Дорога назад, под конвоем двух преображенцев во главе с капитаном Артамоновым, была столь же безмолвной, сколь и путь на встречу с царём. Только теперь Денис вез не пустоту отчаяния в груди, а тяжёлый, холодный ком осознания. Жизнь его висела на волоске, и держался этот волосок не на милости монарха, а на его, Дениса, собственной твёрдости. Ошибки не прощались. Малодушие каралось смертью. Эта мысль, чёткая и неумолимая, как удар топора, вытеснила, наконец, последние остатки смятения.

В пути напряжение спало и сопровождавшие их Игнат и Михей, солдаты Преображенского полка, тихо переговаривались, добродушно поглядывая на Калмыкова. Ему сообщили, что с женой и сыном всё в порядке. Они ждут его в новом месте. Через два часа они прибыли. Небольшой, но крепкий охотничий дом, стоял в глубине лесной чащи на одном из островков Невской дельты. Подъехать к нему можно было только по узкой, занесённой снегом просеке, а с трёх сторон дом был окружён непроходимым, хлюпающим даже в мороз болотом. Идеальная тюрьма и идеальное убежище.

Дуняша, услышав скрип полозьев, выскочила на крыльцо, закутанная в большой платок, с испуганно блестевшими глазами. Увидев Дениса живым и невредимым, она судорожно вздохнула, и плечи её обмякли. Но тут же взгляд её скользнул по лицам солдат, и она насторожилась.

– Всё в порядке, – тихо сказал Денис, слезая с лошади и беря её за локоть. – Мы под защитой. Пока во всяком случае.

– По приказу его величества. Охраняем вас до дня церемонии. В доме всё есть. Живите. Но покидать пределы острова нельзя. Провизию привезём. Если что-то нужно для подготовки, говорите. – Кратко сообщил капитан Артамонов.

Он отдал несколько отрывистых приказов солдатам, те разошлись занять посты по периметру. Сам Артамонов остался в сенях, демонстративно дав семье уединиться.

В горнице пахло хлебом и сушёными травами. В зыбке у печки мирно посапывал Алёша. Обыденность этого нового уюта, выстраданного и хрупкого, ударила в Дениса с неожиданной силой. Он сел на лавку, снял промёрзшую шапку и провёл рукой по лицу.

– Что сказал государь? – без предисловий спросила Дуняша, садясь рядом и положив ему на колени свою тёплую, сильную руку.

Денис рассказал всё, слово в слово, не смягчая и не приукрашивая. О грядущей церемонии, о своей роли публичного обвинителя, о железном условии Петра: победа или смерть. Дуняша слушала, не перебивая, лицо её становилось всё суровее и сосредоточеннее.

– Значит, так, – сказала она, когда он закончил. – Значит, будем готовиться. Ты – речь учить. Я – всё остальное. Только как же Пашка? Без него… – Голос её дрогнул.

– Про Павла я уже спросил у Артамонова, – твёрдо сказал Денис. – Он жив! И капитан пообещал его скоро освободить.

Он вышел в сени. Капитан, прислонившись к косяку, жевал краюху хлеба.

– Капитан, а брат жены моей, Павел Красин… Как скоро его освободят?

Артамонов кивнул, не прекращая жевать.

– Приказ уже отдан. Должны доставить. Сегодня или завтра. Но предупреждаю – вид у него, говорят, не ахти. В застенках Тайной канцелярии ласково не допрашивают. Сам знаешь.

Весть о скором возвращении Пашки была и радостной, и тревожной. Весь следующий день прошёл в напряжённом ожидании. Денис пытался сосредоточиться на будущей речи, выстраивая логическую цепь обвинения, подбирая неопровержимые формулировки. Но мысли путались, возвращаясь к одному: выдержит ли Павел? Не навел ли он на них напраслину под пытками? И смогут ли они после этого доверять друг другу, как прежде?

Под вечер второго дня снова послышался скрип полозьев. Двое солдат внесли в сени окровавленный, завёрнутый в грубый солдатский плащ узел с человеческим телом и бережно уложили его на лавку. Это был Пашка. Но это было мало похоже на того весёлого, неунывающего силача, которого Денис знал. Лицо Павла было страшной маской из синих и багровых вздутий, один глаз заплыл полностью, губы были разбиты в кровь. Пальцы на обеих руках были странно перекошены. Он дышал хрипло и прерывисто.

Дуняша, вскрикнув, бросилась к брату, но её опередила старая солдатка-хозяйка, сразу взявшаяся за дело с суровой практичностью человека, видавшего виды. Она велела принести снегу, чистой тряпицы. Принесла отвар ромашки и зверобоя. Вместе они принялись обтирать и перевязывать изувеченное тело. Пашка стонал, но в сознание не приходил.

