Собеседник:

Андрей Витальевич Павлов

Культуролог, преподаватель Российского государственного гуманитарного университета (Москва)

Беседа состоялась 25 июля 2019 года в Москве

Ю. Д.: Мы беседуем по поводу песни «Долгая счастливая жизнь», которая имеет в виде стихотворного текста датировку 25 января 2003 года. И песня эта, на мой взгляд, уникальная по ряду параметров: об истории ее создания Летов несколько раз высказывался в своих интервью. В ней много отсылок к разного рода претекстам. «Долгая счастливая жизнь», относясь к позднему творчеству Летова, тем не менее, прозвучала на огромном количестве концертов. Пожалуй, в XXI веке не было ни одного выступления группы, где бы «Долгая счастливая жизнь» не звучала. Данный факт интересен уже потому, что публика, как это часто бывает на рок-концертах, ждала старых песен, но вот «Долгую счастливую жизнь» она как-то сразу же восприняла на «ура» и всегда ждала ее исполнений. Летов же с радостью, если слово «радость» применительно к этой песне, ее исполнял. В чем кроется такое отношение к «Долгой счастливой жизни», и авторское, и со стороны аудитории?

А. П.: Я согласен с тем, что эта песня, безусловно, одна из самых узнаваемых и самых любимых поклонниками Летова, причем во всем его творчестве. О причинах этой любви вы точно и убедительно написали в своей книге, которая посвящена летовским формулам. Одна из главных причин – это звучная и запоминающаяся формула в названии песни «Долгая счастливая жизнь», которая связывает, на мой взгляд, это конкретное произведение не только с какими-то претекстами, но и уже с посттекстами. Например, помимо хлебниковского одноименного фильма совсем недавно, в 2017 году, появилась песня «Долгая и несчастливая жизнь» российского музыканта Васи Обломова.

Ю. Д.: И он даже в итоге выпустил альбом с таким названием.

А. П.: Но сама эта формула, мне кажется, связывает летовское творчество, с одной стороны, с каким-то фольклорным пластом русской культуры – это знаменитая формула «жили они долго и счастливо», а с другой стороны, эта формула, через связь с фильмом Шпаликова, в свою очередь, наводит мосты между творчеством Летова и пластом советской культуры, включая всю сегодняшнюю ностальгию по ней. Не случайно песня «Долгая счастливая жизнь» вышла на альбоме, последовавшем сразу за «Звездопадом», который был насквозь пропитан ностальгией. И через эту формулу песня очень удачно встала в ностальгический ряд. Я понимаю, что это довольно спорное утверждение, я поясню его ниже. Но, с другой стороны, и об этом вы тоже пишете в своей книге, творчество Летова очень оксюморонное, амбивалентное. Оно всегда содержит в себе диалектику, некие противоречия и на уровне языка, каких-то конкретных элементов поэтики, и часто на уровне столкновения текста и музыкального ряда. Здесь мы это тоже наблюдаем. Если сначала внимательно вчитаться в текст песни, довольно мрачный и даже жутковатый по своему смыслу, а потом послушать ее как целое, то, действительно, возникает не то чтобы диссонанс, но контраст, безусловно. И в этом смысле песня тоже репрезентирует особенности летовской поэтики, летовского творчества в целом. На мой взгляд, это две основных причины, наверняка есть еще какие-то, но мне в качестве главных видятся именно эти.

Ю. Д.: И вообще характерно для позднего творчества Летова, что мелодический и словесный ряды очень сильно контрастируют друг с другом. Песни, если сравнивать их с более ранними, становятся куда мелодичнее, спокойнее, даже, можно сказать, тише. И исполнение-то уже не шумное, не такое как было раньше, не на расстроенных гитарах в стенах гаража, а вполне подходящее, спокойное, достойное. А текст, если его взять просто в отрыве от музыки, получается куда более жестким, чем это было у раннего Летова. Но когда он поется, это воспринимается как минимум неоднозначно.

А. П.: Если продолжить размышления на эту тему, то можно предположить, что в предыдущих ранних альбомах Летова присутствовала даже не эйфория, а своего рода дионисийское безумие. А в этой песне автор с этим безумием отчасти прощается и на уровне текста, и на уровне музыкального ряда.

