Он шагнул прямо сквозь стену, сокрушая её на своём пути и раздвигая обломки конечностями, и в тот момент, когда Абсолют переступил линию стен, аура Маяка Жизни среагировала на него. Мерцание, едва заметное из штаба, пробежало по кристаллам артефакта, и тёплое золотистое сияние, пульсировавшее ровно и мягко все эти дни, дрогнуло и сжалось, словно живое существо, почуявшее хищника.

Абсолют замедлился. Некроплоть на переднем торсе зашипела, задымилась, покрылась пузырями, и чёрная сукровица потекла по суставчатым конечностям, застывая на морозе грязными сосульками. Колосс заревел от боли, и рёв его заставил треснуть фундамент ближайшего склада. Аура Маяка жгла его, разъедала неживую ткань, не убивая, но причиняя непрерывную агонию, и Хлад повернул переднюю голову, безошибочно определив источник, и двинулся прямо к нему.

До этого момента аура Маяка работала также на благо защитников: волны жизненной энергии, расходившиеся от артефакта, смывали усталость, затягивали мелкие раны, облегчали дыхание и возвращали измотанным бойцам силы, которых у них давно не должно было остаться. Десять суток осады гарнизон держался в том числе потому, что Маяк не давал людям сломаться физически. Теперь Хлад шёл уничтожить именно это.

Вместе с ним морозная аура хлынула внутрь. Двести метров абсолютной стужи, и в этой зоне умирало всё живое. Здания покрывались инеем за секунду, стекло трескалось, кирпич крошился, металлические конструкции становились хрупкими от запредельного холода. Именно это произошло с лестницей на фасаде ближайшего здания, что переломилась под собственным весом и рухнула, разлетевшись по мостовой ледяной шрапнелью.

Расчёты трёх ближайших башенок на этом участке стены замёрзли, не успев сделать вдоха. Я почувствовал через Воинскую связь, как оборвались их нити. Шесть жизней, и от каждой осталась лишь ледяная статуя в том положении, в котором смерть застала человека: наклонившись к прицелу или потянувшись к ящику со снарядами. Они даже не успели испугаться.

Я уже нёсся к врагу верхом на драконе, кружа над Хладом и поливая его магмой. Раскалённые капли шипели на ледяной шкуре Абсолюта, и некроплоть пузырилась, дымилась, обугливалась, но Хлад продолжал идти, не замедляясь. Я ударил Земными пастями: из брусчатки под конечностями Абсолюта выстрелили каменные челюсти, смыкаясь на его ногах, раздирая суставы, вырывая куски прочнейшей плоти. Хлад пошатнулся, потерял равновесие, рухнул на одно колено, однако регенерировал за пять секунд и поднялся снова.

Он двигался через главный литейный двор. Печи лопались от перепада температур, и расплавленный металл застывал мгновенно, обращаясь в бесформенные наросты. Станки рассыпались, как сахарные фигурки. Крыша обрушилась, и стальные балки, ставшие хрупкими от мороза, переломились пополам. Рабочие, не успевшие эвакуироваться, гибли от его присутствия: замерзали, чернели и падали, даже не увидев когтей, даже не ощутив удара. Двадцать три нити оборвались одна за другой, и я ощущал каждую как как лопнувшую тетиву. Мастер-литейщик, который не так уж давно показывал мне цеха; две женщины из погрузочной бригады; подросток, подносивший снаряды к воротам. С каждой секундой ярость в моей груди разгоралась, обжигая изнутри.

Четыре квартала западного сектора, заводской район, перестали существовать за несколько минут. Для Хлада это была прогулка через кукурузное поле, и люди на его пути значили для него не больше, чем муравьи под сапогом.

Штурм продолжался не только усилиями Абсолюта, потому что через пролом в западной стене хлынула элита его армии — Жнецы, а за ними валили тысячи Стриг и Трухляков. Тварь ударила лично, пробив барьер и обеспечив доступ, а свита уже отбрасывала защитников от стен, растекаясь по внутренним кварталам.

