Армия Бездушных шла на Детройт по всему периметру одновременно. Не зондирование, не прощупывание слабых участков — полноценный генеральный штурм. В штабном зале работала Живая картография князя Платонова, заклинание, запущенное в прошлые сутки и с тех пор непрерывно питаемое кристаллами Эссенции. Над каменной плитой стола застыл миниатюрный рельеф Бастиона и его окрестностей: стены, башни, кварталы, руины пригородов поднимались из текучего камня с точностью до отдельного здания, а по поверхности ползли металлические фигурки, собранные из мельчайших частиц железа и меди. Серебристые точки защитников рассыпались по периметру стен и внутренним позициям, а навстречу им с четырёх сторон надвигались тёмные скопления, обозначавшие Бездушных. Эта карта позволяла командованию видеть поле целиком, перебрасывать резервы и координировать огонь, и сейчас она показывала то, чего все ждали и боялись. Десятки тысяч Трухляков волнами, сотни Стриг, десятки Жнецов. Хлад бросил всё, что у него осталось после потери части армии. Лишь стаи Летунов в тёмном небе, лишённые прямого контакта с землёй, избежали пристального внимания созданного заклинанием артефакта.

Гаубицы заговорили первыми. Орудийные стволы, спрятанные за внутренним контуром стен, выбросили снаряды в ночное небо, и через пять секунд далеко за периметром полыхнули разрывы. Миномётные батареи подключились с задержкой в полминуты, накрывая навесным огнём дальние подступы, а башенные турели на зубцах стен принялись бить прицельно по подступающим врагам. РСЗО, расположенные на внутренних площадках, дали залп реактивными снарядами веером, и зажигательная начинка расцвела над равниной полудюжиной оранжевых клякс.

Снаряды ещё летели к цели, а Хлад уже ждал именно этого.

Абсолют, отступивший всего на километр от своего логова и державшийся далеко позади своей армии, качнулся на суставчатых конечностях, раскинул три пары рук и выбросил волну холода. Она пронеслась по воздуху невидимой стеной, преломляя лунный свет, наперерез летящим снарядам. Гаубичные болванки взорвались в воздухе, не долетев до цели, осыпав равнину бесполезными осколками. Миномётные мины замерзали на восходящей траектории и безвредно падали вниз, как камни, зарываясь в ледяную корку грунта. Реактивные снаряды РСЗО, разогнавшиеся до скорости, которая в обычных условиях не оставляла Бездушным шансов, влетели в полосу абсолютного нуля и лопнули, едва рассеяв горючую смесь по промёрзшему воздуху.

Из выпущенных снарядов цели достигла примерно шестая часть. Те, что прорвались через заслон холода, рванули среди масс Трухляков, разбрасывая мёрзлую некроплоть десятками тел. Лишённые прикрытия выгоревшего леса, твари несли ощутимые потери на открытом пространстве, и вспышки взрывов вырывали из темноты колонну за колонной: тысячи ковыляющих, бегущих, ползущих силуэтов, от горизонта до горизонта. Ощутимый урон, если смотреть по абсолютным числам, и ничтожный в пропорции.

В этот момент с неба упали Летуны. Сотни тёмных крылатых силуэтов, паривших на такой высоте, что обычные дозорные не различили бы их даже в ясный полдень. Хлад держал их там, терпеливо, как охотник, выпустивший охотничьих соколов, и дождался, пока люди раскроют позиции своей артиллерии. Каждая орудийная вспышка обозначила себя на ночном ландшафте столбом огня и дыма, и Абсолют прочитал эту карту безошибочно.

В уравнении войны с людьми имелась уязвимая переменная. Их оружие извергало пламя и смерть с расстояний, на которых ни одна Стрига не сумела бы достать цель; их стены высоки, рунные контуры барьера горели день и ночь, и каждый подступ обложен минами, засеками и ловушками. Оружие страшно, и в нём заключена сила, способная перемолоть целую армию. Слабое звено — сами люди. Мягкие, уязвимые к холоду, гибнущие от единственного удара когтей. Их оружие нужно заряжать, чистить, наводить вручную. Уничтожь расчёт — и железная труба становится мёртвым грузом.