Ю. Д.: Сам Летов, когда комментировал эту песню, однозначно характеризовал ее как одну из самых страшных и кошмарных наряду с «Реанимацией». И историю создания он излагал тоже очень своеобразную: настал когда-то момент, что не стало возможности употреблять спиртное, всякие прочие разные атрибуты рок-н-ролльной жизни. Сам он говорит в интервью, что рок-н-ролл без этого невозможен, и вот тогда создалась эта песня, со страшной, как представляется, формулой: «Долгая счастливая жизнь». Когда же сказали про фильм Шпаликова, то Летов искренне удивился. Это видно по тому, как структурирован его ответ на вопрос. Вот цитата. Интервьюер замечает: «Так назывался последний сценарий Шпаликова, после которого он повесился». Здесь интервьюер допускает фактическую ошибку, потому что после этого Шпаликов еще снял фильм по этому сценарию. Собственно, это был единственный фильм, снятый Шпаликовым как режиссером. Но в данном случае важнее реакция Летова: «Вот это да. Ох… Это, может быть, даже… Это же фильм был такой, ну да, конечно! Кузьма говорил в каком-то интервью, что у нас все творчество насквозь кинематографично, – так что это, видимо, из подсознания как-то…» Очень интересен сам подход. Конечно, мы можем сказать, что словосочетание не авторское, не шпаликовское, не летовское, а вполне себе восходящее к народному дискурсу, если допустимо такое словосочетание. Но, тем не менее, в культуре есть прецеденты. Существует фильм, причем фильм не последнего ряда, входящий в определенную когорту советских классических кинокартин, считающихся очень хорошими, очень талантливыми. Кто-то говорит, что это гениальный фильм. И естественно, когда речь заходит о Шпаликове, сразу вспоминают фильм «Долгая счастливая жизнь». Другое дело, что Летов точно так же называет свою песню, вводит это словосочетание в рефрен, ну и сам признается, что делает это подсознательно. Такое вполне возможно. И, конечно, можно сопоставлять фильм с песней, можно сопоставлять песню со сценарием, можно говорить о том, что спустя десять лет, другой не менее знаковый режиссер, Борис Хлебников, называет свой фильм точно так же как шпаликовский и летовский тексты, но в метатексатах нарочито настаивает на том, что он берет название именно из Летова. Хлебников даже хотел поставить песню на титры фильма, но потом просто увидел, что она тогда перетянет на себя все возможные смыслы. Впрочем, сейчас песни Летова начинают активно использоваться в кинематографе. Пример тому недавний хороший фильм «Братство», где песни Летова оказались, как мне кажется, очень к месту. Не менее любопытно обращение к летовскому наследию в сериале «Учителя». Вот Борис Хлебников, как он сам признавался, немножко убоялся этой летовской мощи, летовского авторитета, летовского драйва и поэтому использовал из песни только заглавие-рефрен, введя его в сильную позицию своего фильма. Сама эта формула «долгая счастливая жизнь», если мы над ней не задумываемся, если берем просто какой-нибудь фольклорный старинный пласт, мы говорим, что да, это классно, ведь жили они долго и счастливо, то есть это хорошо, когда долгая и счастливая жизнь. Однако и у Шпаликова, и у Хлебникова эта формула наполняется совершенно другим смыслом. А что же у Летова? Как можно охарактеризовать смысл этой формулы или смыслы в летовском контексте?

А. П.: Раз уж мы заговорили о сопоставлении песни Летова с одноименными кинематографическими текстами, то я бы хотел отметить два момента, не повторяя тот анализ, который вы проделали в книге и с которым я безусловно согласен. На мой взгляд, и у Шпаликова в фильме, и у Хлебникова эта формула, так или иначе, связана с какой-то индивидуальной биографической линией одного или двух героев. Если у Шпаликова это конкретная любовная история, которая разворачивается между двумя людьми, то у Хлебникова более сложная коллизия. Там подключается социальный план. Но скрытый трагизм формулы «долгая счастливая жизнь» возникает как раз из-за ее применения к судьбе главного героя. Если же мы посмотрим на текст Летова в этом ракурсе, то обращает на себя внимание, что у него нет личного местоимения в единственном числе. У него нет первого лица, нет индивида даже в качестве лирического героя. У него лирический герой – «мы»: «Долгая счастливая жизнь каждому из нас». Здесь подчеркивается, что каждому, но какой-то индивидуализации этой формулы не происходит. Напротив, подчеркивается некая ее универсальность.