Я увидел, куда направляется Хлад, и понял: траектория его движения пройдёт мимо церкви Святого Франциска, где по информации от офицеров укрывались три сотни гражданских. Дракон нырнул вниз, и я использовал свой домен на полную мощность, срывая с окрестных зданий всё, что содержало железо: водосточные трубы, арматуру, решётки, обломки станков, вывески, ограды. Тонны металла взмыли в воздух и ударили в конечности Хлада, прошивая некроплоть, застревая в суставах, замедляя темп. Абсолют зарычал, и звук его рыка заставил лопнуть стёкла в зданиях на сто метров вокруг.

Дракон спикировал к церкви. Каменная пасть снесла часть стены, открывая внутреннее пространство, где на полу сидели и лежали люди, и сотни лиц в испуге повернулись ко мне. Стянув металломантией стальные платформы из обломков, я рявкнул, приказав грузиться, и для верности усилил голос Императорской волей. Люди полезли, плача, крича, и пока они забирались на платформы, я удерживал их в воздухе, одновременно контролируя металл, пронзивший Хлада, и управляя движением дракона. Три потока внимания, три задачи, и резерв проседал с каждой прошедшей секундой.

Платформы поднялись, я перебросил их через два квартала, опустил на перекрёстке за пределами зоны поражения и вернулся к Хладу.

* * *

Василиса Голицына стояла внизу, среди изуродованных улиц, и геомантия её работала на пределе. Грунт и камень подчинялись её воле, и мостовая вздыбливалась каменными стенами, перекрывая проходы, через которые Трухляки хлынули вслед за Хладом. Обломки зданий поднимались и складывались в баррикады, заваливая улицы до второго этажа. Расчищая одной рукой пути эвакуации, другой княжна обрушивала тонны камня на прорывающихся тварей, и каждый обвал давил десяток Трухляков разом.

Сигурд, Дитрих, рыцари Ордена, бойцы Детройта в экзоскелетах и гвардейцы бились со свитой Хлада в узких улицах. Фон Ланцберг обратил переулок в печь, и Трухляки, заполнившие его стеной мёрзлой плоти, горели и корчились, а пиромант контролировал температуру с хирургической точностью, не подпуская пламя к защитникам за своей спиной. Федот и гвардейцы прикрывали перекрёсток, стреляя из-за каменного бруствера, который Василиса подняла для них из мостовой. Рядом с ними ухали главные калибры трёх танков, не подпуская Жнецов ближе.

Стефан Пожарский, закованный в костяную броню с головы до ног, дрался в самой гуще, наплевав на пламя, пули и снаряды. Жнец обрушился на него сверху, и суставчатые лапы вмяли бойца в мостовую с силой, от которой камень треснул. Пожарский даже не замедлился. Кости его уплотнились, сломанные рёбра срослись за три удара сердца, и он вывернулся из-под туши, ударив снизу костяным клинком, проросшим из кулака. Лезвие вошло в брюхо Жнеца и достало до кристалла Эссенции, отчего тварь осела, дёргаясь. Стефан выдрал кристалл окровавленной рукой и, не глядя, выпил его досуха.

* * *

Бездушные, хлынувшие через пролом вслед за Хладом, растекались по городским кварталам. Внутренние стены между секторами сдерживали основную массу, но на западе между разрушенным заводским районом и госпиталем тянулся прямой коридор, широкий проспект с бульваром посередине, и по нему к лазарету двигались орава монстров.

На углу проспекта, за витриной булочной, сгрудились люди: три женщины, старик и четверо детей, не успевшие добежать до подвалов. Через дорогу детский сад с заколоченными окнами, за которыми тоже кто-то был, потому что из щели между досками торчал кусок одеяла. Жилые дома по обе стороны, и в каждом люди, затаившиеся, молчащие, прислушивающиеся к тому, как по мостовой цокают когти. Одна из женщин в булочной прижимала ладонь ко рту, чтобы не закричать, а старик пытался задвинуть стеллаж к двери, и руки у него ходили ходуном.

Трухляков выбежало на проспект десятка три, за ними, тяжело перебирая суставчатыми лапами, вывернули Стриги, направляемые Жнецом. Передняя тварь повернула слепую морду к булочной, учуяв живое, и свернула к витрине. Стекло треснуло от удара лапы. Внутри истошно закричали.

В этот момент дверь лазарета, выходившая на тот же проспект, распахнулась.

