Ворота Детройта я увидел задолго до того, как дошёл до них, потому что послал вперёд себя Скальда, который показал скопление людей у внешнего периметра. Я насчитал не меньше сорока единиц транспорта, в основном тяжёлых грузовиков, двигающихся колонной по дороге с юга.
Утро одиннадцатого дня выдалось пасмурным, тяжёлое небо висело над городом рваными пластами свинцовых облаков, и ветер нёс мелкую ледяную крупу, которая секла лицо. Я стоял у ворот, опираясь на Фимбулвинтер в ножнах, и рёбра напомнили о себе при каждом вдохе, но ноги держали, и голова соображала, а большего от своего тела я сейчас и не требовал.
Конвой вполз в ворота тяжело, как раненый зверь, добравшийся до логова. Бронированный головной грузовик с пулемётной турелью на крыше, был испещрён вмятинами и царапинами, лобовое стекло покрыто трещинами, а передний бампер забрызган чёрной жижей, в которой я без труда опознал остатки некроплоти. Следом втягивались грузовики с изодранными тентами, тягач с гружёным прицепом, ещё один тягач, у которого левое зеркало болталось на соплях, и замыкающий бронетранспортёр, чья корма была обуглена до черноты и ещё воняла палёной резиной.
От одного взгляда на колонну становилось ясно, что конвой пробивался с боем: борта в бурых подтёках, из-под тентов проглядывали серые от недосыпа физиономии с перебинтованными головами, а водитель головной машины, заглушив мотор, привалился лбом к рулю и так замер, не шевелясь.
Василиса появилась первой, ступая так, чтобы не дёргать рану, но спину держала ровно, а зелёные глаза шарили по колонне, пересчитывая людей, технику и повреждения. Следом подошёл Сигурд, молча встал слева от меня, заложив здоровую руку за пояс. Дитрих, как всегда, занял место справа и чуть позади, и если бы не лёгкий прищур, с которым он разглядывал прибывших, его можно было бы принять за каменное изваяние.
Из кабины второго грузовика выбрался человек, отряхнулся, недовольно огляделся и направился к нам. При виде него Василису буквально перекосило. Губы её стянулись в нитку, подбородок дёрнулся вверх, а в прищуре мелькнуло выражение, с которым надкусывают лимон и дожёвывают из чистого упрямства.
Граф Герасим Павлович Строганов выглядел паршиво. Мужчина за пятьдесят, обычно поджарый и подтянутый, с военной выправкой и глубоко посаженными глазами цвета мокрого сланца, сейчас напоминал человека, которого пару суток трясли в кузове, кормили жёстким сухпайком и не давали спать. Что, вероятно, и произошло.
Есть особый вид страдания, доступный только аристократу, вынужденному терпеть бытовые неудобства. Обычный солдат просто устаёт. Аристократ устаёт и при этом чувствует, что мироздание лично ему нанесло оскорбление.
Седина на висках графа казалась гуще, тяжёлый подбородок зарос неопрятной щетиной, а летний дорожный сюртук, в котором он, очевидно, выехал из Нового Амстердама, был совершенно не рассчитан на мороз, царивший в зоне влияния Хлада. Криоманту, впрочем, обычная стужа была нипочём, но стужа Хлада обычной не являлась, и я видел по лёгкому подрагиванию воздуха вокруг Строганова, что граф тратит резерв на защиту от некроэнергетического холода. Судя по стиснутым зубам, необходимость жечь энергию просто на то, чтобы стоять и не мёрзнуть, бесила его особенно.
Следом из того же грузовика выбрался второй мужчина, и лицо Василисы скисло окончательно.
— Чёртов Шуйский! — прошипела сквозь стиснутые зубы. — И он тут!