Ю. Д.: Можно даже, наверное, говорить о каких-то вещах, связанных с тоталитаризмом. Причем с тоталитаризмом не в социальном плане, а скорее в каком-то ментальном. Когда, действительно, наблюдаем отсутствие эксплицированного лирического субъекта в единственном числе, но наличие его во множественном, в очень сложной формуле «каждому из нас». Это что-то типа винтика в механизме. В социалистической системе, как известно, человек был ценен и незаменим в той степени, в какой он являл собой элемент единого большого механизма. Вот так, наверное, и здесь. Но это какой-то ментальный тоталитаризм, который у Летова совершенно не привязан ни к конкретной эпохе, ни к конкретной стране. Скорее он привязан к какому-то личностному мироощущению. Когда художник ощущает себя частью некоего целого и понимает, что в этом целом долгая счастливая жизнь получается совсем не счастливой.

А. П.: Я, безусловно, согласен, что объединяет все эти три текста – и кинематографические, и летовский – некая инверсия этой формулы. То, что долгая и счастливая жизнь оказывается, как минимум, несчастливой. И еще один момент по поводу видеоряда. Я не могу о нем не сказать как культуролог, который в качестве одного из исследовательских сюжетов занимался любительскими видеоклипами на творчество Летова в YouTube. Эта песня тоже там фигурирует в виде одного из самых популярных клипов. Но что интересно, пользователь, который создал и выложил этот клип, берет не какие-то очевидные видеофрагменты из одноименных фильмов, а накладывает на него фрагменты документального советско-британско-американского документального сериала под названием «Великая Отечественная» («The Unknown War») 1978 года. И видеорядом идут кадры боевых хроник, сцены жестокости вермахта и местами, на словах «долгая счастливая жизнь» – лица простых советских людей, которые радуются победе. То есть автор клипа своим визуальным рядом создает еще и дополнительный контраст между куплетами и рефреном. Это такое, с одной стороны, кардинальное перепрочтение, а с другой, если посмотреть на комментарии, там лишь небольшая часть зрителей клипа обращает внимание на то, что этот видеоряд не соответствует изначальному летовскому замыслу и тексту песни. При этом большинство зрителей соглашается с тем, что в эмоциональном плане видеоряд вполне подходит. И я, парадоксальным образом, отчасти склонен с этим согласиться, поскольку это то, о чем как раз говорил режиссер Хлебников – что мощь этой песни за счет ее музыкального ряда перевесила бы весь фильм с его индивидуальными проблемами. Понятно, что Великая Отечественная война – это событие в нашем сегодняшнем восприятии, безусловно, эпическое, и одна из важнейших частей нашей коллективной памяти. Наложение сильной песни и такого мощного события породило определенные смысловые последствия. Как отмечает один из пользователей в комментариях, действительно, видеоряд этого клипа не является отражением текста, но он является квинтэссенцией творчества Летова в целом. И здесь можно вспомнить статью Анатолия Корчинского о важности темы войны в творчестве Летова. И нельзя не признать, что прочтение этой песни в контексте военной темы тоже имеет право на существование как минимум в качестве одной из альтернативных интерпретаций. И в этом смысле формула «долгая счастливая жизнь» приобретает дополнительный смысл.

Ю. Д.: Потрясающе, что создатель клипа увидел это, наверное, не сильно вдумываясь в куплетные части, потому что в куплетах почти однозначно создается негативная картина, несмотря на мягкую спокойную мелодию. Он, прежде всего, взял формулу припева и очень отчетливо применил к событию, которое в нашей культурной истории, быть может, мифологической истории, предполагало, что после него непременно должна наступить долгая счастливая жизнь. Счастливые лица солдат после победы, рядовых граждан, они наполнены твердой верой, что уж теперь все точно будет хорошо. Но мы-то знаем, что обычно свадьбой сюжет не заканчивается, а как раз начинается другой более сложный сюжет, чем был до свадьбы, если уж брать не литературу, а жизнь. Наверное, поэтому такая интерпретация тоже возможна, и она оказывается не просто релевантна летовской концепции, но релевантна концепции, согласно которой долгая счастливая жизнь совсем не счастливая.