Глубокой ночью, когда в доме остались лишь трепетный свет лампадки да посапывание младенца, Павел открыл единственный здоровый глаз. Взгляд его был мутным, неосознанным. Он долго водил им по потолку, потом медленно перевёл на склонившуюся над ним сестру. Слёзы, густые и мутные, покатились из его глаза.

– Дуня… прости… – выдохнул он едва слышно.

– Молчи, братец, молчи, всё хорошо, – шептала она, смачивая его пересохшие губы.

– Нет… не хорошо… – Пашка попытался повернуть голову, ища Дениса. Тот подошёл, сел на край лавки. – Денис… я… я не выдержал… Сказал… про ту квартиру, первую… на Выборгской стороне… Били… Кости ломали… Не смог…

Голос его сорвался на рыдание, полное стыда и бессилия. Денис взял его за не изувеченное, но опухшее плечо и сжал осторожно.

– Успокойся, Павел. Ты жив. Это главное. А про квартиру… пустое. Мы там и так не остались. Что ты сказал про кубок?

Пашка, зажмурившись, покачал головой.

– Нет… про кубок – ничего не сказал им. Клялся, что не знаю… но про ту квартиру… ой, братец Денис, прости христопродавца…

– Я тебя прощаю, – тихо, но очень чётко сказал Денис. – Слышишь? Прощаю. Ты принял муки за нас. Выдержал самое главное. Теперь отдыхай. Выздоравливай.

Доверие, конечно, было подорвано. Трещина прошла по той цельности, что связывала их раньше. Но связь не разорвалась. Пашка был сломлен, но не сдался. И это в данных обстоятельствах было подвигом.

На следующий день Павел уже пытался сидеть, жадно ел бульон, который ему по ложечке вливала Дуняша. А к вечеру, когда боль немного отступила, он позвал Дениса и стал рассказывать – отрывисто, с паузами – что слышал в казематах, пока его волокли на допросы, что видел краем глаза. Он запомнил фамилию офицера, особенно усердствовавшего при пытках – поручик Лыков. Запомнил обрывки разговоров о том, что «князь ждёт вестей» и что «надежда не потеряна, всё должно решиться до масленицы». Эта информация, добытая такой страшной ценой, ложилась в общую картину. Возможно, князь пустит в ход кубок «Дар Феникса», все-таки найденный его людьми… не без помощи Артамонова и его служивых.

Дни обрели строгий, почти монастырский распорядок. Утром Денис уходил в отдельную светёлку, которую Артамонов велел очистить для занятий, и часами репетировал свою речь. Он говорил её вслух, перед воображаемой аудиторией из стульев и табуреток, оттачивая каждую фразу, каждый жест. Он знал, что импровизация будет смерти подобна – нужно было выучить текст наизусть, как молитву, которая будет звучать убедительно и страстно.

Дуняша взяла на себя нелёгкий труд – восстановить и систематизировать все их улики. Она разложила на большом столе свои расшифрованные записи, схему с вариантами шифра, зарисовки браслета, копии донесений. Всё было аккуратно переписано на чистые листы, пронумеровано, связано логическими переходами. Она создала что-то вроде наглядного пособия для суда. Параллельно она упорно занималась с Пашкой, заставляя его раз за разом повторять историю появления «Дара Феникса» в Архангельске, описание ящиков, лица связных. В случае необходимости его показания должны были быть безупречными, несмотря на его состояние.

– Я помню, сестра, помню, – хрипел Пашка, стискивая зубы от боли в сломанных пальцах. – Клеймо на ящике в конторе – птица с распахнутыми крыльями на кубке золотом. И краска синяя, будто из лазурита.

Однажды, когда Денис вышел из светёлки выпить воды, он застал Дуняшу за неожиданным занятием. Она сидела у окна и что-то быстро и ловко шила. На коленях у неё лежал кусок плотной серой ткани, а в руках мелькала игла.

– Это ещё что? – удивился он.

– Твой мундир, – не отрываясь от работы, ответила она. – Вернее, ему подкладка. Артамонов привёз форму лейтенанта, как приказано. Но сукно новое, пахнет казёнщиной. Все поймут, что ты его в первый раз надел. Я взяла у хозяйки старую офицерскую шинель, постирала, выпарила. Вот делаю подкладку из её подкладки. Будет пахнуть ношеным сукном, табаком. Как у настоящего морского офицера, который много лет служит. Мелочь, а может, сыграет роль.

Денис смотрел на её склонённую голову, на уверенные движения рук, и сердце его сжалось от любви и гордости. Эта женщина думала обо всём – от высокой стратегии до таких вот, казалось бы, ничтожных деталей. Она была его самым надёжным союзником, его второй памятью и второй волей.