Это позволило мне сопоставить известную личность с неизвестной доселе внешностью. Граф Шуйский Ярослав Матвеевич оказался молодым человеком лет двадцати семи, весьма смазливым. Высокий, русоволосый, с правильными чертами лица, которые портили только тёмные круги под глазами и общее выражение человека, мечтающего оказаться в любом другом месте на Земле. Голицына как-то обмолвилась, что её отец, подыскивая дочери женихов, рассматривал в том числе этого наследника Шуйских. Судя по дару, Аэромант, Магистр первой, нет, второй ступени. Он спрыгнул на мостовую, поморщился от холода, подтянул ворот фирменной кожаной куртки и оглядел руины вокруг себя с такой тоской, будто его приговорили, а не командировали.
Я посмотрел на обоих и сразу прочёл расклад, потому что читать такие вещи меня научила ещё прошлая жизнь. Голицын послал двух проштрафившихся дворян. Строганов, шантажировавший его дочь и нанявший убийц для Сигурда, был у московского князя на коротком поводке с тех пор, как я выбил из него признание на дуэльной площадке. Грехи Строганова мне были известны до последней запятой. Что натворил Шуйский, я понятия не имел, но сам факт, что Голицын отправил его в Детройт, в осаждённый город, где каждый день можно умереть от Абсолюта или от когтей его прихвостней, говорил о многом. Дмитрий Валерьянович не разбрасывался Магистрами просто так. Он их использовал, как фишки в игре, и если две фишки оказались здесь, значит, их ценность для московского князя снизилась до уровня, при котором потеря не вызовет сожалений. Возможно, Голицын будет даже рад, если одного или обоих здесь убьют.
Дмитрий Валерьянович относился к тому типу политиков, которые извлекают пользу из любого расклада. Если Строганов и Шуйский выживут, он будет иметь все основания заявить, что поддержал и Детройт, и меня лично в час нужды довольно могущественными магами. Если погибнут, избавится от двух проблем без репутационных издержек и заодно получит повод стрясти с Текумсе-Дюваль какую-то компенсацию. Уверен, что в Москве это называется 'мудрое управление ресурсами.
— Князь Платонов, — Строганов подошёл первым, и в его голосе, звучало с трудом сдерживаемое раздражение. — Граф Строганов и граф Шуйский прибыли по распоряжению князя Голицына с подкреплением для гарнизона Детройта.
Он чуть запнулся на слове «подкрепление», и я заметил, как дёрнулся мускул у него на скуле. Герасим Павлович привык сам распоряжаться чужими судьбами, а не докладывать о прибытии, как какой-то ординарец.
— Герасим Павлович, Ярослав Матвеевич, — ответил я, кивнув обоим, — рад, что Ваши Сиятельства добрались в целости и сохранности. Ваша помощь нам не помешает.
Как собаке пятая нога.
— Уверен, теперь мы точно разобьём Абсолюта, — всё так же безэмоционально завершил я.
А то без вас-то, подоспевших к к шапочному разбору, как бы мы справлялись.
— Рады содействовать, Ваша Светлость, — отозвался Шуйский с интонацией скучающего подростка, которого строгая мамаша ткнула в бок и велела сказать что-нибудь приличное.
Взгляд его скользнул по Василисе и тут же отвернулся, как от горячего, и молодой граф сосредоточился на изучении мостовой у себя под ногами.
— Дорога была скверной, — процедил Герасим, и каждое слово давалось ему с усилием, потому что жаловаться было ниже его достоинства, а не жаловаться уже не получалось. — Конвой прорывался с боями от Нового Амстердама. Бездушные повсюду, от самых предместий. Мы потеряли четырнадцать человек убитыми на последнем отрезке, когда стая Стриг, усиленная Жнецами, атаковала нас на ночной стоянке.
— Печально, — согласился я. — Зато теперь вы в городе, и здесь вы нужнее, чем где бы то ни было. Размещением займётся комендатура Хранительницы, вас проводят.
Строганов коротко кивнул и пошёл к своим людям. Шуйский двинулся следом, не оглядываясь.
Василиса проводила их взглядом и негромко произнесла, так что слышали только я и Сигурд:
— Папенька прислал мне бывшего шантажиста и несостоявшегося жениха. В одном грузовике. Наверное, считает это смешным.