А. П.: И здесь, если уместно, я приведу факт из личной биографии. Я начал более-менее серьезно знакомиться с творчеством Летова и вообще представлять себе его масштабы, примерно с 2012 года. Тогда я жил какое-то продолжительное время в Германии и, как многие соотечественники, которые надолго оказались вдали от России, испытывал нечто вроде ностальгии. В моем случае это отчасти выражалось в том, что я слушал русскоязычные песни соответствующего содержания в YouTube и неожиданно для себя наткнулся на целый пласт видеоклипов, в которых Летов предстает как выразитель чрезвычайно патриотических настроений. Как правило, видеорядом к этим песням всегда были некие кадры из славного советского прошлого. У Летова много песен на эту тему, а точнее, много песен, которые пользователи YouTube используют для выражения каких-то патриотических настроений. Например, песня «Родина».

Ю. Д.: Многие видят в ней патриотический гимн, не замечая нарочито негативное исполнение самого слова «родина». Летов поет его так, будто выворачивает наружу свои внутренности.

А. П.: Здесь эта амбивалентность летовская немножко снимается. Но когда я впервые услышал эту песню, я еще не знал про историю ее создания, не знал биографические обстоятельства автора, но это сочетание музыкального ряда и видео показалось мне вполне органичным. В слова я начал вслушиваться несколько позже. И на основе собственного опыта я рискну предположить, что многие пользователи так же воспринимают Летова, прежде всего, на уровне какой-то мелодики, а меньшая часть уже потом приходит к текстам и начинает читать их как поэтические.

Ю. Д.: Этот как раз феномен даже не летовской поэтики, а скажем так, восприятия летовской поэтики. Зачастую слушатель сосредотачивается на каком-то исполнительском сверхтексте. Он слышит голос, он слышит мелодию, он, вероятно, слышит рефрен, потому что рефрен не слышать невозможно, учитывая, сколько раз он повторяется в песне. При этом сами куплетные части для него, до определенного момента, не более чем набор не сильно связанных друг с другом и не сильно наделенных значениями формул. Это, в общем-то, характерно. И мы все не раз сталкивались с точкой зрения, что художественный мир Летова – набор бессвязных формул. Что он состоит из неких заклинаний, а если начнешь в них вдумываться, то ничего не увидишь, потому что там ничего нет. Но при этом существует и другая точка зрения, согласно которой, если начать вдумываться в летовские фразы, то увидишь за ними большие и глубокие смысловые пласты. Именно вторая точка зрения подтверждена многими исследованиями, содержащими аналитические интерпретации текстов песен Летова. Доказывается, что в этих текстах есть глубокий смысл, что это очень связные, очень гармоничные системы, что это настоящая поэзия, Поэзия с большой буквы, русская Поэзия. Поэзия, конечно, нетрадиционная, но и возможна ли традиционная поэзия на рубеже XX и XXI веков?! Конечно, она будет нетрадиционной, это новые поэтические формы, новые художественные формы для воплощения мироощущения отдельно взятого гения. И действительно, Летов в нескольких интервью настаивает: «Это одна из самых мрачных моих песен, если не считать „Реанимации“». Или: «Две самых страшных песни у меня в этом цикле заглавные „Реанимация“ и „Долгая счастливая жизнь“». Это опять он все к тому, что интервьюеры его как-то пытаются вывести на фильм Шпаликова, а он говорит, что нет, что он сам лежал в реанимации, и там было вот такое. Еще одна цитата из Летова по этому поводу, она, как мне кажется, важна в плане комментария, эти слова как бы сводят вместе все эти авторские интерпретации собственного текста, исходя из истории его создания: «Песня сочинена после реанимации. Возникла ситуация, что физически дальше продолжать употреблять алкоголь, наркотики и так далее просто будет уже невозможно, потому что это будет связано просто со смертью конкретно меня, моих друзей и любимых. И я представил, что будет, если этого не будет. И написал одну из самых страшных и кошмарных песен: „Долгая счастливая жизнь, // Это то, когда праздников нет, // Каждый день праздников нет, // Это будет долгая счастливая жизнь!“ Это страшно». Летов старается в своих авторских интерпретациях донести до слушателя, что песня страшная, а слушатель сопротивляется. Мы в принципе уже поняли почему. Потому что, с одной стороны, слушатель не хочет вдумываться в слова, с другой, он слышит приятную мелодию и приятное исполнение, с третьей, он воспринимает постоянно повторяемый, вбиваемый в голову рефрен «долгая счастливая жизнь». Никакой иронии в произнесении этих слов нет. Они пропеваются вполне красиво и мелодично. И если оставить все так, то песня, действительно, о том, что эта жизнь долгая, а главное – счастливая. Но мы же видим, что все не так. Не только в авторской интерпретации, но и в самой песне. И вот поэтому меня как-то даже покоробило, когда Вася Обломов назвал свой альбом «Долгая несчастливая жизнь», словно он попытался противопоставить свою концепцию летовской. Хотя у Летова в словосочетании «долгая счастливая жизнь» скрывается как раз несчастливое бытие. А Вася Обломов этого не понял и назвал «несчастливая». По большому счету, он ничего такого не сделал, кроме того, что до неприличия обнажил летовский прием в своем непонимании этого приема.

