Дорога из лесной заимки в Ораниенбаум заняла немногим более часа. Солдат-преображенец, не проронивший за весь путь ни слова, вёл лошадь рысью по укатанному Петергофскому тракту. Денис, сидя на крупе, молча вглядывался в мелькающие заснеженные поля, редкие перелески и покосившиеся деревеньки. В голове стучало одно: царь прочёл. Значит, Орлов выполнил долг. А теперь его, Дениса, вызывают – но куда? Не в Зимний дворец, не в Летний сад, а в Ораниенбаум – загородную резиденцию, подаренную Петром когда-то своему ближайшему сподвижнику, светлейшему князю Меншикову.
Когда впереди, за просекой, показались строгие очертания большого каменного дворца на возвышенности, сердце у Дениса сжалось. Дворец, даже зимой поражавший своими размерами, стоял, обращённый длинным, в две сотни с лишним метров, фасадом к замёрзшему Финскому заливу. От него вниз, к воде, спускался Нижний сад с чёткой регулярной планировкой – теперь лишь угадывавшийся под сугробами. Место было одновременно и величественным, и пустынным. Зимой во дворце жизнь замерла. Идеальное место для встречи, которую никто не должен видеть.
Но солдат повёл его не ко дворцу, а в сторону, к берегу залива, где среди голых деревьев виднелись крыши низких строений и слышался знакомый Денису стук топоров, скрежет пил и густой запах сосновой смолы. Это был Галерный двор – верфь, где строили и ремонтировали небольшие гребные суда. Здесь, среди обыденной рабочей суеты, император чувствовал себя как дома.
Именно здесь, у стапеля, где заложен киль новой шестнадцатибаночной галеры, его и ждали. Рядом с чертёжным столом, заваленным испещрёнными цифрами и пометками листами, стоял сам Пётр. Он был без парика, в простом зелёном кафтане старого покроя, запачканном смолой и стружкой, в теплой накидке и в огромных, грубых башмаках. Его мощная фигура, чуть согнувшись, вникала в объяснения сухощавого голландца-мастера, что-то горячо доказывавшего, водя пальцем по чертежу. Царь слушал, хмуря густые брови, изредка вставляя вопросы на ломаном голландском.
Дениса подвели и оставили в нескольких шагах. Он замер, не смея нарушить это рабочее сосредоточение. Только сейчас, вблизи, он разглядел лицо императора с жёсткими морщинами вокруг рта и глаз. Это было лицо человека, несущего на своих плечах неподъёмную тяжесть целой страны, вечно спешащего, вечно недовольного и вечно стремящегося вперёд.
Пётр кивнул мастеру, что-то коротко бросил, и голландец, кланяясь, отошёл к рабочим. Только тогда царь медленно повернулся. Его знаменитый пронзительный взгляд, живой и невероятно цепкий, упал на Дениса. В этих глазах не было ни гнева, ни одобрения – лишь холодное, оценивающее внимание.
– Ну, калмык, – раздался хрипловатый, привыкший командовать голос. – Дожил. И не сгинул покуда, как крыса. Орлов твои бумаги передал. Я прочёл. И кубок… впечатлил.
Он сделал паузу. Воздух вокруг был наполнен здоровым запахом свежего дерева и смолы – запахом созидания. Это так не вязалось с ядовитой сутью того дела, о котором предстояло говорить.
– Объясни коротко. Без виляний. Этот порошок сам скоблил с этого кубка?
– Так точно, Ваше Величество, – чётко ответил Денис, глядя в чуть заиндевевший ворот царского кафтана. – Соскоблен мною с внутренней стороны этого самого кубка «Дар Феникса». Испытал на животном. Смерть наступает в течение нескольких часов. Яд сильнейший.
– И ты утверждаешь, что князь Алексей Голицын, потомок Гедимина, собирался поднести мне сей кубок с вином на открытии Кунсткамеры?
– Утверждаю, Ваше Величество. Кубок был приготовлен английским алхимиком Робертом Фламандом по заказу князя. Светлейший князь Меншиков в курсе дела, но устранился, потребовав от меня добыть улику с поличным. Я добыл. Кубок у вас, государь.
Пётр слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Он взял со стола тяжёлый медный циркуль и вертел его в своих огромных, грубых руках.
– Сей кубок уже у людей князя. Был ими найден в тайнике той землянки, откуда ты жену с дитём забирал. – Невесело усмехнулся Пётр. – Мои служивые умеют работать.
– Значит, князь будет изобличен, государь? – Просиял Калмыков.
