду кратер, потому что его накрыло облаком, в котором мелькали оранжевые искры от раскалённой арматуры.
Приземлился я последним, на обломок бетонной плиты, и через подошвы сапог ощутил мелкую дрожь — земля всё ещё не успокоилась после удара.
Облако пыли оседало, и сквозь него проступали очертания кратера. Там, где стоял Хлад, громоздилась гора обломков: камень, арматура, перекрученные фрагменты железа, всё вперемешку, присыпанное ледяным крошевом от разбитого купола. Из-под завала торчали две ноги из шестин ног Абсолюта, вдавленные в землю по колено, и одна из них была сломана: коленный сустав вывернут под углом, которого не предусматривала ни человеческая, ни нечеловеческая анатомия. Третья нога, правая задняя, отсутствовала ниже бедра — оторвана при ударе и лежала отдельно, в десяти метрах, ещё подёргиваясь.
Хлад ворочался в развалинах, сбрасывая с себя тонны камня.
Два передних торса, обращённых ко мне, упёрлись руками в обломки и вытолкнули тело вверх. Абсолют выпрямился, покачнулся и тяжело осел на уцелевшие ноги. Правый торс был вмят внутрь: рёбра продавлены, мышечные пласты расплющены, и из трещин в некроплоти сочилась густая чёрная жидкость, которая парила на морозе. Центральный торс уцелел лучше, но шов из человеческих пальцев, соединявший три тела, разошёлся на протяжении полуметра, и из прорехи свисали обрывки чего-то белёсого и влажного, похожего на внутренности. Рана от Маяка на левом торсе, обросшая рубцовым валиком, треснула от удара, и валик разъехался, обнажив багровую мякоть под ним. Три головы, упрятанные за рёбрами, шевелили губами. Я не стал вглядываться в лица.
Горный трон не убил Абсолюта, но я на это и не рассчитывал. Зато Хлад серьёзно пострадал, и, главное, вокруг него теперь лежали тысячи тонн моего строительного материала.
Гуннар, Амара и Маркос ринулись вперёд первыми, принимая на себя Стриг и Трухляков, просачивавшихся через обломки. Гвардейцы и рыцари Дитриха развернулись кольцом, и сталь замелькала в руках.
— Грозовой лук! — рявкнул я. — Первая связка, работаем, мать вашу! РАБОТАЕМ!
Первая связка служила лишь одной цели — диагностике. Хлад восстановился за полтора дня, но никто не знал насколько, так же, как никто точно не знал, какова сейчас плотность его ауры, насколько хороша координация и скорость реакции. Грозовой лук Райдзина, названный так Такугавой, проверял все три параметра разом и при этом не требовал сближения.
Четыре вещи произошло почти одновременно, но именно Велеславский начал первым. Старик стоял в сотне метров от Абсолюта, седая голова чуть набок, руки разведены в стороны, и весь металл вокруг кратера, арматура, куски кровельного железа, трубы, фрагменты Горного трона, ожил, взмыл и потянулся к Хладу. Тысячи тонких проводников вонзились в некроплоть, образуя трёхмерную решётку вокруг Абсолюта, каждый в контакте с соседним, замкнутая цепь. Проводники входили в ауру и покрывались инеем, замерзая на лету. Плевать, металл проводит электричество и в замёрзшем состоянии.
Бёрк поднял руку. Из подземных горизонтов поднялся мелкодисперсный насыщенный минеральными солями туман — проводимость в десять раз выше дистиллированной воды. Туман заполнил пространство внутри металлической решётки, осел на поверхности торсов, проник в раны, в трещины, в стыки между торсами, в узкие щели, где мышечные пласты трёх тел не сходились вплотную. Хлад заморозил этот туман, и кристаллы солёного льда осели на его теле, отчего Абсолют, по всей видимости, счёл угрозу нейтрализованной.
Это он зря.