Эрикссон при эти словах проводил Ярослава Матвеевича уже совершенно другим взглядом, и большой палец его машинально погладил лезвие небольшого метательного топорика на поясе.
— Скорее рациональным, — ответил я. — Твой отец не шутит. Он инвестирует.
Княжна фыркнула, но промолчала, и в глазах её мелькнуло понимание. Голицына могла быть импульсивной, но дурой она никогда не являлась.
Пока графы удалялись, передо мной вырос рослый жилистый мужчина с коротким седым ёжиком волос и осколочным шрамом поперёк левой скулы. Лет пятьдесят пять, выправка кадрового офицера, серые глаза смотрят в упор, в них ни грамма подобострастия. На плече — нашивка с алый шлемом на чёрном фоне, которую я опознал мгновенно.
— Недорубко Павел Иванович, сотник ратной компании «Алые Витязи», — отрекомендовался он, вытянувшись по стойке «смирно» так, как вытягиваются люди, которые провели на плацу больше лет, чем иные живут на свете. — По распоряжению Его Светлости князя Светлоярова компания полным составом поступает под начало князя Платонова до завершения кампании против Абсолюта. Триста двенадцать бойцов, двадцать один маг; на марше потеряли троих убитыми и семерых ранеными, из них четверо небоеспособны. Хотели бы показать их городским целителям, если те доступны.
Ни одного лишнего слова. Я кивнул.
— Помимо личного состава, — Недорубко чуть понизил голос, — мы доставили пакет телекоммуникационного оснащения от Сибирского Меридиана. Артефакты связи, сенсорные датчики для периметра и систему координации боевых отрядов. Его Светлость велела передать, что всё заточено под местность Детройта и готово к развёртыванию.
— Артефакты связи и магические датчики можете пока оставить в ящиках, — сказал я. — Аура Абсолюта глушит любую магическую коммуникацию вокруг Бастиона. Ни магофоны, ни амулеты связи здесь не работают с первого дня осады.
Недорубко кивнул без тени удивления.
— Князь Светлояров это предвидел. Вторая половина пакета — чистая электроника на базе Шанхайских компонентов, не завязанная на магию. Портативные рации, проводные коммутаторы, электронные датчики движения. Работает на батареях и радиоволнах. Полагаю, магическое подавление на них не влияет.
А вот это я оценил по-настоящему. Десять дней мы координировали оборону через пеших гонцов, Живую картографию и Воинскую связь. Электроника, не зависящая от магии, решала проблему, вот только производил её в промышленных масштабах один Шанхай, и достать такой объём оборудования разом было задачей, посильной считанным людям на континенте. Светлояров, очевидно, был одним из них: либо закупил заранее, либо держал на складах, предвидя ситуацию, в которой магическая связь окажется бесполезной. И то и другое говорило о ресурсах и предусмотрительности, которые я предпочитал не недооценивать. Впервые за полторы недели я получал возможность управлять обороной, а не затыкать дыры собственным телом.
Разумеется, Светлояров заодно отращивал себе обратно глаза и уши в зоне боевых действий. Электроника не завязана на магию, зато завязана на того, кто её произвёл и приобрёл. Не удивлюсь, если через каждую рацию и каждый датчик новосибирский князь получал возможность слушать, записывать и анализировать всё, что происходило в радиусе покрытия. Впрочем, мне сейчас было плевать на его мотивы, потому что воевать с Абсолютом без нормальной связи — всё равно что рубиться в кромешной темноте.
— Принято, — бросил я. — Начинайте разворачивать своё добро прямо сейчас. К вечеру мне нужно покрытие стен и ключевых секторов.
Недорубко козырнул и зашагал к своим.
Из хвоста колонны тем временем выгружались бойцы князя Багратуни. Эти полторы сотни людей выглядели заметно бодрее остального конвоя, хотя тряслись в тех же грузовиках и прорывались через тех же тварей. Смуглые черноволосые солдаты в камуфляже спрыгивали на мостовую деловито, без суеты, и сразу выстраивались, не дожидаясь окрика. Среди них я насчитал десяток магов, и двое из этого десятка по плотности ауры тянули на Магистров. Остальные разнились от Подмастерий до Мастеров.
