Над головой раздался рёв моторов, и я не сразу осознал, что слышу. Не грохот взрыва и не скрежет рвущегося металла, а ровный, тяжёлый, надсадный гул турбин, от которого задрожал воздух над крышами Бастиона. Я вскинул голову, и копьё первозданного пламени дрогнуло, едва не потеряв фокус. Над Детройтом, пробив низкую полосу облаков, шёл тяжёлый транспортник. Четыре двигателя несли огромную тушу фюзеляжа, и в его раскрытом брюхе чернел прямоугольный провал грузового люка, из которого одна за другой вываливались человеческие фигуры.
Рассвет поймал их. Первые лучи солнца, пробившиеся из-за горизонта, коснулись полотна парашютов, и белый материал загорелся оранжевым, розовым и бледно-золотым. Купола повисли над городом, как странные цветы, распустившиеся посреди наведённой Абсолютом зимы, но далеко не каждый спрыгнувший человек нуждался в них. Некоторые неслись к земле, всё ускоряясь и ускоряясь, не раскрывая парашютов.
Одна из таких фигур падала лицом вниз, прижав руки к корпусу, и вскоре вокруг неё полыхнуло жёлтым и оранжевым, а через миг силуэт огненной птицы развернулся в утреннем небе, раскинув крылья размахом в добрых тридцать метров. Хвост из чистого пламени тянулся позади раскалённым шлейфом. Жар достиг земли, подтаявший снег зашипел на крышах, Птица качнулась на восходящем потоке, и отсвет крыльев залил руины заводского квартала закатным золотом.
Я опознал этот силуэт прежде, чем успел сообразить, что вижу. Берлинский Феникс. Баронесса Клара фон Герсдорф, Архимагистр-пиромант, командир Арбитров.
Секунду назад я собирался умереть. Теперь не нужно, у города появился шанс. Десять свежих бойцов, по крайней мере двое из которых Архимагистры, меняли расклад на поле целиком, и моя смерть перестала быть единственной ставкой. Живой я для этого города сделаю больше, чем мёртвый.
Копьё первозданного пламени пульсировало над моей головой, вращалось, жар от него крошил камень, и каждый удар сердца вбивал в заклинание новую порцию жизненной энергии. Королевское проклятие тянуло меня к себе, требовало завершения. Однако пока заклинание не отправлено в полёт, оно связано с создателем невидимыми каналами, по которым энергия способна течь в обе стороны, и именно это позволяло мне попытаться обратить процесс вспять.
Стиснув зубы, я перехватил поток и принялся усмирять заклинание своей волей, вталкивая вырвавшуюся энергию назад в тело. Оно сопротивлялось изо всех сил, каналы горели, а жизненная сила, уже преобразованная в первозданное пламя, возвращалась нехотя, обжигая каждый капилляр изнутри. Белое сияние над моей головой дрогнуло, судорожно вспыхнуло и погасло, рассеявшись облаком горячего пара.
Откат ударил по телу так, будто кто-то огрел меня кувалдой по затылку. Колени подогнулись. Я покачнулся на краю крыши, успел упереться коленом в обледеневший парапет и замер, хватая ртом морозный воздух, от которого сломанные рёбра вспыхнули тупой болью. Из носа потекла горячая кровь, и я вытер её тыльной стороной ладони, размазав юшку по коже. Перед глазами плясали белые пятна, руки дрожали, и Фимбулвинтер в правой ладони весил, казалось, вдвое больше обычного.
Я вернул бо́льшую часть жизненной энергии. Заклинание успело сжечь лишь малый процент, и этот процент я ощущал как тянущую пустоту где-то за грудиной. Незначительная потеря, если сравнивать с тем, что ждало бы при полном сожжении. Душа цела. Тело разбито, рёбра сломаны, плечо ноет, кровь сочится из дюжины рассечений, покрытых металлическими швами Железной крови, и каждый вдох отдаётся мокрым хрустом в левом боку, и всё же, чёрт побери, я жив.
Большинство магов на моём месте не справились бы: вытянуть энергию из готового заклинания обратно в тело, не разорвав при этом ни заклинание, ни собственные каналы, требует такого контроля над даром, который нарабатывается только десятилетиями боевой практики.
Над руинами заводского квартала Феникс пошёл на снижение, и Хлад, замерший в полусотне метров от меня, повернул ближайший корпус к небу.
Портальная сеть мира представляла собой единый организм, а не набор изолированных точек.
Когда семь дней назад некроэнергетический импульс Абсолюта обрушил порталы Детройта, никто за пределами Бастиона не осознал масштабов удара. Импульс прошёл по эфирному полю, связывающему все узлы в глобальную цепь, и распространился, как короткое замыкание по электрической проводке. В течение первого часа погасли порталы Нового Амстердама, Сан-Франциско, Ванкувера и Теночтитлана. Ещё через два часа волна добралась до Южной Америки, и замолчали Вердеполис, Куско и Буэнос-Айрес. К исходу четвёртого часа каскадный сбой накрыл Европу: Лондон, Берлин, Гамбург, Франкфурт, Мюнхен, Милан, Копенгаген, Варшава. Затем Стамбул, Александрию, Баку и Ереван. Потом Смоленск, Москва, Новгород и Новосибирск. Последними легли Шанхай, Чэнду, Хансон и Хэйан-кё.
