— Кровавый гейзер! — проорал я, и горло ошпарило, будто хлебнул кипятку. — Четвёртая связка, РАБОТАЕМ!

Бёрк уже занял позицию в шестидесяти метрах от Абсолюта, расставив ноги пошире. Выглядел он паршиво — физиономия землистая, под глазами тёмные полукружья, правая нога подрагивает в колене, и любой лекарь при виде Корнелиуса погнал бы его в лазарет немедленно. Лекарей здесь не водилось, а от Ишикавы он сбежал, не рискнув вступать в открытую конфронтацию.

Архимагистр вскинул обе руки, грунт под подошвами потемнел, набухая влагой, и дальше я уловил даже не заклинание, а масштаб. Бёрк тянул воду отовсюду. Из промёрзших глубин почвы, из подземных горизонтов, из обледеневших луж вокруг кратера, из мелкой пороши, осевшей на обломках Горного трона — километры невидимых нитей протянулись к голландцу, который умел ладить с водой так, как другие ладят с лошадьми, и она послушно хлынула к нему. Перед гидромантом вздыбился столб жидкости диаметром метров в десять, мутный, тёмный, вращающийся вокруг собственной оси с нарастающей скоростью, и давление внутри достигло такого, что мелкие обломки камня, угодив в поток, перемалывались в песок за секунды.

К основанию столба шагнул Висконти. Итальянец до этого момента в бой не лез, торчал в тылу вместе с бойцами ближнего боя. Гемомант усилием мысли рассёк собственную кожу, и кровь хлынула в водяной столб, окрашивая его снизу вверх тёмно-багровым. По поверхности проступили алые руны, вращавшиеся вместе с потоком, мерцая собственным светом.

Заклинание, которое Висконти вплёл в свою кровь, превращало каждую каплю в катализатор, и при соприкосновении с водой Бёрка жидкость перерождалась в коррозийную субстанцию, способную сожрать мёртвую плоть на молекулярном уровне. Лицо маркиза побелело — он расходовал собственную жизненную силу, осознанно, и чем дольше тянулся процесс, тем слабее делался физически

Когда Бёрк обрушил столб на Хлада, Абсолют выставил ледяной барьер, и столб врезался в него с грохотом, от которого заложило уши. Коррозия сработала мгновенно: лёд не сковывал её, а оплавлялся при контакте, исходя чёрным паром, и через полторы секунды столб проломил барьер насквозь, хлестнув в открытые раны. Багровая вода ворвалась внутрь, затекая в ожоговые каналы, оставшиеся от предыдущей связки, и там, где магма прожгла некроплоть, жидкость текла свободно, как по трубам, разъедая ткани изнутри, раздвигая каналы. На поверхности мускулатуры проступали дымящиеся чёрные борозды, обнажённая плоть пузырилась и отслаивалась пластами.

Внутренним зрением я следил, как коррозия проникает глубже и глубже, прогрызая путь к полости. В какой-то момент внутри тела Абсолюта лопнуло что-то крупное, мягкое и мокрое — белёсый червь, ползавший по кругу между спинами трёх торсов в замкнутом цикле, перестал шевелиться. Коррозийная жидкость добралась до него через стыки мышечных пластов, прожгла тонкую кожу и прикончила в считанные секунды. Из щели между торсами потекло что-то густое и желтоватое, и Хлад дёрнулся всем телом, словно ему выдернули позвоночник.

— Клинья! — рявкнул я. — Стефан, Юсуф, вбивайте!

Пожарский вскинул руки, и из развороченной земли выстрелили костяные клинья толщиной с бревно, белые, с острыми гранями, вонзившись прямо в рану от Маяка, которая располагалась в шве между центральным и правым торсами. Аль-Хаттаб одновременно выдрал из-под земли гранитные колья, загнав их туда же, в стыки, где мышечные пласты расходились от предыдущих повреждений. Клинья раздвигали обожжённые и разъеденные участки механически, мускулатура рвалась с влажным хрустом, рёбра лопались, осколки вылетали наружу, как щепки из-под топора, и Хлад заревел — рёв шёл не из ртов трёх лиц, спрятанных в грудных клетках, а из всего тела разом, словно сама некроплоть обрела голос.

Правый торс начал отделяться. Мышечные волокна, связывавшие его с остальными двумя, лопались одно за другим, и в разрыве проступала полость, заполненная красноватым полумраком, в котором медленно билось сердце размером с быка. Красные нити тянулись от него к стенкам, цеплялись и втягивались обратно с каждым сокращением. Чёрно-фиолетовый кристалл Эссенции проглядывал за слоями мышц и рёбер — ближе, чем когда-либо. А на дне полости по-прежнему плескалась чёрная маслянистая жидкость, из которой вздувались пузыри, лопавшиеся стонами.

Контратака прилетела не оттуда, откуда я ждал.

Хлад раскрыл три рта одновременно и выпустил Зов — волну психического давления, которая обрушилась на всё живое в радиусе километра. Череп раскололо, как от удара кувалдой в затылок, каналы в теле сжались разом, и вокруг закричали. На всех артефактов ментальной защиты не хватило, и кто-то из гвардейцев повалился на колени, зажимая уши.

