Калмыков достал припасённую одежду – поношенный кафтан корабельного плотника, испачканный смолой и стружкой, и шапку-гречневик с поднятыми ушами. Он должен был действовать. План был прост до безрассудства: проникнуть в Петербург, найти через старые связи денщика царя, Ивана Орлова, и вручить ему улики. Все остальные каналы – Меншиков, Артамонов – были ненадёжны или, возможно, перекрыты. Самый опасный яд дистиллируется не в ретортах, а в тишине кабинетов, из смеси высоких идей и низких страстей. Оставался только этот, прямой и смертельно опасный путь.

Дуняша, провожая его на крыльце, не проронила ни слова. Она поправила воротник его кафтана, её пальцы были ледяными. Алёша, завёрнутый в одеяло, спал у неё на руках, его личико было спокойным, не ведающим о буре, что кружила над их крошечным миром.

– Если через неделю меня не будет… Терентий знает, куда вести тебя дальше, – тихо сказал Денис, избегая смотреть ей в глаза.

– Ты будешь, – ответила она с той же железной верой, что и всегда. – Мы не сгинем вот так, в лесу. – Возвращайся. Мы будем ждать.

Денис кивнул, больше для её успокоения, чем от уверенности, и шагнул в хмурый предрассветный час. Он повернулся и, поправляя увесистый свёрток за пазухой, зашагал по тропинке к дороге, где его уже ждал Терентий с запряжённой в сани кобылой. В кармане у него лежали смертоносный порошок, докладная записка и, возможно, судьба империи. Дорога в Петербург, в самое логово врага, казалась ему теперь путём воина, идущего на последний бой.

Терентий довёз его до околицы села, откуда уже шла проселочная дорога к Петергофской перспективе.

Город встретил Калмыкова знакомой грязью, шумом и равнодушием. Войдя в него, он растворился в толпе. Первым делом он отправился на Выборгскую сторону, в слободу, где селились отставные моряки и солдаты лейб-гвардии. Здесь, в крошечной каморке бывшего лоцмана с «Лесного», своего старого знакомого по архангельским походам, он напросился на временный постой.

Лоцман, по прозвищу Хрипун из-за невероятно хриплого голоса, был человеком осторожным, но не забывшим старой службы. Увидев Дениса, он не задал лишних вопросов, лишь налил ему чарку водки и прохрипел:

– По какому делу, капитан? Слышал, тебя ищут.

– По делу, от которого зависит, быть ли дальше России, – честно ответил Денис. – Нужен выход на денщика государева, на Ивана Орлова. Без посредников.

Хрипун долго смотрел на него мутными, выцветшими глазами, потом кивнул.

– Орлов… Он теперь редко в городе, при государе постоянно, на галерах, на стройках. Но есть у него шурин здесь, в слободе, бакенщик на Малой Неве. Через него можно замолвить слово. Но, Денис Спиридонович, похоже дело у тебя… государственное. Опальное. Головы могут полететь.

– Моя уже летает, – горько усмехнулся Денис. – Осталось только поймать её на лету.

Связь была установлена через два дня. Встреча назначалась на пустынном берегу Малой Невы, ниже Смольного двора, где среди заснеженных свай и ржавых якорей было немноголюдно даже днём. Денис пришёл заранее, укрылся в полуразрушенном сарае для неводов, и ждал.

Иван Орлов появился с точностью военного человека – один, в простом коричневом кафтане без знаков различия, но с выправкой, выдававшей в нём человека, привыкшего стоять рядом с властью. Лицо у него было широкое, скуластое, с умными, прищуренными глазами, оценивающими обстановку одним беглым взглядом. Он подошёл к условленному месту – обломанной мачте, воткнутой в берег, – и остановился, осматриваясь.

Денис вышел из укрытия. Орлов узнал его не сразу – слишком изменился изгнанник: осунувшийся, с тенью отчаяния в глазах. Но когда узнал, его лицо не выразило ни удивления, ни страха, лишь глубокую, профессиональную настороженность.

– Калмыков, – произнёс он, не протягивая руки. – С тобой, говорят, одни неприятности. И за твою голову охота открыта людьми князя Голицына.

– Потому и прошу твоей помощи, Иван Трофимыч, – тихо сказал Денис. – Не для себя. Для государя.

Он достал из-за пазухи небольшой, тщательно запечатанный сургучом пакет из толстой, вощёной бумаги. В нём лежало краткое, но исчерпывающее донесение, записка, написанная мелким, чётким почерком, с указанием всех фактов, имён и цепочки событий от браслета до «Дара Феникса». И маленький, стеклянный флакон с тёмным порошком внутри – образец яда, соскобленного из кубка.