Впервые за несколько столетий мировая портальная сеть отключилась полностью. На четверо суток.
Последствия оказались катастрофическими. Девяносто пять процентов межбастионной и трансконтинентальной торговли шло через порталы, и коммерческие потоки остановились в считанные часы. Вслед за порталами на сутки лёг Эфирнет, даже собственная южноамериканская его версию по имени «Ла Ред», перестала работать магофонная связь и дипломатические каналы замолчали одновременно с финансовыми. Сотни тысяч путешественников, торговцев и дипломатов застряли не там, где планировали, а порталы, схлопнувшиеся в момент работы, убили всех, кто находился в процессе переноса. Число жертв одного только каскадного сбоя измерялось сотнями.
За эти четверо суток мир вспомнил, каково жить без мгновенной связи между континентами. И скепсис, звучавший на совещании глав Бастионов, когда кое-кто осторожно допускал, что Детройт паникует, а классификация Абсолюта может быть ошибкой, испарился без следа. Даже затворники и книжные черви из Александрии, как их недобро называли завистники, обычно игнорирующие мировую политику, отвлеклись от пыльных текстов, выползли из своей великой библиотеки и начали спорить друг с другом о том, есть ли в истории хоть один прецедент, когда подобные события заканчивались хорошо.
Существо, способное одним импульсом вырубить глобальную инфраструктуру, перестало казаться преувеличением, паникой или классификационной ошибкой перепуганного гарнизона. Это была угроза цивилизационного масштаба, и каждый житель каждого Бастиона ощутил её на себе, стоя в очереди за товарами, которые вовремя не привезли через портал.
А те восстанавливались медленно. Каждый узел нуждался в ручной перекалибровке, в проверке рунных контуров на целостность, в замене повреждённых кристаллов-якорей, и работа эта шла часами на каждом из них. Берлин, Лондон и Москва поднялись первыми, там хватало инженеров. Периферийные узлы, где ресурсов было меньше, отставали на сутки и дольше, и глобальная сеть оживала волнами, от центра к окраинам. Полная перезагрузка заняла четверо суток.
Арбитры всё это время не могли собраться. Десять человек, разбросанных по десяти точкам мира, застряли по ту сторону мёртвой сети. Клара фон Герсдорф, оказавшаяся в предместьях Берлина, где располагалось одно из их фамильных поместий, в первый же день начала продавливать через Совет Бастионов экстренный коридор и столкнулась с тем, чего следовало ожидать: несмотря на очевидную угрозу, каждый глава Бастиона хотел сначала обеспечить собственные нужды. Эвакуация дипломатов, экстренные грузы, восстановление торговых потоков. Пропускная способность порталов после перезапуска едва дотягивала до семидесяти процентов, очередь на доступ растягивалась на дни. Политика жрала время, а каждый час промедления стоил Детройту жизней.
Когда порталы наконец ожили, Арбитры один за другим переправились в Новый Амстердам, ставший точкой сбора, и упёрлись в глухую стену. Там они провели ещё несколько суток, ожидая возможности перебраться в Детройт, и были вынуждены принять, как факт, что тот портал не заработает. Аура Абсолюта давила на узел, глуша любые попытки наладить связь, и все понимали, что дистанционно его не поднять.
Фон Герсдорф связалась с президентом Ван дер Бергом и потребовала тяжёлый транспортник. Новый Амстердам располагал немногочисленной грузовой авиацией, и подходящий борт нашёлся в течение суток. Арбитры загрузились и вылетели в сторону Детройта. Перелёт занял несколько часов, и вскоре самолёт вышел на точку сброса на рассвете десятого дня осады.
Феникс развернулся на лету, и огненные крылья его прочертили дугу в предрассветном небе. Хвост из пламени тянулся за ним раскалённым шлейфом, и жар, исходивший от гигантской птицы, заставлял крыши потрескивать. Феникс пикировал на Хлада сверху, и поток огня ударил по всем трём торсам одновременно, обрушившись на Абсолюта обжигающим водопадом.
Ледяная аура Абсолюта колыхнулась. Огонь вёл себя иначе, чем камень или металл: он не становился хрупким от холода, не крошился и не рассыпался. Пламя прорвало внешний слой морозной ауры и вцепилось в поверхность некроплоти, горело на ней секунду, две, три, прежде чем аура погасила его. На мускулатуре левого торса остались страшные чёрные ожоги, дымящиеся на морозном воздухе. Хлад повернул ближайшую пару глаз к огненной птице и отвлёкся от движения к центру города.