Корнелиус Бёрк переступил порог и едва не упал. Он одевался долго, потому что пальцы не слушались, а боль при каждом движении рук вышибала из лёгких воздух, и Меган Фаррелл пыталась его остановить, вцепившись в предплечье побелевшими пальцами. «Мсье Бёрк, вы не можете, ткани вокруг некроожога всё ещё отмирают, мадам Ишикава сказала…» Голландец отстранил её ладонь мягко, но так, что девушка поняла: спорить бесполезно. «Мадемуазель, если они войдут сюда, лечить будет некого.»

Утренний мороз ударил в лицо, и мир качнулся перед его глазами. Перевязанная грудь пульсировала болью, чёрное пятно под бинтами горело, будто меж рёбер напихали тлеющих углей. Предрассветные сумерки окрасили проспект в грязно-серые тона, и Корнелиус увидел всё разом: тварей, сворачивающих к булочной, треснувшую витрину, силуэты людей за стеклом, стригу, заносящую лапу для второго удара.

К этим людям катился кровавый прилив, и остановить его было некому, кроме еле стоящего на ногах голландца с дырой в груди. Вот только Корнелиус Бёрк был королём морей, и этот прилив он намеревался развернуть.

Архимагистр из Нового Амстердама расставил ноги пошире, чтобы не упасть, и вытянул руки вперёд.

Воздух вокруг Стриги, ломившейся в здание, сгустился, и невидимое поле обрушилось на тварь давлением бездны, эквивалентным нескольким километрам глубины океана. Туша смялась, как жестянка под прессом, лапы подломились, и то, что секунду назад было Жнецом, расплескалось по мостовой чёрной кашей в десятке метров от витрины. Бёрк развёл руки шире, и давление накрыло проспект, от фасада булочной до бульвара. Трухляки и Стриги, бежавшие к лазарету, схлопнулись разом: кости переломились, мышцы сплющились, внутренности выдавило наружу, и мёрзлый камень окрасился чёрным. Следующая группа выскочила из переулка, и Бёрк стиснул зубы, сглотнул кровь, подступившую к горлу, и давление накрыло их тоже. И следующих за ними.

Из носа потекла кровь, и в глазах потемнело настолько, что проспект перед ним расплылся в серое пятно. Гидромант сморгнул, переступил, удержал равновесие. Корнелиус Бёрк сделал свой выбор, когда покинул палату лазарета, и пока он стоит на ногах, эти твари здесь не пройдут.

* * *

На другом конце здания Юкико Ишикава склонилась над раненым на столе, когда в операционную ворвалась Стрига. Тварь вломилась через окно, разнеся раму и осыпав пол стеклом, и приземлилась на три лапы посреди помещения, развернувшись к ближайшему живому организму. Хирург Огима отпрянул к стене, уронив инструмент. Меган, вернувшаяся из коридора, заорала, как пожарная сирена.

— Я же просила меня не беспокоить, — рявкнула Ишикава, не поднимая головы.

Левая рука целительницы продолжала работу над раненым, не прерывая потока целительной энергии. Правая сформировала скальпель из концентрированной жизненной силы, яркий, как хирургическая лампа, и Ишикава вогнала его в глазницу Стриги коротким точным движением, не оборачиваясь. Тварь дёрнулась, захрипела и рухнула на кафельный пол. Целительница вернулась к пациенту, руки её по-прежнему не дрожали, и пульс пациента стабилизировался.

— Ксо! Никакого уважения к профессии! — пробормотала японка.

Жозеф Огима, стоя у стены, громко икнул.

* * *

С высоты драконьего полёта я видел, как Хлад ползёт к центру города, оставляя за собой мёртвую полосу белого инея и неподвижных силуэтов. Впереди лежали госпиталь, штаб, тысячи гражданских в подвалах. Минута, может полторы, и тварь окажется в сердце Детройта.

Подчиняясь мысленному приказу, Скальд сложил крылья и спикировал к штабу, где в зале совещаний был установлен Маяк Жизни, питаемый шестью кристаллами Эссенции. Рядом с артефактом неотрывно дежурил Курт Нойманн, один из людей, прибывших со мной из Угрюма. Ворон влетел в окно, приземлился на стол, и из раскрытого клюва прозвучал мой голос, переданный через магическую связь:

— Перегрузить Маяк! Всю энергию в единый импульс. Немедленно!