Я успел активировать Крепость духа за мгновение до того, как Зов достиг полной силы, и заклинание накрыло ближайших бойцов куполом ментальной защиты, смягчив удар для тех, кто оказался в его радиусе. Способность Абсолюта давила на саму способность формировать заклинания, словно невидимая рука стиснула все магические каналы в кулак, и маги слабее Магистра, не попавшие под мою защиту, потеряли концентрацию мгновенно.

Бёрк покачнулся. Водяной столб содрогнулся, утратил вращение, обмяк — контроль Архимагистра соскользнул на две секунды, и вода рухнула наземь с оглушительным плеском, коррозийная субстанция расплескалась во все стороны, давление в ранах Хлада пропало.

Висконти выдержал. Гемоманту привычна была боль — его школа выстроена на ней, и ментальный крик Абсолюта не сумел вышибить из равновесия человека, добровольно вскрывающего собственные вены ради каждого удара. Кровь маркиза в рухнувшем столбе утратила управление без воды Бёрка, и Висконти попытался перехватить контроль, вкладывая больше и больше, пока его лицо не посерело, вены на шее не вздулись, а кожа на тыльной стороне ладоней не сделалась полупрозрачной, как пергамент на свету.

Хлад саданул прицельно. Направленный импульс некроэнергии долетел до Энцо за долю секунды, и двойной барьер, который аль-Хаттаб и Строганов выставили один поверх другого, каменный и ледяной, не задержал его — импульс прошил оба, как раскалённый гвоздь проходит через масло, и влетел итальянцу в грудь. Маркиза отшвырнуло на пятнадцать метров. Он грохнулся на спину, проехал по щебню и затих, и Амара Диалло метнулась к нему, перевернула на бок. Висконти не дышал секунды три, потом захрипел, рот окрасился алым, а маркиз лежал серый, обескровленный, со сломанными рёбрами, и кровяные конструкции рассыпались алой пылью, не долетев до земли.

Бёрк осел на одно колено — Зов, нагрузка водяного столба и незалеченное некроотравление от прошлого боя навалились скопом, из носа у голландца хлынула кровь, правый глаз заплыл, физиономия сделалась цвета несвежего снега, и руки его, всё ещё задранные кверху, удерживали остатки воды вокруг нижних ног Хлада скорее по инерции, чем по воле.

Связка выполнила задачу, хотя цена вышла особенно высокой. Правый торс Хлада держался на нескольких пучках мышц и красных нитях сердца, каналы коррозии пронизывали тело, и через разрыв между торсами проглядывала общая полость с ядром.

Ждать Хлад не собирался. Ледяные лучи хлестали во все стороны, земля вокруг кратера покрывалась глянцевой коркой наледи, и Абсолют, даже хромающий, даже с почти оторванным торсом, бил не прекращая. Гуннар с Амарой и Маркосом рубились на периферии, удерживая Стриг и остатки Трухляков, которые лезли из обломков, как тараканы. Двое рыцарей Дитриха тащили раненого гвардейца за обломок стены. Строганов отклонил ледяной луч криомантией, и тот прошёл в метре от головы Бхатта. Бой не замирал ни на секунду, и пока Кровавый гейзер ещё догрызал Хлада изнутри, я уже вышел на позицию для пятой связки.

— Железная корона! — рявкнул я, и собственный голос показался мне хриплым карканьем.

Велеславский занял позицию в ста двадцати метрах от меня, по другую сторону от Хлада, и в глазах его горел чистый голод бойца, дождавшегося достойного противника.

Связку мы отработали на вчерашнем совещании до мелочей, и старик знал свою роль не хуже меня.

Весь металл в радиусе полукилометра ожил. Арматура, трубы, остовы машин, кровельное железо, исковерканные балки из стен казино, фрагменты Горного трона — тысячи тонн всего, что я притащил с собой и разбросал вокруг кратера при ударе, сорвалось с места и взмыло в воздух. Каждый из нас с помощью Магнитной бури создавал поле отталкивания со своей стороны, и металл, зажатый между двумя невидимыми стенками, закрутился вокруг Абсолюта торообразным вихрем диаметром в двести метров, набирая обороты с каждой секундой. Металл раскалялся от трения, воздух потрескивал и загорался, образуя огненный нимб, и вся конструкция пульсировала багрово-оранжевым светом, как венец заходящего солнца.

Воздух внутри кольца раскалился до такой степени, что дышать стало нечем, и Хлад, запертый в центре вращения, выставил ледяную ауру на полную мощность, пытаясь застудить металл, раскрошив его. Температура вокруг Абсолюта рухнула, и иней пополз по ближайшим обломкам, но раскалённый вихрь пожирал холод быстрее, чем Хлад его производил.

А через миг мы с Велеславским резко сузили поля.

Кольцо схлопнулось внутрь, как гигантская гильотина, миллионы тонн раскалённого металлолома стиснули Абсолюта, и я через Кипящее прикосновение разогрел весь вихрь до жидкого состояния. Хлад оказался в коконе из расплавленной стали, пульсирующем добела, слепящем, от которого воздух вокруг вспыхнул и взорвался ударной волной на сотни метров. Железная корона замкнулась.

— Носи на здоровье, гнида, — процедил я сквозь зубы.

