Вечер в доме Паркеров всегда был временем, когда сквозь тонкие стены дуплекса доносилась какофония жизни, столь отличная от благоговейной тишины у Пирсов. Но в тот вечер за их ужином царила не привычная перепалка, а тягостное, гнетущее молчание. Уолли сидел, уставившись в тарелку с тушёной бараниной, которую его мать, Миранда, пыталась оживить с помощью обильного количества перца и специй.

– Ну что ты такой бука, сынок? – не выдержала, наконец, миссис Паркер, откладывая вилку. – Словно на похоронах побывал. Уж не влюбился ли ты, наконец? Хотя, глядя на твою физиономию, в это как-то не верится.

– Оставь его, Миранда, – проворчал мистер Джинджер Паркер, разламывая хлеб. – Парень взрослый. Может, у него свои заботы. Мотор там, этот… или ещё что.

– Какие у него заботы? – всплеснула руками миссис Паркер. – Целый день возится с этой железной коляской, а вечером ходит, как привидение! Может, это всё из-за соседского мальчишки? Я видела, они сегодня вечером о чём-то шептались у палисадника. Уж не втянул ли он тебя в какие-нибудь свои учёные дурости?

Пока Джинджер и Миранда Паркеры препирались за ужином, Арчибальд, не обращая внимания на крики, устроился на коленях у Уолли. Это была редкая честь. Тяжёлый, тёплый комок шерсти на его коленях был единственным существом, которое, казалось, понимало его смятение в тот вечер.

Уолли молча ковырял вилкой в мясе. Признание деда лежало у него в кармане, обжигая кожу, как раскалённый уголь. Он слышал голоса родителей, но слова доносились до него, словно сквозь толстое стекло. Он смотрел на отца, добродушного и практичного пекаря, навечно пропахшего ванилью, и на мать, эмоциональную и прямолинейную парикмахершу, и думал о том, что они, вероятно, сгорели бы со стыда, узнав правду о деде.

– …И вечно эти Пирсы с их высокомерными манерами! – продолжала между тем Миранда, найдя новую цель для своего раздражения. – Их мальчишка, поди, тоже нос воротит от нашего Уолли! Думает, он лучше, потому что латынь всякую зубрит! Чистюля этакий!

– Молчи, Миранда, – с неожиданной резкостью оборвал её Джинджер. Его обычно добродушное лицо стало суровым. – Нечего на людей кидаться. Отец его, Ричард, ещё при старике Германе совал свой нос в наши дела… Вечно что-то высматривал, по дому бродил. Словно что-то искал. Странный тип. Инженер одним словом.

Уолли поднял голову. Фраза отца «словно что-то искал» прозвучала для него зловещим эхом. Значит, старик Пирс действительно что-то подозревал! Может, он тоже нашёл какие-то следы? Может, эта многолетняя холодность между семьями была не просто соседским снобизмом, а имела под собой почву?

– Что… что он искал? – хрипло спросил Уолли.

Джинджер пожал плечами, доедая баранину.

– А кто его знает. Инженер он и есть инженер, Ричард этот. Ему везде какие-то расчёты чудятся. Говорил что-то про «необычную конструкцию» и «пустоты в стене». Бред, по-моему. Дом как дом. Старый, но крепкий.

«Пустоты в стене». Эти слова отозвались в сознании Уолли оглушительным грохотом. Вспомнился чертёж, который Фердинанд упоминал. Вспомнилась «ниша». Внезапно все пазлы сложились в единую, пугающую картину. Его дед не просто украл драгоценности. Он спрятал их. Возможно, здесь, в этом самом доме. И отец Фердинанда, со своим инженерным складом ума, возможно, догадывался об этом. Он же мог докопаться и узнать из старых газет всю эту мутную историю о том, что Герман служил в поместье, из которого пропали большие ценности. Да, этот мистер Пирс явно не промах…

Жадность, та самая жадность, что когда-то погубила Германа Паркера, шевельнулась и в сердце его внука. Мысль о том, чтобы поделиться открытием с родителями, мгновенно показалась ему абсурдной. Они, с их мелкими заботами о хлебе насущном, не поймут. Они испугаются. Захотят всё отдать в полицию или, что ещё хуже, вернуть законным наследникам. Нет. Он должен действовать один. Он, Уолтер Паркер, станет тем, кто найдёт сокровища и разомкнет этот порочный круг бедности и унижений.

– Я… я не голоден, – пробормотал он, отодвигая тарелку.

– Вот видишь! – воскликнула миссис Паркер. – Совсем расклеился! Уж не заболел ли ты?

– Нет, мама. Просто… устал сегодня. Пойду, прилягу.

Он поднялся из-за стола и побрёл к своей комнате, оставив родителей в недоумении. В кармане его брюк лежало не только признание деда, но и завещание, в котором упоминался некий конверт, хранящийся у нотариуса. Конверт с «важным и очень дорогим содержимым».

Лёжа на кровати и глядя в потолок, Уолли принимал решение. Завтра он пойдёт к нотариусу. Один. Он посмотрит, что там. А уж потом… потом он решит, что делать дальше. Мысль о том, что он, неуклюжий, вечно облаянный родителями и школьными учителям Уолли, может стать богачом, согревала его куда сильнее, чем любое одеяло. Гроза, собиравшаяся над дуплексом, была не только в его душе. Она была в самом воздухе, пахнущем старыми тайнами и новой, ещё до конца не осознанной алчностью.