Нойманн побледнел, потому что понимал, что это значит, тем не менее, подчинился, не колеблясь. Руки его легли на управляющие контуры, все кристаллы вспыхнули разом, наливаясь белым сиянием, таким ярким, что стены зала залило светом и тени исчезли, и луч ударил из окна.

Белый концентрированный столб энергии жизни пересёк три квартала за мгновение и вонзился в Хлада. Пробил ледяную ауру, и в точке попадания, в шве между центральным и правым торсом, плоть задымилась, обуглилась и перестала быть. Сквозная дыра размером с автомобиль возникла на теле Абсолюта, а по краям её мёртвая ткань, утратившая некроэнергию, превратилась в обычную органику, нерегенерирующую и неуправляемую, по-настоящему мёртвую.

Хлад замер, парализованный болью. Три рта раскрылись в беззвучном крике, и ментальная агония, выплеснувшаяся из Абсолюта, накрыла всех в радиусе нескольких километров. Солдаты на стенах схватились за головы. Гражданские в подвалах закричали. Я сам стиснул зубы и удержался в сознании только потому, что имел опыт обороны разума от менталистов.

Кристаллы артефакта треснули один за другим, и шесть хлопков слились в короткую очередь, как из револьвера. Маяк Жизни, созданный в Угрюме руками Арсеньева и Сазанова, защищавший город от ментального давления Глашатаев все эти дни, служивший защитникам щитом и опорой, был уничтожен.

Пора!

В этот момент, подчиняясь моей воле, дракон упал на Хлада. Не спикировал и не спланировал, упал, как гранитная глыба, с высоты сотни метров, набирая скорость, и я направил его падение точно на правый торс Хлада, тот самый, обожжённый Маяком, где некроплоть ещё дымилась, не успев затянуться. Рёбра, за которыми пряталось одно из трёх лиц Абсолюта, дрогнули, и через прорехи между костяными дугами я на мгновение увидел, как беззвучно раскрывается рот, выговаривая что-то. Тварь почуяла тень, скользнувшую по мостовой в свете луны.

Поздно.

Двадцать тонн базальта и магмы обрушились на Хлада сверху, и от удара мостовая просела на полметра, пустив трещины лучами во все стороны. Дракон вцепился всеми четырьмя лапами в обожжённый торс, когти вошли в рыхлую некроплоть по первую фалангу, и зверь стиснул хватку, вгрызаясь глубже. Каменные когти добрались до грудины и рванули её в стороны, разрывая слои за слоем: внешнюю мускулатуру, блестевшую глянцевыми пластами без покрова кожи, промежуточную мембрану, рёбра, за которыми пряталось лицо. Грудная клетка раскрылась, как окровавленный цветок, обнажая общую полость между тремя сращёнными торсами, и внутри, без видимой опоры, медленно билось сердце размером с быка. С каждым ударом из него во все стороны разлетались короткие красные нити, дотягивались до стенок полости и втягивались обратно. А внутри сердечной мышцы пульсировал колоссальный чёрно-фиолетовый кристалл Эссенции, ядро Абсолюта.

Дракон задрал голову, каменная глотка раскалилась добела, и поток магмы хлынул в раскрытую полость, как тягучий металл в литейную форму. Расплавленный камень заполнил пустоту, заливая и обволакивая сердце, сжигая ткани изнутри. Хлад содрогнулся всем телом, и это ощутили все, кто стоял на земле в радиусе квартала. Тысячи пальцев уродца, торчащие из шва между тремя торсами, напряглись одновременно в пароксизме боли и замерли. Чёрная маслянистая жидкость на дне полости вскипела, и пузыри на её поверхности лопались один за другим, исторгая обрывки стонов и слов на языке, который не предназначен для живых.

Хлад завопил, и вопль его был настоящим криком, физическим, исторгнутым тремя глотками одновременно. В крике этом перемешались агония и ярость существа, которое впервые за тысячелетия познало настоящую боль.