Парашют второго мага раскрылся над разрушенным заводским кварталом. Фигура под ним отстегнула стропы в пятнадцати метрах от крыши цеха и упала, приземлившись на кровельное железо, которое за секунду до контакта прогнулось и спружинило, мягко погасив удар. Велеславский. Я узнал его не по лицу, а по дару: металломант, и притом такого калибра, что я ощутил возмущение магнитного поля за три квартала. Рассмотреть его толком не удавалось. Выпрямившись на крыше, он окинул взглядом разрушенный квартал вокруг себя.
Весь западный сектор лежал в руинах, и тонны металла громоздились вокруг: обломки станков, арматура, кровельное железо, остовы бронетехники, рельсы, водопроводные трубы, каркасы зданий, скрученные морозом в нелепые фигуры. Велеславский взял всё разом. Тысячи объектов оторвались от земли и зданий одновременно, и воздух над кварталом наполнился металлическим роем. Он закрутился вихрем вокруг Хлада, и каждый фрагмент, подхваченный волей Архимагистра, ударил в некроплоть, вгрызаясь, режа, буквально стёсывая сантиметр за сантиметром. Порезы были мелкими, каждый по отдельности ничтожен, и регенерация Хлада затягивала их почти мгновенно. Аура Абсолюта перемалывала металлические фрагменты, превращая их в ржавую крошку и ледяную пыль. Вот только фрагментов были тысячи, и Велеславский не прекращал подавать новые. Даже слон придёт в ярость, если его атакуют миллионы муравьёв.
Третья фигура падала быстрее остальных. Томоэ Токугава, племянница сёгуна, про которую он с тихой гордостью говорил на заседании Совета. Невысокая девушка с чёрными волосами, болтавшимися за спиной, летела к земле без парашюта, и вокруг неё потрескивал воздух, наэлектризованный до синего свечения. Она собирала разряд с момента прыжка, копила и уплотняла, втягивая статику из облаков, атмосферное электричество, влагу ледяного савана, окутавшего город.
Молния обрушилась на Хлада сверху, сплошным искрящим столбом толщиной в человеческий торс и длиной в полсотни метров. Разряд прошёл через рой Велеславского, электризуя каждый металлический фрагмент, превращая вихрь из мелких порезов в облако раскалённых лезвий, и врезался в шов между торсами Хлада, в то самое место, где уже горел ожог от Маяка Жизни. Хлад содрогнулся. Все три торса дёрнулись одновременно, и из раны, нанесённой Маяком, вырвалась вспышка: некроэнергия, выбитая разрядом, фонтаном брызнула во все стороны. Рана расширилась процентов на 40%.
Четвёртая фигура приземлилась мягко, без шума, на покосившуюся крышу складского здания напротив Хлада. Худой, жилистый мужчина с тёмной кожей и аккуратной седеющей бородкой, с какой-то сумкой через плечо. Арджун Бхатт, судя по тому, что он сделал. Секундой позже многочисленные корни и побеги рванулись из земли, опутывая конечности Абсолюта, обвивая торсы, цепляясь за рёбра. Сами по себе они не могли удержать существо такого масштаба и даже не пытались, зато горели превосходно. Пламя Клары нашло топливо, и Феникс, зайдя на второй круг, обрушил на Хлада поток огня, который на этот раз не погас за три секунды, а полыхнул на обмотанной лианами некроплоти, пожирая органику, и горел, и горел…
Я смотрел на это с крыши покосившегося склада, опираясь на обломок стены, и за полторы минуты сделал однозначный вывод. Сильных магов я повидал в обеих жизнях: Архимагистров, создававших крепости одним заклинанием, и боевых чародеев, выжигавших целые ущелья, и мастеров, чьё искусство заставляло замереть от восхищения. Четвёрка, работавшая по Хладу, представляла собой нечто иное. По индивидуальной мощи ни один из них не превосходил меня, и в поединке один на один я, пожалуй, имел бы шансы против любого из четверых.
В слаженности крылась разница. Четыре незнакомых мне человека били в одну цель, и каждый удар дополнял предыдущий: органика Бхатта питала пламя, а оно выжигало плоть, металлический рой не давал регенерировать, а молния расширяла рану. Не импровизация и не случайная удача. Отточенная партитура, результат совместных тренировок, сыгранная команда. У меня чесались руки оказаться там, внизу, пятым в этом строю, и я не стал отказывать себе в этом удовольствии.
Резерв после отменённого Королевского проклятия показывал порядка 75%, рёбра хрустели при каждом движении, но на одно мощное заклинание меня хватало. Я пробил канал сквозь породу, мимо фундаментов, мимо коммуникаций, вниз, к мантии Земли, где всегда есть магма, и вытащил её наверх через Расплавленную пасть. Земля под ногами Хлада вздулась, лопнула, и из разлома хлынуло расплавленное нутро планеты, озеро жидкого камня диаметром в тридцать метров. Абсолют провалился по колени, и некроплоть на нижних конечностях занялась мгновенно, обугливаясь до кости. Температура в полторы тысячи градусов пожирала ледяную ауру быстрее, чем та успевала восстанавливаться. Рёв Хлада сменил тональность, и в нём я расслышал то, чего не слышал прежде: растерянность.
И всё равно наших усилий не хватало.