Ко мне подошёл их старший, коренастый мужчина лет сорока с густыми чёрными усами и цепкой хваткой ладони. Капитан Аветисян, как он представился. Багратуни направил отряд в помощь Детройту, как и обещал: полторы сотни бойцов, несколько магов. Отдельной колонной идти не рискнули, ждали попутного конвоя и присоединились к Витязям ещё в Новом Амстердаме.
— Горцы? — уточнил я, окинув взглядом выстраивающуюся шеренгу.
Те выпрыгивали из грузовиков с таким видом, будто наведённая Абсолютом зима — это нормальный вторник. Подозреваю, что для людей, выросших на высоте двух-трёх тысяч метров, понятие «холодно» начинается в тех температурах, при которых жители равнины уже пишут завещание.
— Горцы, — с гордостью откликнулся Аветисян. — Ваша зима нас не напугает.
Пригласив командиров и ключевых магов на оперативное совещание в штабе, я отправился прочь.
Мы собрались в конференц-зале штаба, где лежали развёрнутые карты Детройта и окрестностей, испещрённые пометками. Присутствовали Арбитры в полном составе, мои спутники, Бьёрн, Торвальд, Корнелиус, Стефан, и, конечно, Мари-Луиз. Прибывшие с утренним конвоем тоже заняли места: Недорубко устроился с краю, положив перед собой блокнот с пометками, капитан Аветисян сел рядом с ним, скрестив руки на груди. Строганов и Шуйский расположились напротив друг друга и оба старательно делали вид, что второго не существует. Герсдорф сидела по правую руку от Хранительницы, спина прямая, будто палку проглотила, руки аккуратно сложены на колене, лицо не выражало ничего. Велеславский явился последним, сел, откинувшись на стуле и стал слушать.
Я обозначил ситуацию. Хлад отступил, получив повреждения, но жив. Портал по-прежнему функционирует, привязанный к телу Абсолюта, и армия Бездушных продолжает получать подкрепления. Сидеть и ждать означает дать врагу восстановиться. Нужно атаковать, не затягивая с этим.
Герсдорф слушала, и на первом же перерыве, когда я перешёл от обзора к конкретной тактике, позволила себе ремарку:
— Берлинская академия изучает Абсолютов двести лет, — произнесла баронесса ровным голосом, глядя мне в глаза. — Вы изучали их, по вашим словам, по семейным архивам. Простите, если я оставлю за собой право подвергать ваши решения сомнению.
Клара привыкла к тому, что она глава Арбитров и оперативные решения принимаются внутри подразделения. Я был чужаком, князем из захолустья Содружества, который по решению политиков командовал операцией. Берлинский Феникс не устраивала сцен, потому что была слишком профессиональна для этого. Её замечание прозвучало спокойно, почти буднично.
— Сомневайтесь, мне-то что, — ответил я. — Главное, исполняйте.
Я сформулировал план, для которого потребуется штурмовая группа из лучших бойцов и магов. Территория вокруг Чёрного Вигвама пуста, гражданских нет, а значит, можно использовать самую разрушительную магию без оглядки на сопутствующий ущерб. Для максимальной эффективности нужно заранее продумать тактические связки, комбинации заклинаний, а для этого мне необходимо понимать возможности каждого участника.
Недорубко поднял руку, дождался кивка и спросил коротко, по-военному:
— Штурмовая группа — это ударный кулак. А кто держит периметр, пока кулак бьёт? Мои ребята привыкли воевать хоть со Жнецами, хоть с Кощеями, в охранении толку от нас будет мало.
— Гарнизон Детройта обеспечивает внешнее оцепление. Для ваших талантов найдётся иная работа.
Это сотника, похоже, устроило.
Аветисян, до сих пор молча изучавший карту, ткнул пальцем в один из подходов к Чёрному Вигваму.