Летуны сложили крылья и ринулись вниз. Тысячи крылатых тварей самых разных форм и размеров, бывших при жизни различными птицами или даже людьми, с серповидными когтями и зубастыми мордами, падали на город. Стремительные силуэты целились прямо в орудийные площадки, в расчёты гаубиц, в миномётные окопы, в развёрнутые на внутренних дворах установки РСЗО.

Барьер-купол над Бастионом, однако, держался. Летуны врезались в полупрозрачную поверхность, и каждое столкновение отозвалось коротким мерцанием рунных контуров в точке удара. Тысячи тварей бились о купол, как мотыльки о раскалённую лампу, и всё новые подлетали, скребли когтями, сцеплялись цепочками, пытаясь продавить барьер совокупным весом. Снизу зрелище напоминало дождь из чёрных теней, бесконечный и безмозглый, и на каждого часового, задравшего голову, смотрели сотни мёртвых морд, прижавшихся к внутренней стороне барьера, словно лица, расплющенные о стекло.

Если Абсолют рассчитывал, что для экономии энергии барьер охватит город только по периметру стен, оставив верхнюю полусферу открытой, то он просчитался. Генераторы, форсированные неделю назад по приказу Мари-Луиз, держали полный купол, и Летуны не могли проникнуть внутрь. Хладу, впрочем, было плевать.

Абсолют нагнул три головы к земле, и по выжженной равнине прокатился низкий гул, от которого у часовых заложило уши. Три глотки, лишённые голосовых связок, извлекли вибрацию из самого воздуха, и та вибрация обратилась силой. Колоссальный объём влаги поднялся из земли, воздуха и самого озера Эри, вихрем закрутился вокруг Хлада и устремился вверх, в атмосферу, на высоту нескольких километров, где мгновенно застыл.

То, что произошло дальше, четверть миллиона человек запомнили до конца жизни. Зеленоватые и синие волны света переплелись с фиолетовыми прожилками, и безлунный простор вспыхнул, точно кто-то содрал северное сияние с полярного неба и натянул над Детройтом. Ледяные кристаллы в стратосфере преломляли и отражали лунный свет, создавая зрелище чудовищной красоты. Секунду, не больше, горожане внутри стен смотрели на небосклон, поражённые невольным восхищением, а затем вся масса льда обрушилась вниз.

Единый монолит, километры в поперечнике, тысячи тонн застывшей влаги, спрессованной аурой Абсолюта до плотности гранита, рухнул на Детройт сверху. Ни один маготехник и артефактор, проектировавший защитные системы Детройта, не закладывал в них запас прочности против атаки, сопоставимой с магией Грандмагистра. Монолит должен быть продавить купол, как каблук крошит тонкий лёд на луже.

Люди на улицах, у окон своих домов, на крепотсных стенах и у орудий задирали головы, и сердца их пропускали удар, потому что бежать было некуда, и спасения не существовало. Женщина на пороге дома прижала к себе ребёнка и зажмурилась. Солдат на гребне крепостной стены выпустил рукоять пулемёта. Санитар, вышедший покурить на крышу лазарета, замер с незажжённой сигаретой в пальцах.

В этот момент навстречу барьеру и падающему льду метнулся массивный силуэт.

Окаменевший дракон взмыл с площадки возле дома Хранительницы вертикально вверх, и сверхзвуковой хлопок от пятидесятиметрового размаха базальтовых крыльев расколол воздух надвое. Огромное существо буквально выбрасывало всего себя, пытаясь выиграть доли секунды. Снизу зверь казался чёрной крестообразной тенью на фоне зеленовато-синего сияния, стремительной и грозной, а магма, текущая по стыкам каменной шкуры, оставляла за ним оранжевый шлейф, как хвост кометы. На загривке, в углублении между спинными гребнями, вцепившись руками в каменные шипы, сидели двое: князь Платонов, и маршал фон Ланцберг.