А. П.: Но кроме того, мне кажется, Летов в этой песне перешел, как он сам говорит, с какого-то индивидуального уровня на уровень метафизической несудьбы. У него, я опять вернусь к этой мысли, «долгая счастливая жизнь» – это не биографическая коллизия, а универсальная особенность человеческого бытия вообще.

Ю. Д.: И если говорить об этой универсальности, об этой обобщенности, то куплеты очень сильно на нее работают даже своей структурой. Мы уже заметили, что в куплетных частях субъект не эксплицирован. Это распространенныый прием и просто в лирике, да и в поэзии Летова он часто встречается. Но здесь есть еще одна особенность: в песне практически полностью отсутствуют глаголы, идут сплошные номинации. Все куплетные части здесь показательны. Некая лозунговость начала первого куплета:

И начало последнего куплета.

Это напоминает какие-то плакатные слоганы. Но все дальнейшие фразы могут складываться в общую систему характеристики мира и человека в нем. Вот что меня удивляет в этой песне, причем не просто удивляет, а даже пугает, когда начинаешь в это вдумываться. Летов идет здесь, конечно, по своей привычной стезе создания оксюморонов, когда в едином словосочетании встречаются слова с противоположным значением. И более того, он любит сочетать гиперболы и литоты. Для этой песни очень характерный прием. Хотя если мы посмотрим на каждую из этих формул, то мы увидим, что, несмотря на их оксюморонность, несмотря на сочетание гипербол и литот, все равно получается, что все плохо. Казалось бы, оксюморон вообще строится на сочетании, если говорить совсем просто, хорошего и плохого, позитивного и негативного. И у Летова он зачастую так и организован, но почему-то получается в общем знаменателе плохое. Какой-то страшный парадокс Летова. И более того, этот общий знаменатель ведет не к тому, к чему он должен вести согласно интенции. На основе этой интенции мы пришли к выводу: песня должна как-то выводить на уровень вот такого быта. Настала такая обыденность, которая для субъекта страшна, потому что субъект не хочет жить обыденно, жить как все; субъект хочет выделяться, хочет жить так, как хочет. Эта обыденность будет длиться долго, долго, долго. Но получается, что в привычном понимании обыденность – это какие-то серые будни, одно и тоже изо дня в день, скучно, ничего. Праздников нет, вдохновения нет, искушений нет, преступлений нет, ничего нет. Ничего не происходит. Но у Летова эта обыденность наполнена какими-то страхами. По сути дела, в каждой формуле – страх. «Безрыбье в золотой полынье», – вроде бы золотая полынья представляет собой нечто, приносящее счастье и благополучие, но нет, «безрыбье». «Вездесущность мышиной возни», – эта формула сама по себе страшна, потому что «мышиная возня» – это, конечно, литота, это фразеологизм, в переносном значении, и вдруг – «вездесущность»! Вот он тоталитаризм в чистом виде! И дальше так по всем формулам. И эти «злые сумерки бессмертного дня». Ведь сумерки – это смерть дня.