Хлад стоял. Горел, трясся от разрядов, покрытый металлическим роем и горящими лианами, ревел от боли всеми тремя глотками одновременно. Рана от Маяка дымилась, не заживала, расширялась от ударов молнии, и вокруг неё некроплоть уплотнялась, формируя что-то вроде рубцовой ткани, компенсируя потерю. Аура мерцала, ослабленная, растрёпанная, и Абсолют отвечал собственными морозными лучами, заставляя Архимагистров маневрировать, уходить с линии огня, прерывать атаки.
А потом исполин развернулся. Не к центру города, куда рвался до появления Арбитров, а вспять, к пробоине в западной стене. Шесть ног ударили о мёрзлую землю, и под каждой вспыхнул лёд. Абсолют наращивал перед собой ледяную дорожку и скользил по ней, точно корабль по спусковому стапелю: членистые конечности не переступали, а отталкивались, набирая разгон. Зрелище выглядело сюрреалистично: тварь размером с пятиэтажный дом неслась прочь от города на солидной скорости, оставляя за собой полосу льда и туман.
Фон Герсдорф пустила заклинание ему вдогонку. Огонь хлестнул Хладу в спину, обжигая задние торсы, но аура на отходе держала крепче: тварь перестала расходовать энергию на наступление и бросила всё на защиту. Абсолют проломил собственную брешь в стене, расширив пробоину ещё сильнее, и вырвался на выжженную равнину среди обугленных пней. Армия Бездушных, растерзанная, поредевшая, сомкнулась за ним, прикрывая отход.
Через минуту его массивный силуэт скрылся в предрассветном тумане, стремительно удаляясь к Чёрному Вигваму.
Фон Герсдорф, зависшая в воздухе в огненной оболочке Феникса, отдала короткую команду, которую я не мог слышать, но уловил смысл из последовавших действий:
«Стоп. Не преследуем».
Огненные крылья её сложились, и баронесса приземлилась на гребень крепостной стены, погасив пламя.
Пять причин толкнули Хлада прочь, и каждая по отдельности не заставила бы его отступить.
Впервые за всё его существование полученное повреждение отказывалось затягиваться. Артефакт, излучавший концентрированную энергию жизни, был уничтожен, но след его остался. Плоть вокруг раны отмерла по-настоящему, утратив связь с некроэнергией. Для Хлада мёртвое всегда было строительным материалом, послушным и удобным, но эта мёртвая плоть не слушалась, выйдя из-под его власти навсегда.
Четыре Архимагистра, свежие, с полными резервами, упавшие с неба, как осенние листья, и за считанные минуты стабилизировавшие то, что Хлад ломал часами. Сами по себе они не представляли угрозы для Абсолюта, однако в сочетании с остальным расклад менялся.
Хлад чувствовал, как дрожит канал портала. Он намеренно держался рядом с ним бо́льшую часть осады, отходя лишь для того, чтобы лично пробить стены, и отсутствовал слишком долго. Подкрепления с той стороны шли тоньше, канал сужался. Ещё немного, и червоточина схлопнется, а без портала армия потеряет возможность восстанавливать потери. Осаждающий превратится в осаждённого.
Проклятое солнце разъедало его ауру, ослабляло некроплоть, и раненый Абсолют тратил энергию на то, чтобы просто оставаться целым.
И пятое, главное. Проклятый Хродрик… Секунду назад от него полыхнуло первозданным пламенем, и коллективная память, накопленная тысячелетиями поглощений, опознала технику мгновенно. Тлен сгорел от такого удара в Хорезме. Мор, вероятно, тоже. Человек остановился, не ударил, но Хлад засёк структуру заклинания, и то, что он увидел, прошло по всем трём нервным системам ледяным спазмом. Страх. Хлад не знал этого слова, но ощущение было именно таким: нечто тупое и первобытное, чего не испытывал ни разу за тысячелетия. Раненый Абсолют, с нестабильным порталом, под утренним солнцем, был не в том состоянии, чтобы проверять, хватит ли этого удара для его убийства.
Все пять причин сошлись одновременно. Уравнение имело единственный рациональный ответ.
На ходу, не замедляясь, Хлад вонзил в мёрзлую землю кусок собственной плоти. Фрагмент повреждённой руки, той самой, которую разъел клинок из Ледяного серебра. Ненужная ткань, утратившая способность к восстановлению. Некроэнергия в ней оставалась живой, и когда фрагмент ушёл в грунт, он тут же пророс вглубь, пуская отростки, как семя, брошенное в плодородную почву.
Ещё один якорь, точка влияния, прощальный подарок осаждённому городу.
Хлад ускользнул к порталу, потому что нужно было выжить, чтобы сражаться в другой день.
Пока четвёрка Архимагистров била по Хладу, остальные Арбитры работали по его свите.