Одновременно все оставшиеся маги бросили силы на удержание. Хольгерссон и Бхатт, оба потрёпанные, оба на ногах, вырастили из земли лианы, оплетающие уцелевшие ноги Хлада — тоньше и слабее тех, что шли в третьей фазе, без магмы, без костяного каркаса, с единственной задачей: зафиксировать. Аль-Хаттаб выдвинул каменные тиски вокруг повреждённых ног, загнал гранитные «гвозди» в суставы, и его физиономия при этом оставалась неподвижной, как у человека, забивающего колышки для палатки в штормовую ночь — деловито, с точностью ремесленника. Строганов сковал морозом основания ног вместе с каменными тисками, и его криомантия работала заодно с аурой Хлада, а не вопреки ей: криомант замораживал среду вокруг конечностей, создавая ледяной монолит, в котором ноги оказались замурованы, и лёд нарастал быстрее обычного, потому что холод уже был повсюду, Герасим лишь придавал ему форму.

Шуйский и Эстлунд создали нисходящее давление воздуха — невидимый пресс, навалившийся на Хлада сверху. Одноглазый норвежец стоял с вытянутыми руками, полы куртки вздувались парусами, и на обветренной физиономии Торвальда застыло выражение свирепого веселья, с которым его и мои предки шли на абордаж. Прижать Абсолюта к земле двумя аэромантами невозможно, зато каждый его рывок делался тяжелее.

Бёрк, стоявший на коленях с залитым кровью лицом, всё ещё тянул — стягивал влагу из воздуха и формировал вокруг торсов водяные оковы, которые тут же схватывались от ауры. Контролировать лёд ему было и не нужно: лёд сам по себе давал дополнительный слой фиксации.

Пожарский вогнал в землю костяные якоря, длинные, толстые, как столбы, и острия их впились в повреждённую мускулатуру ног и нижнюю часть общего ствола. Стефан заорал, и крик его перекрыл вой ветра:

— Бей, конунг! Сейчас или никогда!

Токугава пропустила ток через всю конструкцию — лианы, камень, лёд, металл, кость — и электрическое поле подавило координацию торсов, проверенный эффект первой фазы. Хлад запнулся, дёрнулся и замер, поражённый одновременно со всех сторон.

Свою половину Короны старик вёл безупречно, и я, как металломант, понимал, чего это стоит: ни одна глыба не дёрнулась не туда, ни один кусок железа не потерял орбиту, и декады боевой практики читались в каждом движении расплавленного металла.

Через Воинскую связь я чувствовал его нить: она горела, как факел, ровно и ослепительно, и в этом свете читалось нечто похожее на счастье. Старик дожидался этого боя полвека. Полвека по горячим точкам, и ни разу ему не подкидывали противника, достойного всего, что он умел.

Я понимал это чувство. И потому углядел момент, когда Анатолий начал отступать от плана.

Вместо того чтобы просто удерживать свою половину кокона, он принялся лепить из расплавленного металла клинья, свёрла и копья, вгоняя их в бреши на теле Хлада. Каждый удар точнее предыдущего, и старик подбирался всё ближе, чтобы повысить контроль: тридцать метров от Абсолюта, потом двадцать пять, потом двадцать. Он, как и все мы, давно вошёл в зону вражеской ауры, и потому иней покрывал его одежду, брови, ресницы, лежал белой коркой на руках, но металломанту было плевать. Атаки его становились всё более дерзкими — он нащупывал щели между мышечными пластами, бил точнее, пытался пробраться вглубь полости, к сердцу. Хотел доказать, себе и всем, что сам способен добить Хлада.

— Отойди! — заорал я. — Велеславский, назад!

Старик не слышал или не желал слышать. Он нащупал брешь, пробитую де Монтескьё ещё во второй фазе, и усилил натиск, вогнав раскалённое копьё из титана прямо в разрыв между торсами, целясь в общую полость. Хлад содрогнулся. Копьё ушло на два метра, пронзая мышечные волокна, и задело одну из красных нитей, соединявших сердце со стенками. Нить лопнула, сердце сбилось с ритма, и этот сбой прокатился по мускулатуре Абсолюта судорогой.

Ответный удар прилетел из глубины торса — одно из лиц, спрятанных за рёбрами, повернулось, раскрыло рот и выплюнуло направленный импульс некроэнергии в упор. Чистая концентрированная смерть, тот же удар, что свалил Бёрка в предыдущем бою.

Велеславский попытался уклониться, но не успел.

Через Воинскую связь я уловил: нить старика вспыхнула ослепительно-белым и погасла. Иссушённое тело пролетело тридцать метров, рухнуло среди обломков и уже не поднялось. Металл, подчинявшийся ему, замер в воздухе на мгновение, утратил управление и посыпался — часть застыла бесформенными глыбами, часть растеклась лужами жидкого железа. Половина Железной короны рассыпалась. Кокон разгерметизирован. Хлад рванулся наружу через брешь.

Я подхватил осиротевший потоки, и контроль над ним рухнул на меня, как мешок с камнями на плечи грузчику, который и без того еле стоит. Весь металл, которым повелевал старик, разом оказался на мне, нагрузка на каналы удвоилась в одно мгновение, капилляры в обоих глазах лопнули, мир окрасился красным, из носа хлынула кровь. Корона дрожала, теряла плотность, грозя рассыпаться в любую секунду.

В этот момент Хлад хлестнул серией ледяных лучей во все стороны, молотя по позициям магов. Один угодил в Герсдорф.