Одновременно я встал на загривке дракона, оттолкнулся от каменного гребня и прыгнул вниз, в раскрытую полость, прямо к сердцу, к пульсирующему чёрно-фиолетовому кристаллу, погружённому в магму, до которого оставалось меньше десяти метров. Фимбулвинтер в правой руке пел, предвкушая удар, и руны на гарде разгорелись так ярко, что высветили каждый сосуд, каждую красную нить, тянущуюся от сердца к стенкам полости. Ещё секунда, и клинок из Ледяного серебра вошёл бы в сердечную мышцу и добрался до ядра.

Хлад оказался быстрее.

Одна из верхних конечностей левого торса, суставчатая, с тремя локтевыми сгибами, метнулась наперерез и поймала меня в метре от обугленного отверстия, захлопнувшись на мне, как капкан. Пальцы, каждый толщиной с моё бедро, сомкнулись на груди, сдавив кирасу из Сумеречной стали так, что металл застонал. Фимбулвинтер, направленный в сердце, вошёл в ладонь Абсолюта по рукоять, пробив некроплоть насквозь, и Ледяное серебро отозвалось ликующим холодом в моей руке. Клинок исторг из себя лёд, и тот побежал всё дальше и дальше по конечности, покрывая того, кто сам управлял льдом, враждебным непослушным морозом. Руны на гарде пылали белым, и Фимбулвинтер пытался навеки упокоить Хлада, как делал это тысячу лет назад, когда мой отец ковал этот клинок для войны с тварями, которым не место в нашем мире.

Сердце билось где-то в глубине полости, за метрами некроплоти и рёбрами двух других торсов, а меня Хлад держал на весу перед раскрытой грудиной, не подпуская ближе, как человек удерживает пойманную осу.

Хлад завопил вновь, уже не от боли, а от ярости. Вопль исторгли не рты, спрятанные за рёбрами, а, казалось, сам воздух вокруг трёх тел.

А потом противник ответил.

Из разорванной грудины, из той самой полости, куда дракон только что выдохнул магму, ударил луч концентрированного холода. Лицо, скрытое за рёбрами правого торса, раскрыло рот, и из глотки хлынула волна некроэнергии, белёсая и густая, как жидкий азот. Луч вошёл дракону прямо в разинутую пасть, потому что каменная голова зверя находилась вплотную к пробитой грудине, и уклоняться было поздно и некуда. Магма в горловине дракона застыла мгновенно, закупорив дыхательный тракт, и по базальтовому черепу побежали трещины, расходясь ветвистыми линиями от пасти к затылку. Камень побелел, покрылся инеем и стал хрупким.

Суставчатые конечности Абсолюта сомкнулись на промёрзшем теле дракона, стиснули и рванули в стороны. Базальт, который три часа назад выдержал осколки ледяного монолита, разгрызаемый Летунами, не выстоял. Дракон разлетелся на куски, как глиняный горшок под молотом, и обломки каменной плоти, дымящиеся от перепада температур, посыпались на мостовую.

Фимбулвинтер не прекращал свою работу. Лёд, побежавший по конечности, стиснувшей меня, пополз выше, к запястью, и некроплоть под ледяной коркой почернела, утратила подвижность, стала хрупкой. Первый палец, сжимавший мою грудь, треснул у основания и отвалился, упав на мостовую мёрзлым обрубком. За ним второй. Хватка ослабла, и Хлад, чувствуя, как конечность рассыпается, не стал ждать, пока потеряет руку целиком: он метнул меня прочь в тот же момент, когда рвал дракона на куски.

Хлад швырнул меня, как ребёнок швыряет тряпичную куклу, с которой устал играть, и сила броска оказалась такой, что я успел активировать Живую броню, только когда город уже мелькал вокруг размазанным пятном. Титан покрыл тело вторым слоем, и это спасло мне жизнь, потому что в следующую секунду я влетел в стену жилого дома. Кирпичная кладка лопнула, как яичная скорлупа, и я прошёл её насквозь, не замедлившись, пробил внутреннюю перегородку, чью-то кухню, вторую стену, вылетел на улицу, врезался в фасад дома напротив и прошил его тоже. Перекрытия, штукатурка, мебель, трубы — всё взрывалось вокруг меня в облаке пыли и обломков, а инерция всё не кончалась, и только третье здание, складское, с толстыми кирпичными стенами, остановило полёт. Я вывалился из пролома на мостовую и остался лежать в куче обломков, всё ещё сжимая Фимбулвинтер.