Юсуф аль-Хаттаб, крупный чернобородый мужчина в расшитом халате и высоком тюрбане с металлическими пластинами, приземлился у пролома в западной стене и после того, как Абсолют сбежал, в течение минуты закрыл его. Посох из сандала с кристаллами Эссенции вонзился в мостовую, и камень ожил: обломки стен поднялись, сложились, наросли друг на друга, спрессовавшись в грубый шершавый камень, перекрывший брешь от края до края. Геомант трудился молча, с выражением полнейшего покоя на лице.
Маркос Уртадо и Амара Диалло приземлились в переулке у госпиталя, где Бездушные, лишившиеся командования Хлада, продолжали рваться к лазарету. Магии у этой пары не было. Уртадо, невысокий широкоплечий аргентинец со шрамом от уха до подбородка, сжимал два коротких клинка из Солнечного золота. Диалло, высокая жилистая женщина с тёмной кожей, короткими дредами и ритуальными шрамами на скулах, двигалась за его плечом с копьём, наконечник которого тускло поблёскивал метеоритным железом.
Ни единого слова не прозвучало между ними: Уртадо врезался в группу Трухляков, рассекая клинками, и каждый удар разваливал тварь пополам, а Диалло из-за его спины била копьём поверх плеча партнёра, всаживая наконечник в глаз Стриге, зашедшей сбоку. Поворот, следующая, поворот, следующая. Скорость, с которой двигался Уртадо, не укладывалась в человеческие рамки.
Реми де Монтескьё, худой нервный француз с привычкой щуриться, держался позади основной линии, прикрывая лишённых магии бойцов ближнего боя. Жнец, вывернувший из-за угла, выстроил перед собой защитный барьер из уплотнённой некроэнергии. Де Монтескьё протянул руку, и его эфиромантия осушила чужой барьер, как губка — лужу. Щит рассыпался крошкой за секунду до того, как копьё Диалло вошло Жнецу в ядро.
На другом конце квартала Энцо Висконти, черноволосый итальянец с руками пианиста, дрался в одиночку. Гемомант открыл порезы на обеих ладонях и формировал из собственной крови парные хлысты, тонкие, гибкие, острые как бритвы. Каждый взмах рассекал десяток Трухляков пополам, и хлысты удлинялись, укорачивались, меняли форму: клинки, иглы, сеть. Висконти бледнел с каждой минутой, расходуя себя, однако вокруг него росла горка разрубленных тел.
Гуннар Хауглунд оказался в числе тех, кому не требовался парашют. Шагнув в пустоту с транспортника, он полетел вниз, раскинув руки, набирая скорость. Уже через десяток секунд его массивная туша метеором приземлился прямо на голову Жнецу у перекрёстка возле лазарета, перед дверью которого лежал без сознания Бёрк. За секунду до этого заклинание Жнеца соскользнуло с огромного исландца, как вода с камня. В ту секунду, пока тварь переваривала осознание того, что её атака не сработала, он пробил хитиновый панцирь, вмял тварь в асфальт, и от точки падения во все стороны побежали трещины, а из-под расплющенного Жнеца брызнула чёрная жижа.
Исландец поднялся из кратера, отряхнул колени, нашарил молот, валявшийся рядом, и встал на перекрёстке. Трухляк набежал первым. Молот описал дугу, и тварь отлетела на двадцать метров, лишившись головы. Стрига прыгнула с крыши. Гуннар не сдвинулся с места, принял удар на плечо и даже не покачнулся, ответив размашистым апперкотом. Хауглунд стоял, бил, не отступая, и асфальт вокруг него превращался в крошку, а лазарет за его спиной оставался в безопасности.
Через несколько минут к зачистке подключилась Токугава. Разогнанная собственным электричеством до скорости, за которой глаз не успевал, электромантка мелькала по улицам синей молнией, прошивая Бездушных разрядами. Вспышка в одном переулке, треск в другом, облако пепла и горелой некроплоти в третьем. Невысокая японская девушка с огромными тёмными глазами и чёрными волосами до лопаток вылетела из-за угла, накрыла разрядом четырёх Трухляков, проскользила по обледеневшей мостовой, притормозила рядом с Уртадо и Диалло и выдала улыбку, от которой у здорового человека по хребту побежал бы холодок.
— Двадцать семь, — сообщила она тоном, каким делятся результатом настольной игры. — Считаем?
Уртадо молча показал клинок, по которому стекала чёрная жижа, и Токугава кивнула с видимым удовольствием. Синяя вспышка, и электромантка исчезла в следующем переулке, откуда тут же донёсся рёв разряда вперемешку с чьим-то пронзительным визгом.
За четверть часа город стабилизировался, и штурм захлебнулся.
Хлад ушёл, остатки его армии дрались без прежней координации, вяло и бестолково, и Арбитры вместе с гарнизоном дожимали разрозненные группы тварей по всему городу. Грохот выстрелов перемежался треском молний и далёким гулом пламени.
Стоя на краю крыши, опираясь на обломок стены, я через Живую картографию ощущал город как единый организм. Серебристые точки защитников перемещались по улицам, багровые метки Бездушных гасли одна за другой, и в целом картина менялась к лучшему. Менялась, пока я не заметил нечто иное.