А. П.: Обращает на себя внимание некое противоречие относительно той интенции, о которой Летов говорит в интервью. Если верить этой авторской версии, то песня – про превращение жизни в серые будни, неприглядность которых связана с отказом от наркотиков. Но, по сути, там есть несколько формул, которые выводят это состояние за грань не только будничной повседневности, но и жизни вообще. Те же «злые сумерки бессмертного дня» или «в гробовых отдаленных домах, в непроглядной ледяной тишине». Речь идет о некоем посмертном состоянии, и даже сложно сказать, насколько это метафора.

Ю. Д.: В мотив смерти добавляются и «беспощадные глубины морщин» и «марианские впадины глаз». Получается, что обыденная жизнь – это по большому счету смерть, уход. Вспоминается концепция «искусственного рая» Шарля Бодлера: эстетизировать надо не сам искусственный рай, не соприкосновение с ним, а состояние, в котором оказывается человека после соприкосновения с искусственным раем. Проще говоря, похмелье. Что может быть хуже похмелья? Жизнь и так ужасна, человек из этой ужасной жизни уходит в алкоголь, в наркотики, еще в какие-то нехорошие излишества. Ему там хорошо, он обрел что-то. Но потом надо возвращаться в наш дерьмовый мир обратно. Вот он возвращается и видит, что мир не только лучше не стал, он стал хуже. Почему? Потому что мне плохо. Мне откровенно плохо, я выхожу в состоянии совершенно ужасном для себя, и вот тут-то Бодлер и говорит, что это и есть объект настоящей поэзии. Мы должны сделать это состояние прекрасным. Почему такое восприятие этой песни? Почему восприятие этой песни вдруг оказывается каким-то светлым? Потому что Летов эстетизирует самое страшное, что может быть в человеческой жизни. Он создает страшный мир на вербальном уровне, а потом через мелодию, через исполнение, через нарочитое повторение формулы «долгая счастливая жизнь» этот мир эстетизирует. Делает его прекрасным в плане искусства. Какой-то странный парадокс получается. Если мы смотрим на текст с точки зрения жизни, то она ужасна. Смотрим с точки зрения искусства – искусство прекрасно. Песня прекрасная, несмотря на то, что она об ужасной жизни. И я опять вернусь к этой сложной структуре. Мы практически не видим субъекта, не видим глагола, то есть, по большому счету, нет действия. И тут еще одна особенность: очень необычное время. Что здесь получается со временем?

А. П.: В песне почти нет никаких знаков времени, мы не знаем, когда это все происходит. Хотя встречается слово «отныне», довольно странное по своей семантике. С одной стороны, оно отсылает в будущее, но с другой, помещает субъекта этой песни в той точке, когда что-то уже произошло. «Отныне» – это после некоего момента, который уже случился. Летов действительно написал песню после нахождения в лиминальном состоянии, но она не звучит как проекция в будущее, скорее как продолжение в настоящем травматического опыта, от которого уже невозможно избавиться.

Ю. Д.: Лирика, как известно, обращена к тому мигу, который проживается художником здесь и сейчас. А когда я читаю, он проживается здесь и сейчас мной. Так же и с процессом восприятия песни: миг проживается слушателем в процессе исполнения, и тут даже не важно фонограмма это или концерт. Но слушатель понимает, что его проживание в момент восприятия – это некий этап, после которого или даже в процессе которого наступает «долгая счастливая жизнь». Такая вот, как в интерпретации здесь. Только этот этап – не начало, а конец по большому счету.

А. П.: В русском языке нет такого времени грамматически, но в английском или в романских языках его аналогом было бы present continuous, настоящее длительное. Есть некая точка, и она продолжается. А конца у нее нет.