Баронесса выставила огненный щит — кипящий жаром и толстый, как створка сейфа. Луч всё равно проломил его. Удар сбил Клару с ног, и я увидел, как её левая рука, уже обмороженная от запястья до локтя во второй фазе, промёрзла насквозь, побелела, как фарфор, и осыпалась от плеча вниз мелкой ледяной крошкой. Герсдорф грохнулась на спину, перекатилась и продолжила поддерживать огонь лёжа, правой рукой, потому что Феникс Берлина останавливаться не умела. Пламя было жиже прежнего, но оно лизало остатки Короны, не давая расплавленному металлу остыть.

Абсолют стоял на частично искалеченных ногах — горящий, трясущийся, истекающий чёрным дымом из каждой трещины, и кристалл в сердце по-прежнему пульсировал, вполсилы, с перебоями, но пока он оставался цел, Абсолют оставался жив.

Хлад уставился на меня в упор, и в этом взгляде я прочёл узнавание. Ублюдок запомнил Королевское проклятие с прошлого боя, запомнил, как выглядит техника, уничтожившая Мора. Абсолют стянул остатки сил и выстрелил направленный импульс некроэнергии прямо в меня, тот самый удар, что минуту назад прикончил Велеславского.

Я удерживал контроль над Короной, стараясь не выпустить противника из пут, и выставить щит в эту секунду физически не мог. Чтобы переключиться на иное заклинание и закрыться, мне потребовалась бы секунда, которой у меня не имелось.

Пожарский торчал в двенадцати метрах от меня, вгоняя костяные якоря в ноги Хлада. Он засёк импульс за долю секунды до удара, и по его лицу я прочёл безусловный рефлекс, который идёт напрямую от сердца к мышцам, минуя голову.

Стефан рванулся наперерез, и на его левой руке в мгновение ока очутился массивный костяной щит, а всё тело одновременно уплотнилось до каменной плотности — мышцы и кожа побелели, как известняк. Он заслонил меня целиком, развернувшись лицом к Хладу, издав полной ненависти крик.

Некроимпульс врезался в щит. Костяная поверхность вспучилась и почернела, как дерево, в которое влетела молния, центр проломился, остаток импульса прошёл в тело. Броня из кости, наращённая за долю секунды, приняла на себя часть удара, затрещала и разлетелась осколками. Пожарского швырнуло назад, на меня, и мы оба проскользили по льду.

Перекатившись, я поднялся на колено и глянул на Стефана. Тело его превратилось в частично разложившийся костяк. Грудная клетка его была вскрыта, как взломанный сундук — обломки рёбер торчали наружу, мяса между ними не осталось, некроэнергия сожрала плоть до кости, оставив влажно блестящую пустоту, в которой тускло проступал хребет. Глаза закрыты, дыхания не было. Мёртв или умирает.

В голове стремительно пронеслось последнее, что он крикнул. «Смерть Алчущим!». Слово ударило с запозданием, как эхо, отражённое от дальней стены. Алчущие, а не Бездушные — древнее слово, которым тысячу лет назад мы называли тварей из-за Грани, когда эта земля была молода и никто ещё не раздробил её на семьсот княжеств.

И ведь до этого, я вспомнил это сейчас, и волоски на загривке встали дыбом, Стефан крикнул «Конунг», а не «Платонов», «князь» или «командир». Тогда, в грохоте боя, оно утонуло. Теперь всплыло, и отмахнуться от него я не мог. «Конунг» и «Алчущие» в одном бою, из уст человека, которому якобы тридцать с небольшим, из американского захолустья, без образования и военной подготовки.

Кем был этот человек? Ответов не имелось. Времени, впрочем, тоже.

Я поднялся на ноги, глядя на мир, окрашенный алым, из носа и ушей капала тёплая кровь, сила удара вновь повредила только недавно срощенным рёбрам. Железная корона разваливалась без Велеславского, тряслась и теряла плотность с каждой секундой — десять, может быть, пятнадцать секунд до полного распада, и этого должно было хватить.

Все оставшиеся маги бросили последнее на удержание. Герсдорф лежала на спине и поддерживала огонь одной рукой — культя левого плеча дымилась, пламя уже не ревело, а шипело, как угасающая горелка, но оно лизало остатки Короны. Токугава гнала ток через конструкцию, и припадочно оглушительно смеялась. Бхатт выращивал последние лианы из земли, которая уже не желала ничего рожать, и руки его ходили ходуном от истощения. Бёрк на коленях, с залитым кровью лицом, тянул водяные оковы вокруг торсов вопреки всему, что твердило ему собственное тело. Аль-Хаттаб неподвижно стоял у каменных тисков, удерживая заклинание, как стену, и вена на его виске набухла толщиной с палец. Эстлунд и Шуйский давили воздухом сверху, Строганов морозил основания ног, Хольгерссон оплетал лианами всё, до чего дотягивался. Они держали, зная, что через минуту конструкция их раздавит, и всё равно подпирали, потому что за их спинами стоял город с четвертью миллиона живых.

Де Монтескьё, поддерживаемый в воздухе Шуйским, начал действовать. Эфиромант молчал с конца второй фазы, копил остатки резерва, зная, что от него потребуется ещё одно усилие, и сейчас его время пришло. Реми вытянул руки к Хладу, худое нервное лицо его было белым, как бумага, и он подавил магию в одной-единственной точке — в самом ядре Абсолюта, в кристалле Эссенции, в бьющемся сердце. Силы покинули француза и по его лицу читалось, что это последнее, на что он способен. Эфиромант, всю жизнь ненавидевший всех вокруг, отдавал себя за людей, которых едва знал.