Весь западный сектор поднимался. Четыре квартала, через которые прошёл Хлад, были усеяны мертвецами: рабочие литейных дворов, расчёты башенок, гражданские, не успевшие эвакуироваться, солдаты, погибшие при прорыве. Сотни тел, почерневших от мороза, лежали в руинах, и теперь они начинали шевелиться. Через Живую картографию я видел, как по всей промышленной зоне вспыхивают багровые метки: на перекрёстках, в проломах зданий, в обломках литейного двора. Мертвецы вставали медленно, неуклюже, но поднимались, и двигались к ближайшим источникам тепла, к подвалам с гражданскими, к баррикадам, к лазарету.
Поспешное отступление Хлада не давало покоя. Тварь мчалась к пролому в крепостной стене, и одной из конечностей у неё не хватало. Той самой руки, которую повредил Фимбулвинтер. Рассыпалась сама от ран? Я видел, что некроплоть вокруг неё восстанавливалась, с трудом, медленно и упорно. Значит, Хлад не потерял руку.
Он сбросил её намеренно.
Меня пробрало холодом, и не от мороза. Вены на руках и лице до сих пор несли следы огненных разводов от незавершённого Королевского проклятия, тело трясло мелкой дрожью, рёбра хрустели при каждом вдохе, а кровь из носа не останавливалась. Стоять ровно стоило усилия, на которое у меня уходило больше воли, чем на иное заклинание. И всё же разум работал, потому что тело подчиняется ему, а не наоборот.
Я знал, что это. Холера, я слишком хорошо это знал!
Спуститься с крыши оказалось сложнее, чем подняться. Ноги подгибались, и левитация требовала серьёзного усилия, хотя резерв так и не показал дна. Я добрался до улицы, опираясь на Фимбулвинтер в ножнах, как на трость, и побрёл к западному кварталу, ориентируясь на точку, которую Живая картография показывала как плотный сгусток некроэнергии.
Фон Герсдорф обнаружилась на площади у разрушенной мастерской, в окружении нескольких Арбитров. Невысокая худощавая женщина лет сорока пяти с коротко стрижеными рыжими волосами, уже тронутыми сединой на висках, острым носом и бледной кожей, на которой каждая веснушка была видна отчётливо. Ожоговые шрамы на обоих предплечьях начинались у запястий и уходили под закатанные рукава — старые, давно побелевшие, стянувшие кожу в характерные складки. Она стояла скрестив руки на груди и слушала доклад де Монтескьё с выражением лица, на котором не читалось вообще ничего.
Раздражённой француз, которого я узнал по информации, переданной от Совета Бастионов перед коллапсом портальной сети, активно жестикулировал и указывая куда-то на запад. Рядом аль-Хаттаб, опершись на свой посох, молча наблюдал за диалогом.
— … точечный источник, — говорил де Монтескьё, нервно потирая висок. — Мощный и стабильный. Я засёк его двадцать секунд назад, и он растёт. Западный квартал, промышленная зона. Не остаточный фон, это активный излучатель.
— Лорд? — спросила Фон Герсдорф без выражения.
— Нет. Структура другая. Если бы пришлось угадывать, я бы сказал — тёмный артефакт или что-то аналогичное.
— Не артефакт, — произнёс я, подходя к группе, и все обернулись. — Это фрагмент самого Абсолюта.
Клара фон Герсдорф смерила меня взглядом. Постное её лицо не выразило ни удивления, ни интереса. Француз прищурился, как будто свет стал слишком ярким. Аль-Хаттаб чуть наклонил голову, и кристаллы Эссенции в его посохе пустили солнечных зайчиков.
— Князь, — узнавая меня, учтиво кивнула баронесса. — Поясните.
— Хлад сбросил фрагмент конечности на отходе. Не потерял, а оставил намеренно. Фрагмент укоренился в грунте и пускает корни вглубь. Через него Абсолют транслирует свою силу, даже находясь за стенами. Именно поэтому мертвецы по всему городу продолжают подниматься.
— Откуда такая уверенность? — де Монтескьё скривился. — Литература по Абсолютам не описывает подобного механизма. Я читал всё, что имеется в открытых архивах Бастионов.
— Литература по Абсолютам умещается в половину книжной полки, потому что люди, сталкивавшиеся с ними, редко доживали до момента, когда могли записать свои наблюдения. Плевать, откуда я это знаю. Важно другое: фрагмент тела Абсолюта каждую минуту пускает корни глубже. Сжечь его на месте недостаточно — отростки уходят на метры вглубь. Нужно вырвать целиком и уничтожить.
Правда заключалась в том, что в первой жизни, после того как мы добили Мора, одно из княжеств, через которое прошёл Абсолют, отстроили заново и заселили. Люди вернулись в дома, засеяли поля, наладили жизнь. Казалось, худшее позади. Вот только город начал гнить. Исподтишка, без зловещего карканья воронья и других дурных предвестий: дети рождались мёртвыми, скот дох без видимых причин, колодцы давали воду с неприятным привкусом канализации. Эпидемии вспыхивали раз за разом, и всякий раз причина находилась бытовая, объяснимая, случайная. Злой рок, говорили люди. Проклятое место. Не надо было здесь селиться.