Одноглазый Эстлунд сформировал над полем боя гигантскую воздушную воронку, нисходящий вихрь, уплотнивший воздух, закрутивший облака и пыль. Норвежец стоял широко расставив ноги, руки вытянуты, полы куртки вздувались парусами.
Токугава шагнула вперёд. Огромные тёмные глаза на тонком лице горели сосредоточенным блеском, похоже, в бою болтливая девчонка всё же уступала место Архимагистру. Диэлектрические перчатки сняты, и её ладони потрескивали синими искрами. Электрическая энергия, вложенная Томоэ в воронку Эстлунда, приняла форму колоссального лука высотой в тридцать метров, сотканного из непрерывно ветвящихся разрядов. Тетивой служил столб ионизированного воздуха. В низком грозовом небе над Детройтом проступил силуэт циклопического оружия из бело-голубых молний, и вокруг него кольцом вращалась воздушная воронка, затягивая облака.
Токугава «натянула» тетиву. Нарастающий гул, как от тысячи трансформаторов, от которого задрожала земля под ногами. Я стиснул зубы.
Залп.
Сотня молний-стрел, каждую из которых Эстлунд закрутил в штопор аэромантией. Стрелы летели по спиральным траекториям, оставляя дымящиеся винтовые следы, и вошли в металлическую решётку, распределившись по тысячам проводников одновременно. Из каждого проводника через солёный лёд ток вошёл в Хлада. Не один удар — тысяча. С каждой стороны, с каждого ракурса.
Вокруг Абсолюта расцвела серебристая паутина, похожая на ювелирную филигрань размером с городской квартал. Металлическая сеть вспыхнула синим, между узлами заметались разряды, образуя подобие нервной системы из чистого электричества. Велеславский непрерывно сжимал решётку, уменьшая радиус, увеличивая плотность контакта, и в центре запульсировал ослепительный кокон из непрерывно скачущих молний. Зрелище было бы красивым, если бы я смотрел на него со стороны, а не стоял на поле боя.
Электричество прошло по некроэнергетической ткани и ударило по нервным узлам, связывавшим три торса воедино.
Правый торс Хлада дёрнулся. Ледяной луч ушёл в молоко — рефлекс, не воля, судорога повреждённого нервного узла выбросила его на два метра левее цели. Левый торс потерял ноги на секунду.
Хлад споткнулся.
Существо, которое двигалось с нечеловеческой точностью, впервые за весь бой запнулось, как пьяный матрос на лестнице. Я запомнил. Связь между торсами бьётся электричеством. Хорошо.
Контратака прилетела сразу. Ледяные шипы веером во все стороны, решётка Велеславского разлетелась в куски. Осколок чиркнул старика по предплечью, кровь потекла по запястью в рукав. Строганову, который уходил вправо, досталось по скуле, лицо залило моментально. Токугава исчезла, ускользнув молнией, и материализовалась в двадцати метрах левее, присев на корточки и тяжело дыша. Остальные уклонились или поставили щиты.
— Кислотный саван! — скомандовал я. — НЕ СПАТЬ!
Рана от Маяка оставалась главной уязвимостью Хлада: единственное место, где некроплоть отказывалась регенерировать. Абсолют наращивал вокруг неё уплотнённые слои мышечной ткани, валик за валиком, как рубцовую ткань, и нужно было расковырять рану до того, как Хлад запечатает её окончательно. Чередование связок, не дающее врагу перехватить инициативу, в этом и состоял замысел: электричество, кислота, огонь, каждый удар непохож на предыдущий.
Де Монтескьё работал с воздуха. Шуйский нёс его на потоках сжатого воздуха, и пара кружила над Абсолютом на бешеной скорости, не зависая ни на секунду. Молодой аэромант получил приказ ценой своей жизни обеспечивать мобильность эфироманта на протяжении всего боя, фактически таскать и себя, и француза над землёй, не останавливаясь, потому что неподвижный Реми — мёртвый Реми.