— Здесь овраги и промёрзший лес. Мои люди знают, как воевать на пересечённой местности, для нас это привычная работа. Если нужен фланговый заслон на западном направлении, мы возьмём это на себя.
— Учту.
Строганов, сидевший с каменным лицом, процедил, не глядя на меня:
— Каковы будут наши задачи?
Фраза звучала так, будто каждое слово причиняло ему физическую боль, но граф произнёс её целиком, и это уже было чем-то. Шуйский рядом молча кивнул, подтверждая интерес.
— Определимся по ходу совещания, — ответил я. — Криомант и аэромант в штурмовой группе лишними не будут.
— А кто назначил князя Платонова координатором операции? — спросил Велеславский, ломая вдребезги деловой тон совещания.
Вопрос был адресован не мне, а всем. Старый металломант сидел, скрестив руки на груди, и его седая голова была чуть наклонена набок. Глаза за шестьдесят лет боевой практики не утратили цепкости, и сейчас они смотрели на меня с выражением, которое я читал без труда.
Мари-Луиз сочла нужным вмешаться:
— Бастион находится под моим управлением, и мне решать, кто координирует оборону. Совет Бастионов при участии князя Голицына, — намёк был весьма прозрачен, — это поддержал. Вы сами из Содружества и прекрасно знаете позицию московского князя по этому вопросу.
Велеславский кивнул. Принял к сведению. В его глазах я прочёл то, что старик не говорил вслух: решение политиков его не интересовало. Он уважал силу. Политики назначили меня координатором, ладно. Однако Велеславский не пойдёт в бой под командованием человека, чью силу не проверил лично. И проверит он её тем единственным способом, который считает достоверным.
Я разглядывал его: невысокий жилистый мужчина за шестьдесят с короткой седой стрижкой и глазами, в которых не читалось ничего, кроме расчёта. Досье на Велеславского, собранное ещё Коршуновым до осады, укладывалось в несколько строк, но строки эти были красноречивы: полвека по горячим точкам мира, причём не по приказу, а по собственной воле. Человек, который напрашивался туда, откуда другие бежали. Родион сформулировал кредо этого человека предельно понятно: «Если Велеславский приехал, значит кому-то конец».
— Вы просите нас раскрыть свои возможности, — продолжил металломант. — Справедливо. Однако я заметил, что вы не раскрыли свои. Тактические связки требуют, чтобы каждый знал потолок партнёра. Я знаю потолок каждого в своём отряде. Ваш не знаю. Это нужно исправить.
Герсдорф с интересом следила за развитием ситуации и не вмешивалась. Не одёрнула соратника, не встала на мою сторону. Наблюдала, как наблюдает скучающий зритель, когда двое чужаков выясняют иерархию.
Я мог бы сказать: «Не время». И был бы прав, потому что город всё ещё в осаде, Абсолют за стенами и люди продолжают гибнуть. Ишикава велела мне отдыхать сутки, не напрягать магические каналы, чтобы не повредить их перманентно. Всё это были веские аргументы. Однако мне предстояло сражаться рядом с этим человеком, а сражаться рядом с тем, кому не доверяешь, хуже, чем сражаться в одиночку. Велеславский не успокоится, пока не проверит. Если не проверит, будет подсознательно саботировать каждый мой приказ. Не из злобы, а из невозможности подчиняться тому, кого не уважает. А уважение для людей его породы измеряется в одной-единственной валюте.
— Замечание справедливое, — сказал я и поднялся из-за стола. — Будет гораздо продуктивнее, если мы прямо сейчас закроем этот вопрос.
Я направился к выходу. Велеславский, мгновенно уловив посыл, последовал за мной, и стул его отъехал назад с негромким скрипом. Остальные переглянулись.
— Это то, что я думаю? — спросила Токугава шёпотом, который услышали все присутствующие.
Никто не ответил. Все встали и пошли следом.
Мы выбрались на площадку за резиденцией, бывшую парковку, расчищенную под перевалочный пункт. Утоптанный снег похрустывал под ногами, вокруг громоздились штабеля ящиков с боеприпасами, бочки, обломки строительных конструкций, арматура, трубы, куски кровельного железа. Металла вокруг были тонны.