Когда вести дошли до меня, я прибыл с доверенными магами и провёл там две недели, прежде чем мы нашли источник. Мор оставил в земле фрагмент собственной плоти, тихо, незаметно, как только что Хлад. Кусок укоренился, пророс вглубь и превратился в родник, только вместо воды из него сочился мор: болезни, гниение, медленная верная смерть. Мы вырвали его и сожгли, но город к тому моменту уже опустел, и люди бежали оттуда, не оглядываясь.
Здесь я этого не допущу.
Тишина длилась две секунды. Фон Герсдорф изучала моё лицо, и я не мог прочесть, что именно она там искала. Кровь на подбородке, вздутые вены с огненными разводами, покосившаяся фигура человека, еле стоящего на ногах. Де Монтескьё переглянулся с аль-Хаттабом. Молчаливый осман пожал плечами, одним движением обозначив: «Возможно».
Мысленно перебрав специализации собравшихся, я сформулировал план.
— Барон вы отрезаете канал связи между якорем и Хладом через эфирный план, послойно, как перерезают канат.
Без эфироманта пришлось бы идти длинным путём: грубой силой ломать канал связи между якорем и Хладом что заняло бы часы и могло не сработать. С де Монтескьё задача упрощалась на порядок.
Реми вскинул бровь, тонкие пальцы замерли на виске.
— Вы знаете мой дар, — заметил он, и в голосе послышалась не обида, а профессиональный интерес. — Допустим. Дальше?
— Юсуф-эфенди, вы поднимаете фрагмент вместе с пластом земли целиком, не разрывая ни одного отростка.
Аль-Хаттаб медленно кивнул и чуть крепче сжал посох, приняв задачу без лишних слов.
— Баронесса, — мой взгляд упёрся в Клару, — вы сжигаете его дотла.
— Этим отрядом командую я, — произнесла Фон Герсдорф ровным голосом, и прозвучало это не столько как упрёк или угроза, а скорее как констатация факта.
— Препираться будем потом, — ответил я. — Сейчас нужно довести дело до конца.
Клара посмотрела на меня, и взгляд этот длился ровно одну секунду. Серые глаза, лишённые какого-либо тепла, оценили что-то, что я, по-видимому, не мог увидеть, и баронесса кивнула, коротко, как отсекла.
— Выступаем, — произнесла она, обращаясь к своим. — Остальные продолжают зачистку.
Мне никто не предложил остаться. Я пошёл следом, и никто не стал спорить.
Мы ступили в мёртвую зону. Здания, через которые прошла аура Хлада, превратились в скелеты из инея: каркасы, лишённые стёкол, обшивки, внутренностей, покрытые белёсой коркой, похожей на соляные отложения. Температура здесь держалась на двадцать градусов ниже, чем в остальном городе, и от моего дыхания валил густой пар. Масса свежих Трухляков, ковылявших среди обломков, полыхнули, когда Герсдорф походя выпустила в их сторону короткий импульс. Пламя было точечным, коротким, экономным, и баронесса даже не повернула головы.
Де Монтескьё остановился в двадцати метрах от точки. Место было заметно издалека: асфальт лопнул внушительным кратером, и от краёв расходились трещины, вздувшие мостовую горбами. Из трещин сочилась чёрная маслянистая жидкость, подмерзавшая на холоде в блестящую корку. Источник некроэнергии пульсировал где-то внизу, под этим кратером, мощный и ровный, и даже мой истощённый сенсорный диапазон улавливал его.
Эфиромант закрыл глаза. Худое лицо побледнело, на висках выступил пот, мгновенно замерзавший на морозном воздухе. Он нащупывал канал между якорем и Хладом, упругую некроэнергетическую нить, уходящую на запад, к кратеру.
Барон начал резать, послойно, по волокнам, распуская канат одну прядь за другой. Прошла минута, лицо француза побелело до мелового оттенка, на скулах проступили желваки. Ещё полминуты, и нить лопнула. Де Монтескьё покачнулся, перехватив равновесие.
— Готово, — выдохнул он, и в груди его клокотало, как от мокроты.
Я ощутил через Живую картографию, что по всему городу мертвецы замедлились. Не рассыпались, увы, но перестали подниматься новые. Якорь функционировал автономно, по-прежнему опасный, по-прежнему излучающий, однако отключённый от Хлада, и это давало нам передышку.
Аль-Хаттаб выступил вперёд, опустился на одно колено, сжимая посох, и кристаллы Эссенции в нём вспыхнули мягким мерцанием. Османский геомант закрыл глаза, и его пальцы легли на промёрзший асфальт. Он ощущал корни якоря — отростки некроплоти, расходившиеся от фрагмента руки Хлада на четыре метра вглубь, разветвлённые, похожие на корневую систему старого дерева. Аль-Хаттаб начал медленно и осторожно поднимать весь пласт, не разрывая ни одного отростка. Земля вздрогнула, асфальт треснул, и из грунта начал вылезать ком: мёрзлая порода, пронизанная чёрными жилами некроплоти. В центре кома, облепленный землёй, торчал фрагмент руки Абсолюта. Промёрзший, с длинными скрюченными пальцами, которые ещё шевелились, царапая пустоту.