Француз подавил участок ауры Хлада — не точку, а полосу шириной в три метра, от поверхности торса до раны от Маяка. Эфиромант продавил в некроэнергетическом щите брешь, сквозь которую чужая магия могла добраться до плоти Абсолюта беспрепятственно, и на теле Хлада проступил тусклый серебристый прямоугольник: там, где Реми выжег ауру, воздух словно остекленел. Этот «коридор» держался четыре секунды. Кровь из носа у эфироманта пошла на второй, красная полоса потянулась по подбородку и закапала на ворот. Де Монтескьё стиснул зубы и не дрогнул.
Четыре секунды — целая вечность, если знаешь, что с ними делать.
Бхатт метнул сквозь брешь два заклинания одно за другим, и руки алхимика мелькнули так, будто он разбрасывал семена на пашне. Первое расплескалось по обнажённой мускулатуре внутри раны маслянистой плёнкой, которая тут же впиталась, утягиваясь в глубину, растекаясь по волокнам некроплоти, затекая в каждую щель и каждый просвет между мышечными пластами. Второе повисло в воздухе вокруг раны мерцающим зеленоватым облачком, безобидным на вид, как утренний туман над болотом.
По отдельности оба заклинания были безвредны. Вместе они ждали искры, которая не заставила себя ждать…
Жезл в правой руке Берлинского Феникса, левая направляет поток, и воздух между облачком Бхатта и раной Хлада раскалился в одно мгновение, точечно, ювелирно, как прижигают рану калёным железом. Зеленоватый туман вспыхнул. Пламя лизнуло маслянистую плёнку, впитавшуюся в некроплоть, и та обратилась кислотой, которая пожрала мускулатуру изнутри, из глубины, из капилляров и волокон, разъедая ткань быстрее, чем Хлад успевал осознать, что происходит. Клара не стала ждать.
Пока кислота прогрызала дорогу, баронесса вколотила в распахнувшуюся рану огненный удар такой плотности, что пламя сжалось в белую точку, как жало сварочной дуги. Температура в месте контакта перехлестнула все мыслимые пороги: некроплоть не успевала загореться, она сублимировала, переходя из твёрдого состояния в газ мгновенно, минуя жидкую фазу, и от тела Абсолюта повалил густой чёрный пар, в котором плясали оранжевые искры.
Смотреть на эту вспышку было практически невозможно, и уже через долю секунды край раны горел синим пламенем — знак того, что регенерация заблокирована.
Рана от Маяка увеличилась вдвое, и в ширину, и в глубину. Кислотный гель сожрал рубцовую мускулатуру, которую Хлад наращивал сутки. Удар Фон Герсдорф буквально сублимировал некроплоть, испарив её на глубину нескольких метров. В глубине раны проглядывали рёбра одного из торсов. До общей полости с сердцем и кристаллом ещё далеко, зато направление задано.
Хлад заморозил поражённый участок до температуры, при которой кислота потеряла активность, и тут же ответил. Направленный луч холода ударил в позицию Клары. Баронесса подняла огненный щит, два потока аннигилировали друг друга, ударная волна отбросила пиромантку на три метра. Клара приземлилась на ноги, устояв, и стиснула зубы так, что побелели скулы. Однако луч, прежде чем раствориться в щите, лизнул ей левое предплечье. Кожа от запястья до локтя побелела мгновенно, пальцы перестали слушаться. Баронесса молча прижгла обмороженную руку собственным огнём, чтобы восстановить кровоток. Воздух вокруг её кулака задрожал от жара, а лицо не изменилось ни на йоту, и в этом была вся Клара фон Герсдорф.
Де Монтескьё, израсходовавший бо́льшую часть резерва на подавление ауры, обмяк в руках Шуйского. Кровь заливала ему подбородок из обеих ноздрей, и глаза эфироманта блуждали, не цепляясь ни за что. Молодой аэромант перехватил его крепче и отнёс за обломки стены. Эфиромант оставался в сознании, хотя ему требовалось время, прежде чем он снова сумеет давить чужую ауру.