– Доказательства есть, – наконец произнёс он, откладывая циркуль. – Вещь есть. Показания твои есть. И показания приказчика того, Степана, уже есть. Артамонов его привёз. Но всё это – кубок, бумаги и слова. Его слово против твоего. На суде, в Сенате, он сметёт тебя как щепку. А Меншиков… – Петр презрительно хмыкнул. – Меншиков скажет, что ничего не знал. Что ты действовал самовольно. И многие ему поверят.
Денис молчал. Он знал, что царь прав. Вся его правда была хрупкой перед мощью имени, рода, связей.
– Так что же прикажете, Государь? – тихо спросил он.
Пётр пристально посмотрел на него, и в его глазах вспыхнул огонь, что горел при взятии Нотебурга или на верфях Адмиралтейства – огонь азарта, риска и железной воли.
– Приказываю тебе доказать свою правоту не в бумагах, а в деле. Публично. Перед всем светом. Смелости выступить с обвинением перед лицом всего двора хватит?
Денис почувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё, чего он хотел, – это тайно передать улики и исчезнуть. А царь предлагал ему выйти на арену, где противником будет один из первых людей империи.
– Я… готов, Ваше Величество. Но как?
– Мы дадим ему ещё один шанс поднести мне этот кубок, – сказал Пётр, и его губы искривились в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты. – Я назначу новую церемонию. Не в Кунсткамере, а здесь, в Ораниенбауме. Скажу, что желаю рассмотреть сию диковинку в более спокойной обстановке. Голицын не сможет отказаться. Он привезёт сюда тот самый кубок. Не зря же столько возился с ним. А ты…
Он шагнул ближе, и Денис ощутил исходящие от царя жар и недюжинную физическую силу.
– Ты будешь там. В форме. Как лейтенант Калмыков, вернувшийся из служебной поездки, но скрытно до поры до времени. И в момент, когда он будет протягивать мне чашу, ты сделаешь шаг вперёд и громко, на весь зал, объявишь его предателем и отравителем. Предъявишь все свои доказательства. Вызовешь на очную ставку свидетеля. Потребуешь немедленного осмотра кубка. Сделаешь так, чтобы отступить было некуда. Ни ему. Ни тебе.
– Это верно, Ваше Величество, – не удержался Денис. – Но его слово против моего…
– Не против, – резко перебил Пётр. – Вместе. На твоей стороне будет сам отравленный кубок. И моё слово. Но лишь в том случае, если ты будешь твёрд как сталь и точен как часы. Если дрогнешь, запнёшься, поколеблешься – я отрекусь от тебя. Сочту за клеветника. И твоя голова полетит первой. За оскорбление князя и всего древнего рода его, а также за срыв торжества. Понял?
В его голосе звучала не жестокость, а холодная, беспристрастная логика полководца, бросающего в прорыв лучший, но расходный отряд. Денис стоял, чувствуя, как волна холода пробирается сквозь его кафтан. Царь предлагал ему стать не просто обвинителем, а разменной монетой в большой политической игре. Выиграет ли Пётр, сокрушив Голицына, даже если его, Дениса, раздавят?
– А если он откажется привезти кубок? Заподозрит ловушку? – спросил он.
– Тогда он сам себя обличит, – пожал плечами Пётр. – Но он не откажется. Гордыня не позволит. Он уверен в своей правоте и в своей безнаказанности. Такие, как он, всегда идут до конца. Ну что, калмык, всё понял? Сдюжишь?
Денис закрыл глаза на мгновение. Перед ним промелькнули лица: Дуняша с Алёшей в тёмной избе, Пашка, которого тащат по льду окровавленного, старая собака, бьющаяся в судорогах.
– Берусь за дело, Ваше Величество!
– Хорошо, – кивнул Пётр, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения. – Капитан Артамонов обеспечит тебе безопасность до дня церемонии. Получишь у него всё необходимое. Готовь речь, вспоминай каждую деталь. Осечка – и конец. Не подведи!
Он повернулся к чертежу, явно давая понять, что аудиенция завершена. Денис, пошатываясь, поклонился и пошёл прочь, сопровождаемый тем же безмолвным солдатом. Воздух Галерного двора, ещё недавно пахнувший свободой и делом, теперь казался ему тяжёлым и зловещим.
Он шёл, не видя дороги, обдумывая чудовищную игру, в которую его втянули. Он был больше не охотником и не шпионом. Он был оружием, которое царь намеревался выпустить на врага. Оружием, которое могло сломаться при первом же ударе. Но иного пути не было. Теперь ему предстояло не просто выжить, а победить. Или погибнуть с честью.