Дракон пробил скопление Летунов у поверхности барьера, и крылатые твари прыснули в стороны, точно скворцы от орла. Десяток замешкавшихся оказались расплющены каменными крыльями и полетели вниз, кувыркаясь. Часть Летунов бросилась в погоню, и зубастая стая повисла на хвосте дракона, норовя вцепиться в стыки между базальтовыми пластинами, но зверю сейчас было не до них.

Каменная пасть разомкнулась невообразимо широко, и из горловины хлынул поток магмового дыхания, тягучего и рыжего, окрасившего брюхо ледяного монолита снизу закатным заревом. Поток был широким и мощным, жарким до белизны в ядре, и всё же недостаточным: монолит нависал над городом горой, и драконье пламя на его фоне выглядело свечой, поднесённой к леднику.

Тогда Дитрих вступил в игру. Стиснув зубы от ледяного ветра, бьющего в лицо на скорости под сотню километров в час, маршал Ордена протянул свой дар и вошёл в поток чужого огня, как опытный музыкант вплетает свою партию в играющий оркестр. Пиромант ранга Магистра третьей ступени не мог породить пламя такой мощности самостоятельно, зато имел абсолютную власть над чужим огнём, и именно поэтому фон Ланцберг сидел на загривке дракона, а не стоял на стене с жезлом.

Он поймал поток драконьего дыхания, ощутил его внутреннюю структуру, температурные слои, завихрения, мёртвые зоны, и перекроил каждый. Раздул ядро, уплотнил оболочку, выжал из каждой частицы раскалённого газа и кипящей породы всё тепло, какое те могли отдать. Температурная кривая поползла от оранжевого жара к жёлтому, от жёлтого к белому калению, а потом ещё выше, туда, где раскалённый газ перестаёт быть огнём и, приобретая синеватый оттенок, становится плазмой. Воздух вокруг потока задрожал, и на стенах Детройта люди зажмурились от режущего света.

Ослепительный в своей яркости столб ударил в нижнюю кромку падающего монолита.

На долю секунды мир замер. Зеленовато-синее сияние замерзающей атмосферы, разлитое от горизонта до горизонта, и лазурный клинок пламени, бьющий снизу вверх, встретились. Две стихии столкнулись с такой яростью, что ударная волна горячего воздуха прокатилась по крышам Детройта, сорвав десяток флагов с башен. Небо раскололось пополам: лёд наверху, огонь внизу, а между ними расширяющееся облако перегретого пара. Лёд шипел, испаряясь, трещал, лопался, и грохот стоял такой, словно кто-то ломал хребет мирозданию. Потоки конденсата хлестали по базальтовым крыльям, камень потрескивал от перепада температур, а дракон продолжал лететь вслепую, в молочно-белой мгле, не сворачивая, и огонь из его пасти не гас ни на секунду.

Даже усиленное Дитрихом дыхание не могло расплавить всю массу целиком. Монолит был колоссален, и тепловая энергия, которой хватило бы на то, чтобы обратить в пар целое озеро, здесь успевала проникнуть лишь на два-три метра вглубь. Зато произошло то, на что князь рассчитывал, когда отдавал приказ подниматься: термическое растрескивание.

Когда одна часть тела нагревается быстрее другой, внутри возникает разница в расширении, и если напряжение превышает прочность материала, он лопается. Камни с влагой в порах рвутся от костра. Лёд ведёт себя хуже влажного камня во сто крат: вода при переходе в пар расширяется примерно в тысячу семьсот раз. Внешние слои монолита, прогретые драконьим пламенем, превратились в перегретый пар за доли секунды, и давление газа ударило внутрь, в холодные слои, которым некуда было деваться. Чем крупнее кусок льда, тем страшнее взрыв, потому что внутренние слои не имеют пространства для расширения и разрывают массив изнутри одновременно по всему объёму.