На улице старик посмотрел мне в глаза.
— Я не сомневаюсь в вашем ранге, — спокойно произнёс он. — Я сомневаюсь в рекомендации Его Светлости Дмитрия Валерьяновича. Он политик, а политики склонны преувеличивать достоинства союзников.
Вежливость, которая была хуже грубости.
Я понял суть этого человека сразу, потому что видел таких тысячу лет назад и вижу сейчас. Велеславский даже стоял, как человек, готовый к драке: вес равномерно распределён на обеих ногах, руки свободны, центр тяжести чуть занижен. Он даже не осознавал этого, тело приняло боевую стойку автоматически. Голос его звучал ровно, а вот глаза выдавали совсем другое: в них горел неутолимый голод, тот самый блеск, который я видел у людей, для которых бой есть потребность главнее пищи и воды. Репутация сорвиголовы говорила сама за себя. Этот человек всю жизнь искал равного и не находил. И вот ему говорят, что равный стоит напротив, причём на тридцать лет моложе него.
— Места маловато, — сказал я, оглядывая площадку, — ну да ничего, нам с вами хватит, верно, Анатолий…
— Ефимович, — подсказал старик и чуть скривил рот, выдав гримасу наиболее близкую к улыбке, на которую он был способен. — Хватит обязательно…
Правила не обсуждались, потому что их не существовало. Два металломанта и площадка, полная металла. Кто первый уложит другого на лопатки или заставит сдаться. Негласно подразумевалось, что это проверка техники и мастерства, а не масштабной боевой мощи: ни один из нас не стал бы сносить полквартала в товарищеском поединке, когда городу и без того досталось. Поэтому в ход пойдёт мелочь, всё то, что требует не грубой силы, а точности, скорости и контроля.
Вокруг площадки полукругом выстроились зрители: Арбитры, гвардейцы, рыцари, кто-то из детройтского гарнизона, успевший прибежать на шум. Никто публично не объявлял зрелище, но я давно усвоил, что известие о драке двух сильных магов распространяется по военному лагерю быстрее дизентерии и примерно с той же неизбежностью.
Мы встали друг напротив друга в пятнадцати шагах. Оппонент начал первым, и начал красиво: арматурный прут сорвался с ближайшего штабеля, описал кривую и метнулся мне в колено, одновременно с россыпью гвоздей, вылетевших из-под снега веером. Я отвёл прут в сторону, перехватив контроль на полпути, гвозди рассыпал щелчком воли и послал обратно три обломка трубы, которые заставили старика отступить на шаг. Обмен занял меньше секунды, и по толпе пронёсся выдох.
Токугава стояла в первом ряду и подпрыгивала на носках. Рядом замер Арджун, скрестив руки на груди, и сумка со склянками покачивалась на его плече.
— Бхатт-сан, видите? — Токугава вцепилась в рукав индуса. — Велеславский-сан работает веером! Двенадцать… нет, четырнадцать объектов одновременно, каждый по отдельной траектории! Это мультивекторное управление! В Хэйан-кё такому учат только на последнем курсе Академии, и то единицы осваивают!
Японка комментировала бой с громкостью и энтузиазмом, которые в приличном обществе приберегают для скачек. Фитомант, стоявший рядом, имел вид человека, давно смирившегося с тем, что его спутница не оснащена регулятором громкости.
— Шестнадцать, — невозмутимо поправил её индус. — Ты пропустила два гвоздя, которые зашли из-под земли.
— Где⁈
Арджун указал. Томоэ ахнула.
Уртадо с энтузиазмом жевал, обнаружив в кармане шоколадный баточник. Диалло стояла рядом, облокотившись о копьё.
— Старый хрыч быстрый, — оценил аргентинец с набитым ртом. — Я бы не увернулся от половины.
— Ты бы не увернулся ни от одного, — поправила Амара, не отводя глаз от площадки.