Ю. Д.: И получается, что настал какой-то рубеж. До него что-то было, мы не знаем, что именно, но понимаем, что после него наступает что-то такое, что характеризуется словосочетанием «долгая счастливая жизнь», но таковым не является. Если мы говорим о времени, если мы смотрим на время в том, что ждет нас – «безрыбье в золотой полынье», «вездесущность мышиной возни», «злые сумерки бессмертного дня», «беспощадные глубины морщин» и так далее. Мы понимаем, что это категории, находящиеся вне времени и вне действия. Это некая данность, которую мы обретаем отныне и существуем только в ней. По большому счету здесь страшная вещь, которую несколькими годами ранее Летов уже пропел: «И времени больше не будет», – в песне «Солнцеворот». Вот здесь, кажется, времени уже не стало. Человек попал в какую-то такую линию жизни, в которой времени нет. А слово «долгая» – это прилагательное со значением времени. Но парадоксальным образом в словосочетании «долгая счастливая жизнь» оно полностью утрачивает свое значение, превращаясь в прилагательное безвременья. «Долгая» – значит без времени, так же как «счастливая» – значит не счастливая.

А. П.: Если вернуться к сюжету о том, что эта песня является не только отражением каких-то биографических обстоятельств жизни Летова, но и накладывается, в том числе, на какие-то исторические обстоятельства, то можно предположить, что ее популярность вызвана также ощущением исторического момента, в котором мы сегодня живем. «Долгая счастливая жизнь» – это не только метафизический, но и такой исторический уровень безвременья, которое мы можем ощущать не только как индивиды, но и как коллективные исторические субъекты.

Ю. Д.: Время, в котором ничего не происходит такого, что может как-то встряхнуть, продвинуть, устроить хоть какой-то прогресс. Не происходит ничего. Есть некие константы, полученные нами как данность, и мы живем в этих константах, сами превращаемся в константы и идем к смерти, потому что все равно дальше идти некуда. Дальше смерти нас вряд ли пустят. Летов очень хорошо почувствовал это, и во всех своих формулах он просто прекрасно передал такое состояние. Но что интересно, в третьем куплете возникает пространство, которое, несмотря на отсутствие глаголов, все-таки наполняется действием. Это конечные стихи третьего куплета: «На семи продувных сквозняках, по болотам, по пустыням, степям, по сугробам, по грязи, по земле». Казалось бы, эти существительные с предлогами не более чем какое-то перечисление, но мы прекрасно понимаем, что здесь, впервые, наверное, за всю песню, возникает движение. И глаголы совсем не обязательны для того, чтобы передать динамику. Мы прекрасно помним интерпретацию «Фета безглагольного» Михаилом Леоновичем Гаспаровым: фетовские стихи, несмотря на отсутствие глаголов, очень динамичны, это стихи, в которых есть какое-то действие, постоянные смены планов, движение субъекта. И это применимо к Летову, к движению «по болотам, по пустыням, степям, по сугробам, по грязи, по земле». Какое значение в том, что под конец куплетной части песни вдруг возникает это движение?

А. П.: Если смотреть на эти конструкции с точки зрения языка, то здесь тоже есть как минимум амбивалентность, поскольку у предлога «по» имеется не только значение движения, а и значение нахождения на одном и том же месте. Например, «семеро по лавкам». Поэтому его повторение здесь можно проинтерпретировать как некую расположенность коллективного субъекта в разных географических локациях, но в статичном состоянии. С другой стороны, если вернуться к движению, то мне кажется, что движение тут получается бесконечное и замкнутое. У него нет какого-то начала, нельзя же считать, что болото – это стартовая точка, а земля – конечная. Здесь такая двойная бесконечность, и движение по кругу. Оно не размыкает эту формулу «долгая счастливая жизнь» от какого-то безвременья к образу будущего, к которому субъект этой песни идет.