Всё это происходило одновременно. Пока Токугава била молниями, Хлад уже хлестал ледяными лучами по площадке, и земля вокруг нас покрывалась глянцевой коркой наледи. Аль-Хаттаб поднял каменную стену, прикрывая левый фланг, и луч разнёс её в крошево, осыпав осколками Висконти, который выставил кровяной щит за полсекунды до удара. Строганов попытался перехватить ледяной луч криомантией — сумел отклонить его на полметра, этого хватило, чтобы луч прошёл мимо Бхатта, а не сквозь него. Гуннар с Амарой и Маркосом метались по периферии кольцом стали и ярости, рубя Стриг, которые лезли из руин, как тараканы из щелей. Двое гвардейцев уже были ранены, один из рыцарей Дитриха лежал без сознания, отброшенный ударной волной от ледяного луча, вонзившегося в землю в пяти шагах от него.
Хлад атаковал без устали. Бил постоянно, бил между нашими связками, бил во время них. Ледяные лучи, волны холода, шипы, град осколков замёрзшей некроплоти, которую Абсолют отрывал от собственного тела и швырял, как картечь. Каждый удар мог убить. Каждый удар промахивался или оказывался отведён, потому что мы не стояли на месте, потому что связки наслаивались друг на друга, не давая Хладу сосредоточиться. Его травили, как медведя собаками: со всех сторон, без передышки, не подпуская к горлу ни одной, и каждая достаточно быстра, чтобы укусить и отскочить, а пока медведь разворачивается, следующая уже впивается в бок.
Не давая противнику перейти к контратаке, мы переключились на третью связку под мой крик:
— Корни преисподней! ЖИВЕЕ-ЖИВЕЕ!
Без де Монтескьё точечное снятие ауры стало невозможным, и тактика менялась: теперь нужно было атаковать сквозь ауру, вкладывая столько энергии, чтобы она прорвалась насквозь. Корни преисподней годились для этого идеально.
Хольгерссон и Бхатт ударили первыми. Десятки гигантских лиан толщиной с бревно взорвали мёрзлый грунт и вырвались наружу. Серо-зелёные, покрытые рунными узорами фитомантов, они оплели ноги и торсы Хлада, врастая в трещины некроплоти, в щели между мышечными пластами, в стыки между торсами, где шов из человеческих пальцев расходился от полученных ран.
Пожарский стоял в полусотне метров от Абсолюта с нечитаемой гримасой. Остеомант вскинул руки, и сквозь кору лиан проступили белёсые пластины, будто кость срослась с древесиной. Стефан армировал лианы изнутри: растительная ткань давала гибкость и регенерацию, костная — прочность и устойчивость к жару того, что должно было потечь по этим трубам через несколько секунд.
Моя очередь.
Раскалённая пасть пробила каналы под землёй, вниз, к самой мантии, где всегда есть магма. Магма хлынула в армированные корни, и лианы превратились в трубопроводы, по которым лава текла прямо внутрь тела Абсолюта. Кора начала трескаться, и в трещинах проступило оранжево-белое свечение — лианы пульсировали, светились изнутри и плавили лёд при контакте, а те, что Хлад обрывал, падали на землю горящими обрубками, и из обрыва тут же била струя раскалённого камня.
Баронесса перехватила контроль над огнём внутри магмы. Работая одной рукой, она разогнала температуру от обычных тысячи двухсот градусов до четырёх тысяч, и воздух вокруг столба исказился, задрожал и размазался, превращая всё за ним в мутное дрожащее марево.
Бхатт поддерживал рост корней быстрее, чем Хлад успевал их крошить: каждая срубленная ветвь давала три новых.