— Зато князь вообще не уворачивается. Заметила? Он просто… забирает.
Африканка промолчала. На площадке металлические предметы, запущенные Велеславским, не долетая до цели, разворачивались в воздухе и мчались обратно, как бумеранги.
— Ничего ж себе, — Маркос даже перестал жевать.
— Вот именно, — обронила Диалло.
Герсдорф держалась в задних рядах, руки в карманах, лицо каменное. Глаза её ходили из стороны в сторону, отслеживая не металл в воздухе, а ноги обоих противников: куда ступают, как переносят вес, в какой момент уходят назад. Командир считывала не магию, а тактику.
Аль-Хаттаб встал рядом, уткнув посох в утоптанный снег. Когда Велеславский выбросил первую серию из шестнадцати предметов веером, хавас одобрительно качнул подбородком:
— Добротный рисунок. Три обманных траектории, тринадцать боевых. Против обычного Магистра — верная смерть.
Платонов перехватил все шестнадцать одним движением. Юсуф осёкся. Поймать чужой снаряд в полёте означало пересилить волю мага, который его запустил: пока заклинатель удерживает объект, чужак не может забрать контроль, не подавив чужую волю своей. Русский князь подавил шестнадцать каналов управления разом, и хавас, похоже, только сейчас осознал, что это значит.
— Велеславский сейчас сократит дистанцию, — проговорила Клара, не отводя взгляда от площадки. — Он всегда так поступает, когда дальний бой не срабатывает; я наблюдала за ним в Магрибе. Подойдёт вплотную и начнёт бить мелочью в упор, где скорость решает больше, чем мощность.
Металломант поступил именно так. Шагнул вперёд, арматурные прутья свернулись в тугие спирали, гвозди брызнули картечью, обломки труб взмыли с земли и ринулись к сопернику со всех направлений разом. Ближний бой, быстрее и злее.
— Платонов не пятится, — заметил осман.
— Нет. Выжидает.
— Чего?
Герсдорф промолчала. Через полминуты Платонов накрыл пространство вокруг Велеславского собственным доменом, и весь металл в двадцатиметровом радиусе от старика перестал ему подчиняться. Это было уже не перехватом отдельных снарядов: домен металломанта активен всегда, это постоянное поле контроля, и подавить чужой домен своим — всё равно что перекричать человека, который не замолкает ни на секунду. Клара увидела, как её соратник дёрнулся, впервые за весь поединок утратив равновесие, и качнулся назад.
— Вот оно что… — выговорила пиромантка вполголоса. — Он выжидал, пока Велеславский сам подойдёт ближе. Затащил его в радиус своего домена. На дальней дистанции у Анатолия перевес в технике, на ближней у Платонова перевес в силе. Он это понял за первые десять секунд и навязал бой на своих условиях.
Аль-Хаттаб развернулся к ней.
— Ты рассуждаешь о нём как о полководце, а не о чародее.
— Потому что он полководец и есть, — откликнулась баронесса. — Магия для него инструмент. Главное оружие — голова.
Гуннар Хауглунд торчал в последнем ряду, потому что иначе загораживал бы обзор остальным. В кулаке у него был зажат последний кусок хлеба из столовой, и он наблюдал поверх голов с тем же невозмутимым видом, с каким наблюдал бы за облаками.
Маркиз Висконти цеплялся глазами за каждое движение на площадке с хищной внимательностью. Когда Велеславский прибавил темп и чугунная крышка канализационного люка, сорвавшись с креплений, провернулась в воздухе с тяжёлым гудением, итальянец непроизвольно подался корпусом вперёд.
— Чистый удар. Будь это настоящая схватка…
— Князь бы её уже закончил, — пробубнил исландец, не переставая жевать.
Энцо покосился на товарища, вздёрнув бровь.
— С чего такая убеждённость?
Хауглунд безмолвствовал. Тянулись секунды, и маркиз уже списал вопрос как оставшийся без ответа, когда исландец всё-таки разомкнул губы. Голос у него был плоский, без единого перепада, как гладь стоячей воды.
