Комната Юнгзе Чжана в Шанхае представляла собой удивительный гибрид центра управления полётами, минералогического музея и студенческого общежития в ночь перед экзаменом. Если на катамаране «Кон-Тики Второй» царил спартанский минимализм, то здесь каждый квадратный сантиметр пространства был наполнен смыслом, памятью и функцией. Шесть мониторов, образующих полукруг, показывали разную информацию: на центральном – реальное положение катамарана в Атлантике с наложенной спутниковой картой волнений; слева – данные с китайских метеоспутников серии «Фэнъюнь»; справа – открытый чат с командой, где Паоло только что отправил гифку с танцующей тарелкой спагетти.

Но главным обитателем этой комнаты, её душой была не техника. На специальных полках, аккуратно разложенная на бархатных подушечках, лежала его страсть – коллекция уральских самоцветов. Тёмно-зелёный малахит с концентрическими узорами, напоминающими срезы древних деревьев; сине-голубая бирюза цвета карибских лагун; переливчатый авантюрин, в глубине которого будто горели золотые искры; густо-фиолетовый чароит с причудливыми прожилками. Рядом на столе лежал рукописный томик сказов Бажова на китайском – его собственный перевод, над которым хозяин комнаты работал уже два года, пытаясь передать не только смысл, но и ту особую уральскую магию, что блистала в каждом слове, словно переливы самоцветов.

Юнгзе представил друзей. Сейчас они в открытом океане. Он откинулся на спинку кресла, и его всегда улыбчивое, полноватое лицо на мгновение омрачилось тенью усталости. Он провёл рукой по лицу, словно смахнув невидимые брызги волны. «Жаль, что я не с ними!» Его взгляд упал на скромную фотографию в простой деревянной рамке. Снимок был сделан десять лет назад: он, щекастый мальчик в очках, и его отец, Чжан Вэй, на фоне строгого здания Китайского национального космического управления. Отец смотрел в камеру с привычной суровостью, его рука лежала на плече сына, но взгляд был устремлён куда-то поверх головы фотографа – будто он уже видел очертания следующей лунной станции.

Матери на фотографиях в доме не было. Ким Ён, его мать-кореянка, ушла из их жизни, когда Юнгзе было пять. Он помнил смутно: запах её духов с нотками жасмина, тёплые руки, укладывающие его спать, и затем – пустота. Глухая, всепоглощающая пустота в огромной квартире, которую не могли заполнить ни няни, ни дорогие игрушки. Именно тогда он начал коллекционировать камни – вечные, молчаливые, неизменные. В их холодной тверди была какая-то странная утешительная стабильность.

Чжан Вэй был не самым простым отцом. Он был одним из «железных маршалов» китайской космической программы. Именно под его руководством миссия «Чанъэ-4» совершила первую в истории мягкую посадку на обратной стороне Луны, а «Чанъэ-5» блестяще доставила на Землю почти два килограмма лунного грунта. Юнгзе рос на статьях о подвигах отца, но сам Чжан Вэй был для него далёким титаном, чьи редкие визиты домой напоминали короткие рабочие совещания.

Всё изменилось три месяца назад. Прямо в Центре управления полётами в Пекине, во время критической фазы стыковки нового модуля с орбитальной станцией «Тяньгун», у Чжан Вэя случился обширный инфаркт. Не стресс, не переутомление – его сердце, десятилетиями отдававшее все ресурсы космосу, просто исчерпало свой лимит. Врачи говорили, что выжил он только благодаря феноменальной силе воли.

Сейчас Юнгзе поднялся с кресла и на цыпочках вышел из своей комнаты. В просторной, аскетично обставленной гостиной, на дорогом ортопедическом диване, полулежал его отец. Лицо его, обычно напоминающее высеченное из гранита изваяние, было серым и уставшим. На его запястье был надет современный кардиомонитор, синхронизированный с приложением на телефоне Юнгзе.

– Ба-ба, – ласково обратился Юнгзе, используя детское обращение, которое раздражало отца. – Пора на нашу ежедневную миссию. Врач сказал – обязательно.

Чжан Вэй тяжело вздохнул, глядя в панорамное окно на небоскрёбы Пудуна.

– У меня телеметрия с «Тяньчжоу»… Мне нужно проверить…

– «Тяньчжоу» долетит и без тебя, – мягко, но неумолимо парировал Юнгзе. – А твоё сердце – нет. Оно требует перезагрузки. Как компьютер перед важным запуском.

Это был их новый, выстраданный ритуал. Юнгзе, всегда считавшийся в семье мягкотелым мечтателем, неожиданно для всех проявил стальную волю. Он изучил десятки медицинских статей, скачал специализированное приложение для кардиореабилитации, составил цветную таблицу приёма лекарств и строгий график дня. Каждое утро – лёгкая гимнастика. В 16:00 – обязательная прогулка в парк. В 19:00 – ужин с минимальным содержанием соли. В 22:00 – отбой. Он обращался с отцом так, как тот когда-то вёл себя с ним – требовательно, без сантиментов, но с глубочайшей, тщательно скрываемой заботой.

– Ты стал слишком самоуверенным, – ворчал Чжан Вэй, позволяя сыну накинуть на свои некогда мощные, а теперь осунувшиеся плечи лёгкую куртку.

– Я не самоуверенный, – улыбнулся Юнгзе, поправляя очки. – Я просто твой главный инженер по жизнеобеспечению. И сейчас твоя миссия – выздороветь. Как когда-то миссией «Чанъэ» было долететь до Луны.