Живая броня вкупе с повышенной прочностью магов безусловно спасли мне жизнь, и на этом хорошие новости заканчивались. Я лежал в куче битого кирпича и не мог вдохнуть. Совсем. Лёгкие отказывались работать, как будто кто-то забил их мокрой тряпкой, и первые несколько секунд я просто хватал ртом воздух, который не проникал дальше горла. Потом грудную клетку пронзило болью настолько острой, что перед глазами побелело, и я понял масштаб: три ребра слева, может четыре, потому что при каждом вдохе острые концы тёрлись друг о друга с мокрым хрустом; правое плечо вывернуто из сустава, и каждая попытка вдохнуть заканчивалась рваным хрипом.

Кираса из Сумеречной стали, накрытая сверху титановым слоем, оказалась вогнута внутрь ударами о стены, она давила на грудь и спину, и Живая броня не смогла сходу выправить деформацию, потому что для этого требовалась сила, а та уходила на то, чтобы удерживать сломанные рёбра от смещения.

Железная кровь включилась с опозданием в полсекунды, и я ощутил, как по венам побежал знакомый холодок металлических частиц, добираясь до повреждений. Боль не исчезла, но отодвинулась, как если бы кто-то убавил громкость, и мир перестал вращаться. Сустав встал на своё место, позволяя пошевелить рукой, сломанные рёбра стянуло изнутри тонким каркасом из титановой паутины, не срастив кость, но зафиксировав обломки, чтобы те не пропороли лёгкое. Рассечённую кожу на груди и спине затянуло металлическими швами, и кровотечение остановилось. Не исцеление, а аварийная заплатка, рассчитанная на то, чтобы боец дотянул до конца боя.

Рот был полон крови, тёплой и солёной, и, убрав металл с лица, я сплюнул на землю тёмный сгусток с осколком зуба. Упёрся ладонью в обломок стены и заставил себя подняться. Колени подломились, я упал на одно, поднялся снова. Мир вокруг гудел и качался, а от удаляющегося Хлада меня отделяло три квартала. Немыслимо много в моём текущем состоянии, ведь тварь вскоре доберётся до госпиталя и штаба. Бежать я не мог, ноги не держали, поэтому нащупал металломантией ближайшую стальную балку, торчащую из пролома, оттолкнулся от неё и взлетел. Прыжок-левитация, рваный, кривой, с дёрганным приземлением на крышу соседнего дома. Рёбра хрустнули при посадке, и я чуть не потерял сознание, удержавшись только потому, что прикусил язык до крови. Оттолкнулся от водосточной трубы, от куска арматуры, от фонарного столба, и понёсся к Хладу рваными скачками, кашляя кровью на каждом приземлении.

Надежда на то, что удар Маяка и дракона остановит Абсолюта, угасла. Голос разума твердил мне об этом с самого начала, ещё когда я отдавал приказ Нойманну, и я послушал его, поэтому в последние минуты поглощал Эссенцию из неприкосновенного запаса, кристалл за кристаллом, восполняя резерв до максимума.

Готовил себя к тому, что придётся платить полную цену. Королевское проклятие… Я знал его формулу, принципы работы и структуру, знал, на что оно способно.

В прошлой жизни этим заклинанием я сразил Мора у будущей Самарской Луки: сожжение половины жизненной энергии и всего магического резерва, преобразованное в копьё первозданного пламени, способное уничтожить сущность, неуязвимую для любой иной атаки. Тогда я выжил, едва, на последнем издыхании, потому что Мор был ослаблен трёхдневной битвой и голодом.

Королевское проклятие отличается от обычного самопожертвования, как направленный взрыв снаряда от костра, в который бросили порох. Где маги, вроде того безымянного рыцаря Ордена, что погиб во время обороны монастыря, выжимали из себя жизнь спонтанным неуправляемым выбросом, Проклятие позволяло дозировать объём сжигаемой витальной энергии и придать ей чёткую форму, что многократно увеличивает её пробивную мощь. Четверть жизненной силы. Половина. Полное сожжение души, как сделал Аль-Мустафа в древности, после чего от него осталась лишь горящая тень. Против Мора я прошёл посередине, потратив половину жизненной силы, и в результате провёл год в постели, но выжил.