Монолит сдетонировал, как артиллерийский склад, куда угодил зажигательный снаряд. Ударная волна перегретого пара ушла во все стороны, и миллиарды осколков льда, от песчинок до глыб размером с автомобиль, хлынули на Детройт шрапнелью с неба.

Дракон едва успел сложить крылья, и базальтовые плоскости сомкнулись над ездоками, накрыв Прохора и Дитриха каменным щитом. Зверь, перестав парить, рухнул вниз, набирая скорость падения. Осколки ударили в крылья, выбивая куски камня, оставляя трещины и выбоины, и каждый удар отдавался через магическую связь тупой болью в рёбрах Прохора, как если бы били его самого. Крылья устояли, потрескались, покрылись сетью выбоин, но не рассыпались.

А вокруг творился ад. Осколки льда, летевшие со скоростью пушечных ядер, накрыли тысячи Летунов, прижавшихся к поверхности купола. Крылатых тварей перемололо в кашу, и чёрные влажные ошмётки остались кляксами на барьере. Сам он принял удар рассеянной, а не сосредоточенной массы, и каждый отдельный осколок нёс силу в тысячи раз меньшую, чем нёс бы монолит. Рунные контуры по большой части выдержали. Генераторы взвыли от перегрузки, на подземных уровнях что-то заискрило, и техники полезли к рубильникам, отсекая горящий участки от уцелевших.

Каскад ледяных глыб пробил барьер в нескольких местах, и в образовавшиеся дыры хлынули осколки льда и уцелевшие Летуны. Глыба размером с грузовик влетела в жилой квартал и снесла крышу трёхэтажного дома. Осколки помельче осыпали улицы, выбивая окна, круша заборы, впиваясь в стены. Одна ледяная игла длиной в полметра пробила насквозь деревянную будку часового на юго-западном участке города, и солдат внутри погиб мгновенно.

Когда последние ледяные осколки отстучали, с улиц и площадей, донёсся звук, которого никто не ждал посреди штурма: крик тысячи глоток, которых секунду назад сковал животный ужас. Горожане выдохнули разом, издав рёв, в котором мешались облегчение, истерика и злая радость тех, кто секунду назад прощались с жизнью. Женщина осела на пороге дома, прижимая к себе рыдающего ребёнка. Солдат на крепостной стене подобрал рукоять пулемёта, и пальцы его тряслись. Кто-то на стене заорал «Держим!», и клич подхватили, покатили по периметру, и на несколько секунд даже вой ревунов утонул в человеческих голосах.

Летуны, ворвавшиеся в прорехи, немедленно спикировали к ближайшим орудийным площадкам.

Торвальд Эстлунд, поставленный возле установок РСЗО князем Платоновым, оказался готов, когда первый Летун обрушился на расчёт. Норвежец вскинул руки, и воздух вокруг него загустел, пришёл в движение, как вода в водовороте. Аэромант сжал кулаки, и десять Летунов, пикировавших на его людей, влетели в зону локального урагана, где ветер сменил направление четырежды за секунду. Крылья вывернулись, позвоночники переломились, бугристую шкуру выкрутило, как мокрую тряпку, и ошмётки тварей полетели прочь, разбрасывая чёрную жижу по бетону площадки.

Расчёт РСЗО, пригнувшийся было к земле, поднял головы и увидел, как Магистр стоит среди кровавого дождя, лицо неподвижно, ладони разведены. Эстлунд крутанул запястьем, и следующая волна Летунов, числом не менее двух десятков, врезалась в стену спрессованного воздуха и превратилась в мокрое пятно на бетоне.