Перехватив Фимбулвинтер, я ощутил, как клинок откликнулся коротким гулом, почуяв некроэнергию вокруг.

Рана от Маяка зияла в шве между центральным и правым торсами, расширенная кислотой, молниями, магмой, коррозией и клиньями, то самое место, где правый торс почти оторвался и обнажил общую полость. Очевидный путь. Настолько очевидный, что интуиция орала в голос. Настолько древнее существо не могло не понимать, что этот разрыв манит атакующего, как открытая дверь. В моей первой жизни я дважды брал крепости, которые «случайно» оставляли часть крепостной стены незащищёнными, и оба раза позже выяснял, что в том месте меня ждали ловушки.

Мои глаза нашарили иной путь — ближайшая горловина левого торса, там, где кислота и коррозия проели шею до рёбер. Голов у Абсолюта не имелось, а потом отверстия возле ключиц вели внутрь грудной клетки, а оттуда к общей полости с обратной стороны. Более дрянной путь, зато не так похожий на «приглашение».

Я активировал Стальное эхо, за секунду формируя возле себя безликую человеческую фигуру моего роста и телосложения, с мечом в руке. Одновременно Живая броня затянула моё тело адаптивным сплавом от подошв до макушки, превращая кожу в металл, и я сделался неотличим от собственной копии. Двое одинаковых металлических воинов рванулись к Хладу, петляя и меняясь местами на бегу.

Надеюсь, ты хорошо играешь в напёрстки, падаль.

Двойник нырнул в разрыв между торсами, в рану от Маяка.

В ту же секунд некроплоть сомкнулась за ним, как капкан. Из глубины полости хлестнули чёрные жгуты, в которые Хлад вложил остатки концентрированной некроэнергии, оплели копию и сжали. Металл затрещал, вмялся и скрутился в бесформенный ком за две секунды. Всё-таки ловушка. Абсолют ждал меня именно здесь.

А я уже находился в другом месте. Оттолкнувшись магнитной силой от арматуры, торчавшей из земли, я взлетел к горловине левого торса и влетел в неё ногами вперёд, проломив остатки обожжённой мускулатуры.

Полость внутри торса оказалась огромной, куда больше, чем можно было предположить снаружи. Обугленные рёбра уходили вверх, как своды собора, обнажённая мускулатура стен влажно поблёскивала в багровом полумраке, и под ногами хлюпала чёрная маслянистая жидкость, затёкшая сюда со дна общей полости. Жар, смрад, мокрая скользкая поверхность мёртвых мышц, которые ещё пыталась сжиматься и вытолкнуть меня обратно. Я побежал вглубь, и стены торса пульсировали вокруг меня в такт ударам гигантского сердца.

Через миг на моём пути выросло огромное лицо.

Оно проступило из мяса, как маска, вросшая в стену: мужчина пятидесяти лет с густой светлой бородой и прямым шрамом через нос, оставшимся ему ещё в молодости от лезвия чужого топора. Глаза у лица были пустые и тёмные, будто залитые смолой до краёв, и я узнал его мгновенно, хотя не видел почти тысячу лет.

Мой отец.

До сердца оставалось рукой подать, надо лишь пробить этот торс насквозь, через спину и вросшее в мясо лицо. Я перехватил Фимбулвинтер обеими руками и занёс над головой.

Лиц практически исторгло из себя ледяной луч, а затем он… рассыпался. Глаза отца вспыхнули, но не светом, а чем-то иным, чему у меня не нашлось названия. Оно проступило в чёрной глубине, и зрачки вынырнули из смолы, мутные, расплывчатые, как луна за рваной тучей. Губы, до этого шевелившиеся механически, замерли. Потом отец заговорил. Голос был хриплый, надтреснутый, голос человека, который молчал тысячу лет и разучился выталкивать слова из горла. Каждое давалось ему с невероятным усилием. Я почти видел поводок Того-кто-за-Гранью, окутавший его разум.

— Всегда… стой… крепко… сынок.

Меч завис в воздухе. Мои руки отказались опускать его, а голове билась простая мысль: отец сумел перехватить контроль на миг, чтобы остановить убийственную атаку.

Мне было четырнадцать, когда я услышал эту фразу впервые. Первый настоящий бой, набег Алчущих на прибрежное поселение, и тварь, стоявшая передо мной, была вдвое выше мальчишки с отцовским топором. Я замешкался, потому что мелкий щенок имеет право растеряться перед чудовищем, даже если он сын самого ярла Сигурда Железного Кулака. Отец прикончил Трухляка, и тяжёлая ладонь его легла мне на загривок. Именно эти слова он сказал, именно с этой интонацией, ровной и жёсткой, без тени нежности или утешения, как скальное основание, на которое можно опереться всем весом.

Тот-кто-за-Гранью не мог этого знать. Ментальную копию можно склеить из памяти мертвеца, но интонацию нельзя повторить настолько точно. Её можно только прожить.

А этот голос смог, и моё горло обожгло от осознания.

Стиснув зубы, я рассёк лицо надвое. Фимбулвинтер прошёл через скулу отца, через нос со шрамом, через бороду, которую я помнил с детства, и открыл путь в общую полость. Из разреза хлынула чёрная маслянистая жидкость, я протиснулся сквозь разрубленные рёбра, соскользнул по мокрой внутренней поверхности торса и оказался внутри.