— Анатолий суетится. Двигается быстрее, бьёт чаще, тратит больше энергии. Князь — нет. Дышит ровно, стоит, как стоял, никуда не торопится. Я такое видал у битых жизнью вояк, у тех, кому выпало столько передряг, что они перестали волноваться. Велеславскому шестой десяток, и он нервничает. Платонову нет и тридцати, и он невозмутим. Значит, Платонов провёл в боях больше лет, чем наш старик-ветеран. Это… любопытно.
Энцо уставился на Гуннара, и на лице итальянца проступило выражение, которого маркиз обычно никому не являл: неподдельный, ничем не прикрытый интерес. Исландец, ронявший по три слова за день, только что озвучил самый длинный монолог на памяти всего отряда.
— Он перехватил ВСЁ! — Токугава всё так же не стеснялась своей громкости. — Бхатт-сан, вы видели⁈ Поле Платонова расширилось и просто накрыло всю зону Велеславского! Как одеяло! Всё целиком! Велеславский-сан потерял контроль, нити рвутся, рвутся…
Де Монтескьё, стоявший с противоположной стороны, пробормотал себе под нос:
— Так я и думал. Грубая сила. Никакой изящности. Впрочем, когда силы настолько много, изящность не требуется.
Уртадо после паузы произнёс негромко, глядя на площадку:
— Ну вот. Теперь я спокоен. Если в этой заварушке нас всех убьют, хотя бы помирать будем под командованием человека, который этого заслуживает.
— Утешил, — без выражения отозвалась Амара.
— Это мой дар, — осклабился аргентинец.
Металлические полосы обхватили запястья и лодыжки Велеславского, притянув его руки в стороны, а ноги зафиксировав на месте. Старик стоял раскинув руки, обездвиженный, и пот ручьями тёк по его вискам. Я держал его так три секунды, давая понять, что мог бы и дольше.
Потом отпустил.
На площадке установилась звенящая тишина.
Анатолий опустил руки. Грудь его ходила ходуном, дыхание вырывалось облачками белого пара на морозном воздухе. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не обиду и не злобу, а облегчение человека, которому больше не нужно гадать.
— Голицын не соврал, — произнёс он негромко, так что услышали только первые ряды.
Помолчал секунду. Потом добавил:
— Думаю, нам стоит продолжить совещание.
Развернулся и пошёл к резиденции. Толпа расступилась перед ним. Проверил, убедился, принял. Ни обид, ни затаённой злобы, ни раненого самолюбия. С такими людьми можно работать.
Обсуждение плана штурма возобновилось в той же зале с картами на столе и заняло несколько часов. Герсдорф задавала каверзные вопросы, аль-Хаттаб чертил на карте схемы временных укреплений, де Монтескьё сидел в углу и морщился от магического «шума», но вставлял замечания, каждое из которых было по делу. Спорили, выверяли, пересматривали.
Когда мы дошли до финальной фазы, я сказал:
— У меня есть заклинание, способное добить Абсолюта. Одноразовое в пределах этого сражения: промахнусь — повторной попытки не будет, потому что после применения от моего резерва не останется ничего.
За столом повисла тишина.
— Что за заклинание? — поинтересовался Велеславский, и в его тоне я расслышал неприкрытое любопытство, лишённое какого-либо скепсиса.
— Если коротко, оно обращает жизненную энергию в ударный импульс колоссальной мощности, — ответил я, не углубляясь в детали. — Для этого мне необходимо, чтобы Хлад был скован боем и лишён возможности увернуться. Окно в несколько секунд, не больше.
Анатолий оценил сказанное, потом отрывисто кивнул.
— Тогда мы вам это окно обеспечим, — выговорил он, и это было первое его высказывание за день, в котором он поставил себя по одну сторону со мной.
— Ну раз так, — произнёс я, для верности хлопнув ладонью по столу, — собирайтесь. Завтра утром мы навестим нашего беспокойного соседа. Пора отправить его домой. Лучше по частям.