— Забудьте про небо, — бросил норвежец, в отвращении стряхивая с ладони чёрную жижу. — Займитесь делом.

Ближайшие расчёт бросился к пусковым направляющим, и через полминуты двенадцать реактивных снарядов ушли в ночь, расцветая оранжевыми хвостами, на этот раз под более пологим углом, ниже зоны перехвата Хлада. Три из них достигли скоплений Трухляков и рванули, расшвыривая сотню тварей разом.

В этом время на юге сбылся худший прогноз Бёрка: лёд озера Эри набрал толщину, достаточную для перемещения вражеской армии. Тысячи Бездушных неслись по замёрзшей поверхности к южной стене, ковыляя, подволакивая перебитые конечности, карабкаясь друг по другу, падая и поднимаясь, и лёд трещал, но не ломался под их совокупным весом. Стриги мчались первыми, за ними по вмятинам и бороздам, проложенным в снежной каше, ковыляли Трухляики. В толпе виднелась пара Жнецов. Южная стена, менее других пригодная к обороне, ответила кинжальным огнём.

Башенки били, и светящиеся росчерки маготехнических снарядов расчертили темноту над озером. Каждый попавший разрывал десяток Трухляков в клочья. Гарнизон отстреливался из бойниц, рокотали пулемёты, сливаясь в непрерывный треск. Бездушных было слишком много: волна за волной выкатывались из ночи, и за спинами убитых поднимались новые, переползая через мёрзлые тела, используя павших как ступеньки.

У основания стены некроплоть скопилась в бурлящую массу. Трухляки лезли друг на друга, формируя живую лестницу, слой за слоем, тело за телом, и эта масса карабкалась всё выше. Первые Стриги, взобравшись по этой куче, стали вровень с парапетом и ударили в барьер. Полупрозрачная поверхность замерцала от каждого удара, а бойцы на стене оказались лицом к лицу с тварями, отделённые от смерти тонкой плёнкой магической энергии. Уродливые морды, иногда слепые, распахнутые, с торчащими жвалами, щупальцами, клыками и клювами, прижимались к барьеру, и рядовой с автоматом мог бы коснуться такой твари, просто вытянув руку.

Озеро дрогнуло, и лёд вскрылся разом на сотни метров во все стороны.

Заложенные сапёрами ещё днём фугасы не содержали ни грана магии: обычная взрывчатка, вмурованная в толщу льда в шахматном порядке вокруг стены. Грохот прокатился по озеру, как раскат грома, и поверхность встала дыбом, раскалываясь чёрными трещинами, из которых хлынула ледяная вода. Тысячи Трухляков провалились мгновенно, и вода сомкнулась над ними, бурая от некрожижи. Стриги, карабкавшиеся по стенам, потеряли опору: взрывная волна дошла до основания, живая лестница обрушилась, и твари полетели вниз, в месиво из обломков, воды и корчащихся тел.

Сверху, через барьер, ударили шаманы. Два старика из Совета Двух Огней создали проколы в реальности, и сквозь прорехи хлынули духи грозы и шторма, вызванные из пространства, которое шаманы потаватоми именовали Миром Предков. Молнии обрушились на воду десятками разрядов. Озёрная вода, пресная и ледяная, проводила ток хуже, чем проводило бы море, но растворённые в ней соли и минералы делали своё дело: разряд расходился от точки удара, слабея с расстоянием, и каждая молния накрывала десятки тварей, барахтавшихся в полыньях. Не сотни, как было бы в солёной воде, но десятки за разряд, а разрядов шаманы не жалели. Трухляки дёргались, обугливались и замирали, а Стриги дёргались, когда их панцири трескались от электрического удара. Южный сектор держался.