Ю. Д.: И ведь все эти локации не сказать, что сильно хороши. Болото, грязь, пустыня уже сами по себе плохи, но и сугробы, и степь не лучше. И земля здесь имеется в виду не как поверхность, а как грязь, которая высохла. Само это движение получается бесцельным, без начала и конца. Оно важно только потому, что это движение по каким-то страшным локациям. И не забудем, что здесь цитата из Высоцкого. У Летова «на семи продувных сквозняках» отсылает к «на семи лихих продувных ветрах» из песни Высоцкого «Что за дом притих…» Так же можно отметить и другие отсылки к Высоцкому – «по камням, по лужам, по росе…» из песни «Бег иноходца», «и в пустынях, в степях и в пампасах…» из «Песенки про мангустов», «животом – по грязи, дышим смрадом болот…» из песни «Мы вращаем Землю». Здесь можно вспомнить еще и о том, что текст песни у Летова датирован 25 января 2003 года, а 25 января – день рождения Высоцкого. И кстати, сегодня мы беседуем в годовщину его смерти. Все оказывается каким-то образом связанным, а случайности неслучайны. Однако нельзя сказать, будто это прямо вот так вот осознанно взятые цитаты, отсылающие к определенным источникам. Нет, конечно. Просто Летов очень чутко ощущает эти формулы. Он чувствует красоту какой-то формулы самой по себе. Ему не важно, что у нее есть какой-то контекст, что за ней может стоять какое-то крупное произведение. Ему не принципиально, что есть шпаликовский фильм. Точно также как во многих других цитатах это отсылки не столько к фильмам, которые они номинируют (допустим, «Они сражались за родину» или «В огне брода нет»), и не к книгам (например, «Сто лет одиночества» или «Невыносимая легкость бытия»). Имеются в виду не эти фильмы и не эти книги, а просто очень красивые названия произведений. Эти названия сами по себе, вне контекста того, что они номинируют, имеют множество замечательных и важных смыслов.

А. П.: Здесь мы опять-таки возвращаемся к проблеме того, насколько эти формулы Летова ограничивают свободу слушателей и тех, кто воспринимает его творчество в интерпретации текстов в целом. Мне кажется, Летов не ограничивает эту свободу на уровне каких-то небольших конструкций. Песни выступают смысловым целым на уровне словесного ряда, музыкального ряда или манеры исполнения. Если речь идет о концерте – еще и на уровне синкретического эмоционального воздействия. Поэтому ставить летовским слушателям в упрек, что они многие песни понимают не так как филологи, не интерпретируют какие-то конструкции и не опознают аллюзии и цитаты не совсем правильный ключ. Может быть, они не считывают индивидуальные смыслы, которые возникают на уровне этих перекличек, но, тем не менее, они воспринимают, если угодно, скрывающиеся за песнями пласты культурных смыслов, и сами участвуют в процессе этого смыслопроизводства. Это обнажает то, как циркулируют смыслы в культуре или массовой культуре. Это столь же легитимный процесс, как и индивидуальные академические интерпретации.

Ю. Д.: Мы посмотрели на текст, увидели, что этот текст передает достаточно пессимистичное авторское мироощущение, но после прослушивания песни, да даже после прочтения текста не возникает желания, грубо говоря, пойти и повеситься. Не возникает желания больше никогда эту песню не слушать, не возникает желания сказать, что это ужасно и вообще недостойно того, чтобы мы это слушали. Наоборот, мы получаем от этой песни невероятное эстетическое наслаждение, потому что она гениальная. Как произведение искусства она прекрасна. И слушатель ощущает эту прекрасность, и он хочет передать тот высший пик своего наслаждения через то, какая это песня хорошая.

А. П.: С другой стороны, есть, действительно, произведения, которые устроены таким образом, чтобы вызвать у слушателя то состояние, которое они описывают. Например, депрессию. А здесь, что интересно, возникает другой эффект. Вроде бы песня про метафизическую безнадежность, а на уровне восприятия эффект обратный.

Ю. Д.: И это характерно для Летова. То, что вроде бы текст достаточно депрессивный, а воспринимают его как позитивный. И это, на мой взгляд, еще один признак не просто уникальности автора, а признак его гениальности. Он создает такие песни, которые способны многогранно воздействовать на слушателя. И в этой связи «Долгая счастливая жизнь» – едва ли не вершина его позднего творчества.

А. П.: И здесь мы возвращаемся к началу разговора, когда мы задумались о причинах любви поклонников именно к этой песне, о ее многочисленных исполнениях на концертах.

Ю. Д.: И мы пришли к выводу, что она, действительно, уникальна. Ее уникальность как раз в такой многоплановости, многогранности, в ее способности воздействовать на слушателя, а в виде текста – на читателя. Причем воздействовать как минимум нетривиально.

А. П.: Воздействовать таким контрастным, противоречивым, диалектическим образом.