Полость была огромной. Сердце висело надо мной без видимой опоры, и каждое его сокращение прокатывалось по стенкам дрожью, а красные нити разлетались во все стороны при каждом ударе, дотягивались до стен, цеплялись и втягивались обратно. Чёрно-фиолетовый кристалл Эссенции пульсировал внутри сердечной мышцы, и свет его был слабым, неровным, как у фонаря, в котором дотлевает масло. На дне полости плескалась маслянистая жидкость, вздувались пузыри и лопались стонами на неизвестном языке.

Руны на гарде Фимбулвинтера вспыхнули. За тысячу лет владения мечом я ни разу не видел их такими — они всегда тлели вполнакала, и я считал, что так задумано. Сигурд ковал это оружие для войны с Бездушными и вложил в него что-то, о чём не успел мне рассказать, потому что умер раньше. Тысячу лет эта особенность дремала в металле, ожидая создателя, и теперь, услышав его, раскрылась. Тот-кто-за-Гранью вшил крупицы моего отца в Абсолюта, чтобы сломать мою волю, а вместо этого разбудил клинок, выкованный тем, кому принадлежал этот голос. Что-то в Фимбулвинтере откликнулось, как пёс, услышавший мёртвого хозяина, и я ощутил канал, которого раньше не было: кровь — руны — лезвие. Прямая линия от моей жизни до цели.

Против Мора я сжёг половину жизненной силы и год лежал пластом, потому что Королевское проклятие, прежде чем добраться до врага, прожигало дорогу через мои собственные магические каналы. Я был и стрелком, и стволом, и тот каждый раз оплавлялся. Связь лежала на поверхности, и я злился, что не увидел её раньше: меч привязан к крови владельца. Королевское проклятие сжигает жизненную силу… кровь. Фимбулвинтер мог стать линзой, внешним проводником, который примет на себя откат и сфокусирует удар, выведя его через лезвие, а не через мою плоть. В результате четверть силы через меч могла ударить не слабее половины, пропущенной через тело.

Так я и поступил, и ощущение было такое, словно кто-то распахнул заслонку печи у меня внутри. Тело загорелось, и загорелось по-настоящему: вены на руках вздулись и засияли, проступив под кожей огненными разводами, кожа между ними побелела и натянулась до полупрозрачности, и по сосудам бежало что-то раскалённое, уже не совсем кровь.

Воздух вокруг задрожал, чёрная маслянистая жидкость под ногами вскипела и зашипела, а стены полости, мокрая мускулатура Абсолюта, задымились от жара, который шёл не снаружи, а изнутри, из меня. Каждый удар сердца вгонял в клинок новую порцию огня, и Фимбулвинтер отзывался, принимая пламя в себя, как расплавленное золото заполняет литейную форму. Лёд Ледяного серебра на лезвии вспыхнул золотисто-белым, и первозданное пламя продолжилось из клинка, удлинив его на два метра раскалённым лезвием из чистого света, от которого полость озарилась ярче полуденного солнца. Сердце Абсолюта, висевшее надо мной, отбросило чёрную тень на стенки полости.

Я рубанул наотмашь, снизу вверх, и пылающий клинок рассёк сердечную мышцу до кристалла Эссенции внутри. Трещины, ожоговые каналы, борозды от коррозии — всё, что мы выгрызали в теле Абсолюта на протяжении сражения, сделалось проводником, и первозданный огонь заполнил всю полость.

Кристалл Эссенции вспыхнул изнутри. Некроэнергия, копившаяся в нём столетиями, выгорела в одно мгновение, и чёрно-фиолетовый свет, пульсировавший в глубине сердечной мышцы, погас. Вместе с ним погас разум Абсолюта — древнее существо, пережившее крушение не одной империи, гибель цивилизаций и сотни попыток его уничтожить, перестало быть чем-то бо́льшим, чем гора мёртвого мяса. Три торса содрогнулись разом, и шесть глаз, спрятанных за рёбрами, впервые за весь бой засияли, прежде чем потухнуть навсегда.

Многотонная туша повалилась набок, пол и потолок поменялись местами, утягивая меня за собой, потому что откат выбил из меня дух раньше, чем я успел разжать пальцы на рукояти. Последнее, что запомнил, прежде чем темнота сомкнулась: красные нити, тянувшиеся от мёртвого сердца к стенкам полости, обрывались одна за другой и безвольно повисали, как оборванные струны.

* * *

Я пришёл в себя, уставившись в белый потолок. Где-то справа кто-то дышал, тихо и ровно, на стене тикали часы, и в воздухе висел приторный аптечный дух, перемешанный с чем-то цветочным.

Повернув голову, я увидел Василису. Княжна спала на диване у стены, свернувшись калачиком под больничым одеялом, с пластырем на рассечённой брови и неряшливым хвостом из собранных кое-как волос. Ладони подложены под щёку, как у ребёнка.

В кресле у двери сидел Пожарский. Живой. Это поразило меня сильнее, чем собственное пробуждение, потому что я видел выгоревший костяк, а сейчас на нём была чистая рубашка, застёгнутая до горла, и он сидел прямо, скрестив руки на груди, с настороженным выражением на лице. Острые надбровные дуги. Длинные тёмные волосы, убранные за уши.

Заметив, что я открыл глаза, Стефан дёрнул уголком рта.

— Неделя, — выговорил он негромко, кивнув на часы. — Княжна дежурила здесь всё это время. Настырная девочка, с характером. Из неё выйдет хорошая правительница.