На востоке Бьёрн Хольгерссон и Лесные Стражи добивали Летунов, проникших через прорехи в барьере. Огромный фитомант, бороду которого ветер трепал как вымпел, стоял на стене, и деревянные копья, выросшие прямо из каменной кладки, прошивали крылатых тварей одно за другим. Стражи стреляли короткими очередями, экономя патроны, и каждый выстрел находил цель. Миномётные батареи восточного сектора начали обстреливать приближающуюся пехоту Бездушных, и мины ложились среди колонн, убивая тварей сотнями. Хлад не разменивался на перехват, когда снарядов летели десятки, а не сотни: Абсолют берёг силы для чего-то иного. Восточный сектор выдерживал давление, хоть оно и нарастало с каждой минутой.

На западе Бездушные шли через руины пригорода, разрушенного в первые сутки осады. Обугленные скелеты зданий, торчащие из мёрзлой грязи, как рёбра мертвеца, замедляли движение тварей, и башенки на стенах били прицельно в узкие проходы между развалинами, превращая каждую улицу в зону смерти. Бронетехника стояла в пока ещё открытых воротах западного сектора, и танки стреляли магоусиленными снарядами по скоплениям, стараясь выцеливать Жнецов и раскидывая тварей на десятки метров от точки попадания.

* * *

Хлад не приближался. Я заметил это через десять минут после начала штурма, когда увидел, что массивная фигура лишь немного сместилась от руин Чёрного Вигвама. Для существа, способного преодолеть это расстояние за считаные минуты, такая неспешность выглядела нарочитой.

Что-то удерживало его там, у кратера, где по-прежнему функционировал портал за Грань. Привязка к порталу? Страх удалиться от источника подкреплений? Или он выжидал, позволяя армии исполнить свою работу, и берёг себя для финального удара? Ответа у меня не было, и я оставил вопрос в голове, как зарубку, вернувшись к тому, что требовало внимания прямо сейчас.

* * *

Море Бездушных затопило подступы к Детройту, и волны некроплоти бились о стены, как прибой о скалы. Живые лестницы росли одна за другой: твари карабкались по телам павших, а павших становилось всё больше по мере того, как защитники стреляли вниз, наращивая слой неподвижных мёртвецов у основания. Парадокс осады: чем больше врагов ты убиваешь, тем выше поднимаются их осадные лестницы и башни.

Барьер держался, но рябил. То тут, то там возникали микро-разрывы, мерцающие прорехи, через которые на стены проникали одиночные Стриги и Трухляки. Защитники уничтожали их, и камень стен покрывался чёрной слизью. Порой бойцы скользили в нём, матерясь и падая, но с этим мало что можно было поделать.

Сигурд Эрикссон, с правой рукой в повязке и секирой Хакона Одноглазого в здоровой левой, рубил Стригу на северо-западном участке. Рыцари Ордена, закованные в Сумеречную сталь, держали самые уязвимые места, работая парами. Гвардейцы Прохора во главе с Федотом стреляли со стен, перезаряжая штуцеры и пулемёты с отточенной быстротой, и каждый выстрел ложился в цель. Бойцы Детройта в тактических экзоскелетах, титановые каркасы которых мерцали кристаллами Эссенции, работали кулаками и встроенными стволами, разрывая хитин и перфорируя некроплоть с механической точностью. Рудные гомункулы Прохора дежурили на парапетах, металлические их пасти перехватывали тварей, которые подбирались снизу, рвали их и сбрасывали обратно.

Боевая химия на основе Реликтов окутывала пространство вокруг стен облаками зеленоватого тумана, и Бездушные, вдыхавшие его, теряли координацию, замедлялись, промахивались мимо собственных целей. Стефан Пожарский дрался вместе с рыцарями, и остеомантия его работала в полную силу: костяные клинки прорастали из предплечий, рёбра уплотнялись до каменной твёрдости, и каждый удар рассекал броню Стриги с треском, который слышался за десять метров. Пожарский получал ранения и продолжал драться, регенерируя на ходу, а солдаты рядом косились на него и быстро отворачивались, не в силах совместить увиденное со здравым смыслом. «Так не бывает » читалось их в глазах.