Сейчас же половина не годилась. Несмотря на все мои успехи, Хлад не был ослаблен достаточно. Ранен драконом и Маяком, пострадал от Фимбулвинтера. Раны серьёзные, и они замедлили его. Регенерация пожирала энергию, которую он предпочёл бы потратить на уничтожение города. Всё это я видел и фиксировал, и всё это не меняло главного: Хлад стоял на ногах, его ядро оставалось целым, и через минуту он двинется дальше. Если уже не двинулся…

Противник потрёпан, но не сломлен. Если ударить вполсилы, Королевское проклятие может не убить его. Выживу я, выживет и Хлад, но он пойдёт дальше, а у меня не останется сил даже на второй замах. Если не ударить, через пять минут в госпитале погибнут раненые и медики, через десять — Василиса, Сигурд, рыцари, гвардейцы, через полчаса — весь город. Значит, бить нужно в полную силу. Только так у меня появится шанс избавить мир от Хлада.

Полная сила означала полное сожжение, а полное сожжение означало мою смерть, и в ту секунду, когда я это принял, почти спокойно, мир вокруг сузился до нескольких лиц

Михаил… кулачки, сжатые с выражением крайнего возмущения. Мой сын так и не узнает отца. Ему три месяца, и он не запомнит ни лица, ни голоса человека, который подбрасывал его к потолку, и фотография на каминной полке в Угрюме — это единственное, что от меня останется.

Ярослава, шепчущая: «Вернись целым», а я киваю и знаю, что, мы можем больше не увидеться. Она получит весть, и замрёт на пороге кабинета, потому что ей уже приходилось терять близких, и она пережила это, но «пережить», не значит «привыкнуть». Я знаю, что она справится, потому что сильнее её нет, и щемящее облегчение оседает на языке привкусом полыни.

Угрюм останется без князя. Город, выросший из моей воли и моего упрямства, продолжит стоять, пока люди внутри помнят, зачем он стоит, и Ярослава не даст им забыть, как и Коршунов, и Крылов, и Василиса с Полиной, и Тимур с Зарецким, и десятки других замечательных людей.

Все они справятся без меня. Именно для этого я их и собирал со всех уголков Содружества.

Детройт — не мой город. Эти люди — не мои подданные, и земля эта не моя. Любой разумный князь на моём месте забрал бы своих бойцов, прорвался через армию Бездушных и отступил в сторону Нового Амстердама, где имеется работающий портал в Угрюм. Он оставил бы чужой Бастион умирать, потому что даже три сотни тысяч жизней простолюдинов не стоят жизни одного князя, и ни один советник в здравом уме не осудил бы такой выбор.

Многие никогда не поймут, почему я остался. Ярослава, быть может, поймёт, а может, проклянёт меня за это решение, и будет в своём праве. Остальные скажут: глупость, самонадеянность, мания величия. Пускай говорят. Они все будут правы, каждый по-своему, и все они будут ошибаться в главном: для меня это не безрассудство и не напрасное геройство.

Это то, кем я являюсь. Это то, как меня воспитали.

Конунг, князь, царь… Как Император, некогда объединивший материк, я не различал «своих» и «чужих» людей, потому что есть люди, которым нужна защита, неважно, от выродившихся дворян или Бездушных, и есть те, кто способен её дать. Я могу её дать, а значит, каждый человек на этой земле — это моя ответственность.

« Мы все связаны…»

В войне с Бездушными нет чужих людей. Каждая живая душа имеет право на защиту просто потому, что она живая. Я обещал этим людям, что позабочусь о них, что враг не получит этот Бастион, и четверть миллиона человек поверили мне, потому что я не умею врать так, как умеют политики. Слово моё весит больше любого договора, потому что я скорее сдохну, чем нарушу его, иначе никогда не смогу смотреть себе в глаза.

Что ж. Сейчас и проверим.

Выбора не оставалось. Я тот, кто я есть: старый конунг, вставший между своими людьми и гибелью, и перед лицом абсолютной силы у него в руках — только абсолютная жертва.