Я спустил босые ноги на пол. Голова закружилась, каналы в теле ныли тупой болью, как перетруженные мышцы после многодневного марша. Целая неделя без сознания, четверть жизненной энергии, а не половина, как когда я убил Мора и провалялся полгода. Легко отделался, если так можно выразиться, и немалую роль в этом сыграл Фимбулвинтер, принявший часть отката на себя.

Стефан подал мне руку, помогая подняться. Ладонь была тёплой и крепкой, и в ней чувствовалась сила, которая не имела отношения к остеомантии. Пожарский заполнял тишину словами, как делал всегда, когда нервничал — что-то про Детройт, про зачистку, про Хранительницу, обещавшая всем участникам высшие государственные награды, про погоду, про больничную еду, которая никуда не годится.

Я молча разглядывал его лицо, линию скул, форму рта и следил за глазами, которые бегали, не задерживаясь на моих, пока собеседник тараторил, заполняя тишину хрипловатой скороговоркой.

— Довольно игр. Я слышал, что ты сказал в той битве.

Стефан окаменел. Лицо его сделалось неподвижным, и в глазах промелькнул испуг, как у зверя, увидевшего, что выход из норы перекрыт.

Я мысленно выложил всё, что знал о Стефане, в ряд, и разрозненные странности вдруг перестали быть разрозненными. Боевые навыки, которым у простого парня взяться неоткуда. Достигнутый ранг Магистра без формального магического образования и объяснимого доступа к Эссенции. Диковинная регенерация, не похожая ни на одну известную школу магии. Реакция на Королевское проклятье во время боя в Детройте. То, как он шарахнулся от секиры Хакона Одноглазого. Шутки про норвежцев. Влага в глазах у костра, когда мы говорили про братьев и ту историю на свадьбе Трувора. Как он отреагировал на мои слова о смысле рун на гарде Фимбулвинтера. А под конец — «конунг» и «Алчущие», два слова, которые вряд ли мог знать случайный человек, кроме тех, кто жил в мою эпоху.

Одного подтверждения хватило бы. Сердце колотилось так, что удивительно, как Стефан не слышал. Если я ошибаюсь, передо мной просто парень из Форт Кристины, который нахватался случайных слов из Эфирнета. Если не ошибаюсь…

— Как звали мою дочь, — не спросил, а потребовал я.

Стефана передёрнуло. Я видел это отчётливо — как дрогнуло лицо, как за долю секунды поверх растерянности натянулось привычное выражение, отрепетированное годами:

— Какую дочь? Ты же сказал, у тебя сын. Я видел его фото.

Играл он убедительно — десятилетия практики.

— Не ври мне, — я выговорил это тихо, глядя ему в глаза, и тишина в палате сгустилась до осязаемой. — Как. Звали. Мою. Дочь?

Стефан опустил голову. Плечи поехали вниз, словно из него вынули стержень, и реальное лицо, проступившее из-под сброшенной маски, принадлежало человеку, у которого больше не осталось сил прятаться.

— Астрид, — выдохнул он еле слышно. — Её звали Астрид…

Колени подогнулись. Впервые за обе жизни у меня подогнулись колени не от удара, не от раны, а от имени, произнесённого чужим голосом. Я стоял босиком на холодном кафеле госпитальной палаты, и то, что услышал, не укладывалось в голове, хотя я уже знал, что не ослышался.

Я перешёл на древний язык варягов, мёртвый уже тысячу лет, и если Стефан ответит, то только потому, что помнит.

— Как звали её любимую куклу?

По щеке Стефана скатилась слеза, оставив мокрый след на коже.

— Сигрид Непобедимая. Её подарил…

— Ты, — перебил я, и голос мой сорвался. — Её подарил ты, Синеус!

Стефан Пожарский сломался — мгновенно, как рушится дамба, когда предательская трещина пересекает её сверху-донизу. Неделю назад он стоял на поле боя и закрывал меня собственным телом, самоуверенный и бесстрашный. Пять минут назад сидел в кресле, натянутый, как тетива, и заполнял тишину пустыми словами. Сейчас передо мной стоял человек, у которого подкосились ноги.

Слёзы текли по его лицу. Руки тряслись. Слова выливались из него судорожно, как исповедь умирающего:

— Мне нет прощения, Хродрик. Я не смог… Они были сильнее. Там, под Псковом, он залез внутрь меня. Извратил, исковеркал всё, что составляло мою суть. Кощей оставил достаточно, чтобы я наблюдал за тем, что делаю. Как убиваю тебя.

Я стоял и слушал, не имея возможности вдохнуть.

Синеус шагнул к изголовью кровати, где в ножнах стоял Фимбулвинтер, потянулся к рукояти, и клинок лёг ему в ладонь без сопротивления. Кровяная привязка меча работала на весь род — чужак не сумел бы даже взять его, и это было ещё одним подтверждением, уже ненужным уже.