Три часа непрерывного боя измотали гарнизон до костей. Потери росли, боеприпасы таяли, а барьер рябил всё сильнее, и стены стояли только потому, что защитникам некуда было отступать.

Прохор метался между секторами, как челнок ткацкого станка, побывав на каждом участке стены хотя бы дважды. Дракон, потрёпанный осколками, всё ещё летел, и Платонов использовал его как транспорт, приземляясь там, где Воинская связь показывала сгущение багровых меток. На севере он залатал пролом, вырастив из грунта каменный зуб в три человеческих роста. На западе перемолол больше тысячи Трухляков, карабкавшихся по живой лестнице, одним заклинанием. На востоке, где Летуны прорвались через дыру в барьере и навалились на миномётную батарею, приземлился прямо на площадку и металломантией превратил обломки арматуры в шрапнельное облако, выкосившее крылатых тварей за секунды. Люди на стенах видели дракона в небе и знали, что князь здесь, что он не прячется в штабе, и от этого знания осаждённый город держался крепче, чем от сотни мотивирующих речей. Солдаты, видевшие князя рядом с собой, по колено в чёрной жиже, с клинком в руках стреляли точнее и перезаряжали быстрее, и Прохор рассчитывал на это, потому и лез на передовую.

* * *

Около пяти двадцати утра температура упала ещё на десять градусов, и осаждённые вздрогнули почти одновременно.

Хлад двинулся с места.

Через выжженную равнину, через обугленные пни и ледяную корку сажи, ступал Абсолют. Близился рассвет, и вражеский генерал несомненно хотел завершить этот танец раньше, чем солнце доставит ему малейший дискомфорт.

Чёрный туман клубился вокруг его тела, как мантия, волочащаяся по земле, и земля под его шагами покрывалась белёсым инеем, мгновенно нараставшим в толщину. За ним нёсся свежий резерв: пять Жнецов, суставчатые лапы которых мелькали в предрассветных сумерках, тысячи обычных тварей, все, кого Абсолют берёг для этого момента. Хлад направлялся к западной стене.

По нему стреляли из всего, что оставалось: РСЗО выпустили полный залп, миномёты накрыли подступы, орудия башенок развернулись и ударили прямой наводкой. Аркалиевые снаряды, самые дорогие в арсенале Детройта, полетели к цели.

Абсолюту было плевать. Летуны и Жнецы из его свиты роились вокруг, готовы сберечь господина ценой своих жизней. Ими он готов был жертвовать свободно и не раздумывая. Крылатые твари перехватывали аркалиевые снаряды собственными телами, разлетаясь в клочья, лишь бы не подпустить опасный металл к хозяину. Жнецы принимали на себя обычные снаряды, и хитиновые панцири лопались от прямых попаданий, но каждый павший Жнец сберегал Хладу секунду продвижения. Воля, пославшая их, не знала привязанности, и каждая тварь стоила ровно столько, сколько секунд она выигрывала своему хозяину.

Приблизившись к западной стене на расстояние в триста метров, Хлад остановился. Три торса, сращённых спинами, медленно развернулись, и та голова, спрятанная внутри корпуса, что был обращён к городу, уставилась на линию барьера, проступавшую сквозь камень стены тусклым голубоватым свечением. Тварь выпустила всего один направленный импульс некроэнергии.

Секундой позже барьер лопнул, как мыльный пузырь. Рунные контуры, вплавленные в бетон, питаемые генераторами, латаемые магами год за годом, перегорели каскадом, и волна отключений прокатилась по периметру за долю секунды. Генераторы на подземных уровнях заискрили, зашипели, выбросили снопы искр, и техники отпрянули, закрывая лица руками. Башенки, подключённые к рунным контурам, вспыхнули и погасли одна за другой, как лампочки на сгоревшей гирлянде.

Хлад вошёл в город.