Они медленно шли по аллее парка. Чжан Вэй молчал, погружённый в свои мысли, а Юнгзе без умолку болтал, пытаясь заполнить ту тишину, что всегда висела между ними как невидимая стена.

– Представляешь, Паоло сегодня устроил соревнование по ловле кальмаров и чуть не плюхнулся за борт с голым задом! – смеялся он, а его собственное сердце сжималось от беспокойства за друзей. – Его спас Иштван, схватив за штаны. Правда, они немножко лопнули. А Таня, наша северная волшебница, поймала огромную дорадо. Самира тут же назвала её «рыбкой Клеопатры» и потребовала приготовить с какими-то античными специями. Они сейчас где-то между Ибицой и Картахеной. Я отслеживаю для них один интересный атмосферный фронт – капризный, как принцесса… Ладно. Как-нибудь потом об этом.

– Ты тратишь своё время и мой доступ к спутникам на детские игры, – отрезал отец, но без привычной резкости. В его голосе слышалась лишь глубокая, копившаяся годами усталость.

– Это не игры, ба-ба, – возразил Юнгзе. – Это наука. И дружба. Ты же всегда говорил, что самые сложные проекты – это всегда работа команды. Вот и я – часть команды. Только дистанционная, аналитическая!

Он вспомнил, как чуть больше года назад, в языковом лагере на Кипре, он и Анна Мари были изгоями. Его английский был чудовищным. Он мог с лёгкостью обсуждать дифференциальные уравнения в частных производных или принципы работы лидаров, но не мог заказать в кафетерии сэндвич, чтобы его поняли. Анна Мари была немногим лучше, прячась за своими массивными очками в роговой оправе и книгами Жак-Ива Кусто.

Их спасителем стал Паоло. С итальянской непосредственностью он подошёл к их столику, улыбнулся своей солнечной улыбкой и заявил: «Вы оба говорите на английском, как мой кот на сицилийском диалекте. Это нельзя исправить, это можно только пережить! Давайте будем страдать вместе!» Он усадил их втроём и заставил играть в простейшие игры, объясняя правила с помощью отчаянной пантомимы, рисунков на салфетках и щедро приправляя уроки итальянскими ругательствами, которые почему-то запоминались лучше всего. Смех стал их универсальным языком. Юнгзе помнил, как однажды вечером, после очередного провального теста, они сидели втроём на пустынном пляже, и Анна Мари, глядя на разгорающиеся в небе звёзды, вдруг чисто, почти без акцента, процитировала сложный пассаж из технического мануала к глубоководному аппарату «Ныряющее блюдце». Юнгзе посмотрел на неё – на эту хрупкую, невероятно умную девочку с вечно серьёзным лицом и смешной мартышкой на плече – и почувствовал, как в его груди что-то ёкнуло. Тёплое, тревожное, новое. И ему показалось – или это не показалось? – что и она смотрела на него в тот момент не как на товарища по несчастью, а с каким-то другим, более мягким и заинтересованным выражением…

Вернувшись с прогулки, Юнгзе усадил отца в кресло, вручил ему таблетки и стакан тёплой воды, а сам вернулся к своим мониторам. Он активировал платную подписку, которую его отец использовал для служебных нужд – премиальный доступ к данным китайских метеоспутников «Фэнъюнь» с их радарами с синтезированной апертурой, способными заглянуть в саму душу океана. Его пальцы заскользили по клавиатуре, вызывая на экран потоки данных. Он сравнивал европейские и американские прогностические модели со своими расчётами, искал те самые «зоны сингулярности» в полях давления и волнения, где из спокойной глади мог родиться тот самый монстр – блуждающая волна-убийца.

В чате высветилось новое сообщение. От Анны Мари.

«Юнгзе, привет. Как чувствует себя твой отец? Лилу передаёт тебе привет – она украла и сгрызла красный карандаш Бьорна. Наш норвежец в ярости, но пытается это скрыть».

Он рассмеялся, и его лицо снова озарилось счастливой улыбкой. Она никогда не забывала спросить его о здоровье отца.

«Спасибо, Анна. С папой сегодня значительный прогресс – он прошёл полтора километра и только один раз вспомнил про лунный грунт. А вы будьте осторожнее. Вижу небольшое усиление ветра на вашем курсе. Пока ничего критичного, но мой скатограф показывает интересную рябь в двухстах милях к северо-западу. Похоже на зародыш чего-то большого. Я слежу. И… передай Лилу, что она молодец».

«Мы знаем. Спасибо, что ты с нами, Юнгзе. По-настоящему».

Эти простые слова значили для него больше, чем любые данные со спутников. Он был с ними. Не физически, но его разум, его забота, его способности были там, на этом крошечном катамаране, покоряющем бескрайнюю Атлантику. Он был их глазами в космосе, их часовым в океане информации, их невидимым штурманом.

Юнгзе взял с полки кусок уральского малахита, подаренный ему в свое время по почте. Сашура раздобыл его у знакомого геолога. Камень был прохладным и удивительно гладким. Его давняя мечта – когда-нибудь побывать на Урале, пройти по следам Данилы-мастера, увидеть те горы, где рождались эти каменные цветы. Может быть, когда отец окончательно поправится… Может быть, если пригласить с собой Анну Мари…

Он снова посмотрел на мониторы. Его друзья были там, в огромном, непредсказуемом океане. А он был здесь, в своей комнате в Шанхае, прикованный долгом и сыновней любовью к отцу. Но в этот момент он не чувствовал себя в заточении. Он видел себя на командном мостике самого важного корабля в своей жизни. Он вёл их сквозь штормы и штили. И это знание наполняло его тихой, спокойной гордостью и счастьем, которое было куда ценнее любого лунного грунта.