Всё это разворачивалось не в тишине учебного полигона. Вокруг нас кипел бой. Жнецы влетели в кольцо защитников, проламывая щиты и раскидывая людей, как тряпичных кукол. Гуннар перехватил одного голыми руками, вцепившись в костяной гребень на загривке, и повалил, вогнав кулак в глазницу с такой силой, что у Жнеца хрустнул череп. Амара насадила второго на копьё и провернула. Третьего Дитрих встретил огненным клинком, и тварь распалась надвое, визжа и дымясь. Хлад одновременно бил ледяными лучами во все стороны, по площадке, по лианам, по людям, и Токугава, уже потратившая на Грозовой лук солидную часть резерва, перехватывала лучи короткими разрядами, отклоняя их в землю. Один она не перехватила, и луч срезал верхушку каменного обломка, за которым прятался раненый рыцарь. Парню повезло: обломок принял удар на себя.
Обнажённая мускулатура на левом торсе прожглась до рёбер, глянцевые мышечные пласты обугливались и отваливались, обнажая костяк. Две ноги из шести повреждены на уровне суставов: магма проела мышцы и сухожилия. Хлад начал хромать, и это зрелище, хромающий Абсолют, который минуту назад двигался с нечеловеческой координацией, стоило двенадцати кристаллов, потраченных на Горный трон. Рана от Маяка, расширенная на второй фазе, соединилась с ожоговыми каналами от лиан, и в теле Абсолюта образовалась сеть сквозных повреждений, через некоторые из которых проглядывали рёбра и тёмные проблески внутренней полости, где билось сердце.
Хлад натурально взбесился.
Ледяная аура расширилась рывком, температура в радиусе двухсот метров рухнула до каких-то запредельных температур, и лианы начали крошиться. Хольгерссон, Бхатт и Пожарский регенерировали их, но мороз съедал корни быстрее.
А потом Хлад сделал нечто иное.
Абсолют оторвал собственную прожжённую руку левого торса и швырнул её, как снаряд, в позицию Хольгерссона. Кисть при ударе взорвалась импульсом некроэнергии, чёрная волна снесла щит из сплетённых корней, и Бьёрна отбросило на десять метров. Рослый фитомант хрипел, оглушённый, пытаясь подняться на четвереньки, а из ушей у него текла кровь. Пожарский, стоявший рядом, получил осколок кости из взорвавшейся руки в бедро. Регенерация затянула рану за секунды, но Стефан потерял равновесие и выпал из связки, разорвав синхронизацию костяного армирования. Бхатт был вынужден тянуть и свою часть, и часть Хольгерссона, и резерв индуса таял вдвое быстрее.
Без костяного каркаса Пожарского лианы начали прогорать изнутри. Магма проедала растительную ткань и выплёскивалась наружу, теряя направленность. Связка распадалась.
Я прервал поток магмы и рассеял заклинание. Феникс Берлина опустила жезл, и рука с ним задрожала — не от холода, а от истощения. Хольгерссон наконец поднялся, покачиваясь, с перекошенным от контузии лицом. Пожарский встал рядом, рана на бедре затянулась, а в глазах у парня горела холодная злость, с которой рвутся в драку, а не бегут от неё.
Хлад стоял посреди дымящихся руин обугленной некроплоти, хромая на двух повреждённых ногах. Мускулатура левого торса уничтожена до рёбер, сеть сквозных повреждений пронизывала тело, соединяя рану от Маяка с ожоговыми каналами, и в глубине этой рваной дыры проглядывала внутренняя полость. Абсолют был изуродован, и раны эти не затянутся в ближайшее время.
Цена для нас оказалась немалой: Фон Герсдорф работала одной рукой и на исходе резерва, де Монтескьё восстанавливался за обломками стены, Хольгерссон контужен, Велеславский ранен, Строганов легко отделался, получив порез по скуле, лицо залито кровью. Три фазы отработали, каждая непохожая на предыдущую, и Хлад не успевал адаптироваться к одной угрозе, как его накрывала следующая.
Впереди оставалась финальная фаза, но для этого мне требовалось окно, которое обещал Велеславский.
Время заканчивать.
[1] Led Zeppelin — Immigrant Song.