Добравшись до Хлада на последнем прыжке, я приземлился на крышу покосившегося склада в сорока метрах от Абсолюта. Тварь медленно разворачивалась к центру города, встряхивая промёрзшей конечностью, из обрубка которой всё ещё сыпалась ледяная крошка, и регенерация уже затягивала культю новой некроплотью. А вот рана на его боку отказывалась заживать…

Времени оставалось ровно на один вдох.

Я начал формировать заклинание.

Жизненная энергия хлынула в формулу Королевского проклятия, и ощущение было такое, словно кто-то распахнул заслонку печи у меня внутри. Тело загорелось, и загорелось по-настоящему: капилляры в глазах полопались, залив мир красной плёнкой по краям, и привычные очертания руин расплылись в багровый туман. Вены на руках засияли и вздулись, проступив под кожей огненными разводами, а кожа между ними побелела, натянулась и стала полупрозрачной, так что я видел, как по сосудам бежит что-то раскалённое, уже не совсем кровь.

Воздух вокруг задрожал и нагрелся до того, что снег в радиусе десяти метров испарился, не оставив даже лужи, а камень мостовой под моими сапогами потрескался и просел, потому что жар шёл не снаружи, а изнутри, из меня. Каждое биение сердца вгоняло в чары новую порцию огня, и сердце стучало так, словно хотело расколоть грудную клетку и вырваться наружу. Над моей головой начало сплетаться копьё из первозданного пламени, и золотисто-белый свет залил руины, резче полуденного солнца, так что Хлад отбросил тень длиной в целый квартал.

Краем глаза я заметил Стефана внизу, на улице. Пожарский бежал, и не к Хладу, а ко мне, а на лице его застыла гримаса, которую я не успел прочитать. Удивился, отметил, отбросил. Сейчас ничто не имело значения, кроме магии, горящей в каждой клетке моего тела.

Перед глазами на долю секунды встали лица, одно за другим, как страницы книги, которую листает ветер. Голос отца, низкий и спокойный: «Всегда стой крепко, сынок. Земля держит того, кто не бежит». Голос матери, тёплый, как летний полдень: « Сильным быть легко. Трудно оставаться человеком, когда ты сильный. Мы все связаны, понимаешь?..». Хильда и Астрид, Синеус и Трувор, и за ними длинная вереница призраков, которую я нёс за плечами столько лет, что они стала частью меня.

Скальд, подгоняемый моей волей, сложил крылья и спикировал к Василисе на другом краю города.

Голицына стояла на перекрёстке, заваливая обломками очередной проход, и повернулась на стук когтей о камень. Ворон сел ей на плечо, и из клюва прозвучал мой голос:

— Передай Ярославе: иного выхода не было.

Василиса замерла. Тёмные глаза расширились, и лицо побелело. Она посмотрела вдаль, туда, где над руинами разгорался золотой свет, и поняла. Геомантка зажала рот ладонью, и по щекам её покатились слёзы, оставляя дорожки на каменной пыли, покрывавшей лицо.

— Прохор, нет! — голос её сорвался, — НЕТ! Есть другой способ, должен быть!..

— Нет, — ответил ворон моим голосом, и в этот раз каждое слово стоило мне усилия, потому что заклинание пожирала меня изнутри. — Передай ей, Василёк, и позаботься о Михаиле.

Небо на востоке посветлело. Первая бледная полоса проступила над горизонтом, и облака, подсвеченные снизу, окрасились розовым. Умирать на рассвете лучше, чем во мраке, и последнее, что увидят мои глаза — свет.

Это была хорошая жизнь.

Это будет хорошая смерть.

Уверен, Всеотец нальёт мне мёда за тем столом, где сидят мои братья.

Копьё света набрало полную мощность. Золотой столб, десять метров в длину, пульсировал и вращался, и от него исходил жар, от которого трескались стены окружающих зданий. Хлад в испуге крутанулся на месте, и в мёртвых провалах его глаз, спрятанных глубоко внутри уродливых тел, я прочёл узнавание. Тварь видела это прежде, и она знала, что будет дальше.

Детройт будет жить!

И в этот момент над головой раздался звук: низкий надсадный гул, разрывающий буран.