Развернув меч рукоятью ко мне, Стефан выговорил:

— Убей меня. Прошу. У меня… у меня не получилось самому. Я пробовал, брат. Много раз. Тело не даёт сдохнуть. Оно затягивает всё, что я себе делаю. Пожалуйста. Ты найдёшь способ. Ты всегда находил. Я заслужил…

Голос оборвался, и Синеус стоял передо мной с протянутым мечом, и я вдруг увидел его целиком, не этого Стефана Пожарского, а того Синеуса, каким он был тысячу лет назад. Сильного и гордого юнца, который шёл за мной в каждый поход, не потому что был обязан, а потому что обожал старшего брата до одури. Доблестного воина, которого Тот-кто-за-Гранью выпотрошил в катакомбах под Псковом, набил мёртвой дрянью и натравил на единственного человека, которого тот любил. И потом оставил жить с этим. Просыпаться каждое утро и помнить, как твои руки вонзают костяной кинжал в спину брата. Годами жить в теле, которое не позволяет себя убить, потому что регенерация сращивает всё, что ты себе делаешь. Двадцать лет в подвале Гильдии, где тебя режут на куски ради экспериментов, и это, возможно, было единственным временем, когда боль снаружи хотя бы заглушала боль внутри.

И тут я понял.

Вот почему Тот-кто-за-Гранью советовал мне убить узника, тогда, в подвале казино, буднично, как советуют выбросить сломанную вещь. Я тогда сделал наоборот, потому что, если враг просит, значит, нужно идти ему наперекор. Вытащил Стефана живым. Решил, что переиграл ублюдка. А ублюдок продумывал стратегию на два хода вперёд. Если бы я послушался и убил узника, не зная, кто он, а потом узнал бы правду, что стоял в одной комнате с младшим братом и мог его спасти, а вместо этого прикончил собственными руками, это разбило бы мне сердце вернее любого проклятия.

И вот почему одно из трёх лиц Хлада было лицом Синеуса. Брат умер Химерой, его сознание попало во власть Того-кто-за-Гранью, и он использовал это. Если бы Стефан когда-нибудь рискнул открыться мне, я увидел бы знакомое лицо, вросшее в торс Абсолюта, и первой мыслью было бы: Синеус до сих пор принадлежит им. Химера, которая притворяется братом. Ловушка, чтобы подобраться ко мне поближе. Именно это я и подумал бы, и именно на это рассчитывал враг.

Многослойная, терпеливая мерзость, рассчитанная на годы вперёд. И единственное, что спасло нас обоих — то, что я не послушался совета убить узника, а Стефан рискнул закрыть меня собой в бою.

Я смотрел на протянутый мне клинок. На лицо плачущего человека. На его глаза, серые, с тёмным ободком по краю — такие же, как у нашей матери. На его руки, которые тряслись так, что Фимбулвинтер подрагивал, и лёд на лезвии тихо позвякивал.

Улыбка расползлась по моей физиономии — широкая, безумная, совершенно неуместная, которая, вероятно, смотрелась пугающе на роже, человека после недельной комы. Мне было плевать.

Я стиснул его в объятиях до хруста в рёбрах.

Фимбулвинтер звякнул о пол, выскользнув из разжавшихся пальцев. Брат дёрнулся, как бездомная дворняга, которую ударили, но я держал крепко, прижав его к себе, и он, хоть и набрал вес, оставался жилистым, совсем не как в прошлой жизни, когда мы были молоды и мир принадлежал нам троим. Зато хватка его рук, вцепившихся мне в спину, была та самая, и я узнал её, как узнают родной берег с палубы корабля.

— Синеус! — выдохнул я, и голос мой был хриплым и ломким, но мне было плевать на это. — Как же я рад!!

Человек в моих руках не шевелился. Стоял, зажатый в тисках объятий, и не мог поверить в то, что происходило. Я чувствовал его дрожь, быстрые рваные удары его сердца, как у загнанного зверя.

— Ты… ты не винишь меня в том… том, что я предал тебя? — голос его был хриплым и тонким, и в нём звучало что-то детское, какое-то отчаянное непонимание.

Отстранив его на вытянутые руки и стиснув его голову с двух сторон, я глянул ему в глаза:

— Синеус, заткнись. Заткнись и слушай. Ты — мой брат. Три года в этом мире я жил с тем, что мой младший брат погиб, потому что я послал его туда, куда должен был пойти сам. Ты хочешь поговорить со мной о вине?.. И если ты думаешь, что я проснулся после недельной комы для того, чтобы тебя убить, то ты ещё тупее, чем я помню. Всё, что случилось с нашим родом — вина Бездушных и только их. А теперь не мели больше чушь и расскажи всё.

Синеус смотрел на меня, и выражение его лица менялось медленно: от недоверия к потрясению, от потрясения к чему-то, чему я не знал названия, потому что слово «надежда» было слишком мелким для того, что стояло в его глазах.

Он открыл рот, чтобы заговорить, и в этот момент Василиса проснулась.

Княжна села на диване, моргая сонными глазами, и её взгляд медленно сфокусировался на двух мужчинах, стоящих посреди палаты — на моей безумной улыбке, на мокром от слёз лице Пожарского, на Фимбулвинтере, валяющемся на полу.

Зевнув, Василиса поднялась, подошла и обхватила меня, прижавшись щекой к моей груди. Брат сделал шаг назад, давая ей место, и торопливо вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Наконец-то, — пробормотала Голицына, не разжимая рук. — Я уже думала, ты решил проспать до Нового года.

Потом она подняла голову и уставилась на Пожарского. Зелёные глаза прищурились.

— Рассказал уже?

— О чём? — я перевёл взгляд с неё на Синеуса и обратно.

Княжна отпустила меня и скрестила руки на груди. Лицо её сделалось хмурым.

— Кто-то украл кристалл из Абсолюта.