Герсдорф подступила к этой мерзости. На этот раз ей не требовались зрелищные и масштабные заклинания. Белое чистое сфокусированное пламя, полыхнуло на ладонях баронессы и охватило ком со всех сторон, окутывая его в пламенный саван. Некроплоть зашипела, задымилась, скрюченные пальцы дёрнулись и замерли, корни затлели, почернели. Через полминуты на мостовой осталась горстка серого пепла, и мёрзлый ветер смёл её к обочине.
Давление пропало в тот же миг. Живая картография подтвердила, что новые мертвецы больше не поднимались.
Якорь перестал существовать. Колени наконец подогнулись, и я сел прямо на мёрзлый асфальт, потому что больше не мог стоять.
Через час всё было кончено. Бездушных, оставшихся внутри стен, добили или выгнали через пробоину прежде, чем аль-Хаттаб заложил её каменной баррикадой. Грубоватая работа на скорую руку, но камень держал.
Сидел я уже на обломке здания, бывшего когда-то табачной лавкой, судя по полуразбитой вывеске под ногами. Евсей торчал рядом, делал вид, будто вышел покурить, и действительно крутил в руках самокрутку, а Гаврила стерёг по-настоящему, штуцер наготове, глаза по сторонам. Утренний свет полз по руинам. Мне было наплевать на свет, на руины и на то, как я выгляддел со стороны, потому что рёбра горели, рот до сих пор был полон привкуса крови, и тишина после четырёх часов непрерывного грохота давила на уши так, что хотелось потрясти головой.
Василиса появилась из-за угла. Перевязанный бок, бледная до синевы, каменная пыль в волосах и на лице, рассечённая бровь, заклеенная пластырем, который уже промок. Она двигалась быстро, насколько позволяли раны, и выражение её лица я увидел издалека: стиснутые губы, покрасневшие глаза и прищур, словно она собиралась не то убить меня, не то расцеловать
С немалым усилием я встал ей навстречу, скривившись от боли. Голицына подошла, остановилась в шаге и ничего не сказала. Я видел, как дрожит её нижняя губа, как ходят желваки на скулах. Она замахнулась открытой ладонью, и я не дёрнулся, потому что заслуживал эту пощёчину. Однако рука её замерла в движении, повисела так секунду и медленно опустилась мне на плечо.
Через миг Василиса прижалась лбом к моей груди, вцепилась в остатки нагрудника, и плечи её затряслись. Она плакала беззвучно, стиснув зубы, и слёзы оставляли дорожки на каменной пыли, покрывавшей её лицо. Я обнял её, ощутив под руками худое тело, ходившее ходуном.
— Я думала, ты умрёшь, — её голос сорвался на хрип, и она ударила кулаком мне в бок, несильно, как ребёнок, которому не хватает слов. — Я видела свет. Я не знала, что это значит, но ты сказал «передай Ярославе», и я…
— Знаю, — ответил я, положив ладонь ей на затылок. — Знаю, Василёк…
Я держал её, как держал когда-то безутешную Астрид, когда та прибежала ко мне посреди ночи, потому что ей приснилось, что я не вернулся из похода. Тогда я тоже негромко утешал её и просто ждал, пока плач утихнет сам. Только Астрид было восемь, а Василисе двадцать один, и плакала она не от детского страха, а от того, что успела проститься со мной всерьёз и по-взрослому. Ей просто требовалось время.
Через минуту княжна успокоилась, отстранилась, провела ладонью по лицу, размазав слёзы вперемешку с пылью, шмыгнула носом и посмотрела на меня снизу вверх взглядом, в котором мешались обида, облегчение и злость.
— Ты мне за это ответишь, — пообещала она хриплым голосом. — Я тебе покажу, как мне нервы мотать! — добавила она, показав маленький кулачок.
— Непременно, — согласился я, и краешек моего рта дёрнулся в подобии улыбки, от которой треснула корка засохшей крови на подбородке.
Город стоял. Заводской квартал обезлюдел, литейные дворы лежали в руинах, и Маяк Жизни, семь суток защищавший людей, был разрушен. Сотни мирных жителей погибли от одного присутствия Хлада, даже не увидев врага. Потери в полном объёме посчитают позже, и цифры будут скверными. Детройт тем не менее выжил, и произошло это, потому что мы продержались до прибытия подмоги, и, потому что она всё-таки пришла.
Евсей протянул мне флягу с водой. Я отпил, сплюнул кровь, отпил снова. Вода показалась вкуснее любого вина, которое мне доводилось пить в обеих жизнях. Рёбра ныли, плечо горело, голова гудела, и тело требовало лечь и не двигаться как минимум сутки.
— Пойдём, — протянула Голицына. — Хранительница собирает всех у себя в резиденции.