Вечером за ужином, где присутствовал и капитан Артамонов, обсуждали план действий на самой церемонии.

– Тебе нельзя быть одной, – говорил Денис Дуняше. – Если что-то пойдёт не так…

– Я буду там, – прервала она его тихо, но так, что спорить было невозможно. – Под видом служанки при буфете. Хозяйка знает одну ключницу из ораниенбаумской дворцовой прислуги, договоримся. Мне нужно быть рядом, чтобы в нужный момент дать знак Степану, который уже в Питере и Артамонов доставит его в нужное время. Мы это с ним уже обсудили.

Приказчик Степан, тот самый, из Архангельска, был их козырем. Пашке удалось через старых архангельских знакомых выяснить, что Степан, обманутый и обобранный Голицыным после той истории, затаил лютую обиду и жаждал мести. Пока его тайно привезли в Петербург и держали в безопасном месте. Его показания о конкретных встречах, деньгах, поручениях были тем самым бытовым, приземлённым доказательством, которое должно было убедить даже тех, кто не верил в коварные яды и алхимические козни.

– Значит, так, – подвёл итог Артамонов, чертя пальцем по грубо сколоченному столу. – Церемония в Ораниенбаумском дворце, в Меншиковском зале. Вас, лейтенант, введут с офицерами свиты. Вы стоите там, где укажут. Голицын подносит кубок. Вы делаете шаг вперёд и начинаете речь. В момент, когда вы упомянете свидетеля из Архангельска, – он кивнул Дуняше, – вы подаёте знак. Степана введут через чёрный ход. После его слов государь прикажет осмотреть кубок. У нас будет свой человек, аптекарь из Адмиралтейского госпиталя вместе с необходимыми реактивами и прочим, он подтвердит наличие яда. Всё должно пройти как по нотам. Малейшая заминка – и князь выкрутится. У него там свои люди наверняка будут.

– А если он откажется подносить кубок? – снова задал Денис мучивший его вопрос.

– Тогда и обвинение рухнет, – без обиняков сказал Артамонов. – Но государь уверен, что не откажется. Гордыня. Да и отказ сам по себе – признание вины. Но это уже политика, до нас не касается. Наша задача – сыграть свою роль.

После ужина Денис не пошёл в светёлку. Он вышел на крыльцо, в холодную, звёздную ночь. Воздух был сухим и колючим, пахло морозом, дымом и далёким морем. Из леса доносился треск ломающихся от холода веток. Он стоял, закутавшись в тулуп, и смотрел на бескрайнее, усыпанное искрами небо. Где-то очень далеко, были степи его детства, где ветер гулял свободно, и никому не нужно было доказывать свою правду ценою жизни. Но он выбрал другую дорогу. И теперь стоял здесь, на краю, готовясь к бою, исход которого был сокрыт даже от царя.

Сзади послышался мягкий скрип снега. Он обернулся – это была Дуняша, закутанная в большой платок.

– Волнуешься? – спросила она, прислонившись к нему плечом.

– Нет. Думаю.

– О чём?

– О том, что правда – страшная штука. Её не всегда хотят слышать. Иной раз за неё приходится платить такую цену, что потом думаешь: а стоило ли?

– Стоило, – спокойно сказала Дуняша. – Потому что если не ты, то кто? Голицын? Его правда – это правда старого мира, где человек человеку волк, а государь – хозяин, который может всё. Твоя правда – другая. Она про долг и честное слово. Про верность. Про то, что и у малого человека есть своя гордость, и её нельзя топтать. За это стоит бороться. Хотя бы для того, чтобы Алёше не пришлось когда-нибудь стоять на таком же крыльце и думать о том же.

Она взяла его руку и прижала к своему животу, хотя ребёнок уже спал в избе, в своей колыбели. Жест был символическим, но невероятно тёплым.

– Ты не один, Денис. Мы с тобой. И Пашка с нами, пусть и покалеченный. И даже этот угрюмый капитан Артамонов – он выполняет приказ, но я вижу в его глазах уважение к тебе. Ты идёшь на дело правое. А в правом деле и небо помогает.

Они ещё долго стояли молча, глядя, как по чёрному бархату неба медленно плывёт огромная, ослепительно яркая звезда. Евдокия не знала, была ли это Венера или Юпитер, но свет её был холодным, чистым и бесконечно далёким. Как та истина, к которой они пробивались сквозь тернии лжи, страха и предательства. Завтра начнётся последний акт этой драмы. А пока была ночь, тишина и тёплое дыхание любимого мужа у плеча.