– Здесь всё, – сказал Денис, протягивая пакет. – Кто, как и зачем хочет посягнуть на жизнь Петра Алексеевича. Сам кубок спрятан, его место знаю только я. Но этого, – он ткнул пальцем в контур пакета, – достаточно, чтобы начать. Передай это только в руки государю. Не Меншикову, не секретарям, никому. Только ему. От этого зависит его жизнь.

Орлов не взял пакет сразу. Его прищуренные глаза изучали Дениса, будто взвешивая степень его безумия или правдивости.

– Ты что, калмык, всерьёз думаешь, что я, простой денщик, могу вот так вот сунуть государю какую-то бумажку? Да меня в лучшем случае вышвырнут, в худшем – в Рогервик сошлют как пасквилянта.

– Ты не простой денщик, – твёрдо сказал Денис. – Ты – человек, которого государь хоть изредка, но слушает. Он знает, что ты не врёшь и не льстишь. Он доверяет тебе в малом. Вот и доверься ему в большом. Скажи, что это от того самого калмыка, которого он когда-то допрашивал по делу браслета. Что у меня есть доказательства нового, большего заговора. Он вспомнит о своём задании мне! Он прочтёт.

Орлов помялся, почесал щетину на щеке.

– А если это ложь? Если ты мстишь Голицыну за что-то своё? Я стану твоим сообщником в клевете на знатного вельможу.

– Тогда, – Денис сделал шаг вперёд, и в его глазах вспыхнул тот огонь, что видел когда-то Пётр, – возьми этот порошок. Испытай его на чём угодно – на собаке, на кошке. Увидишь, как умирает тварь. И спроси себя: много ли найдётся людей, способных задумать отравить императора? И много ли найдётся вельмож, у которых хватит ненависти и смелости на такое?

Орлов вздохнул. Вздох был тяжёлый, из самой глубины груди. Он взял пакет, ощупал его, услышал лёгкий шелест порошка во флаконе.

– Ладно, – пробурчал он. – За твою голову, калмык, охота открыта. Если смогу – передам, но только при одном условии.

– Слушаю тебя, Иван Трофимыч. Что за условие?

– Раз обратился ко мне, значит в доверии я у тебя. Так?

– Конечно! – Денис удивлённо переминался с ноги на ногу.

– Вот и отдай мне ещё то, что за пазухой прячешь. Это ж он, кубок тот. Доверяешь, так доверяй до конца, не юли! Если всё правдой окажется, возвернуть его надо людям князя. А тебе он теперь без надобности, но для пользы дела сгодится. И веры будет больше тебе… Ну?

– Согласен, – прошептал, краснея, Калмыков и протянул свёрток.

– Другой разговор. Сам не ищи меня больше. Не выходи на связь. Будет что – узнаешь. Не будет… считай, что ничего и не было.

Он быстро сунул свёрток за отворот кафтана, кивнул на прощание и быстрым, решительным шагом пошёл прочь, не оглядываясь. Денис смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом тропинки, ведущей к слободе. В груди было пусто и холодно. Он сделал всё, что мог. Возможно, совершил непростительную глупость. Теперь судьба его семьи, его самого и, быть может, всей России зависела от честности денщика и любопытства императора.

Возвращение в заимку было безрадостным. Дуняша встретила его у порога, и по его лицу всё поняла без слов. Они не говорили о деле. Они просто жили эти нескончаемые дни, наполненные тревожным ожиданием. Денис помогал Терентию по хозяйству – колол дрова, чинил изгородь, пытаясь физическим трудом заглушить грызущую неизвестность. Дуняша ухаживала за Алёшей, и её тихие напевы казались теперь не колыбельными, а заклинаниями, оберегающими их хрупкий покой.

Прошла неделя. Никаких вестей. Город, судя по редким обрывочным новостям от Терентия, жил своей жизнью. Никаких арестов, никаких сенсаций. Князь Голицын, как говорили, готовится к отъезду в Москву – дела, мол, государственные. Казалось, пакет канул в бездну канцелярий или был уничтожен Орловым из страха.

На девятый день Денис уже почти потерял надежду. Он сидел на завалинке, чистя старую упряжь, когда на лесную тропинку, ведущую к заимке, выехал всадник. Не Терентий. Человек в тёмно-зелёном кафтане с малиновыми отворотами – мундир лейб-гвардии Преображенского полка. Он ехал один, без сопровождения, но его осанка и решительный вид не оставляли сомнений – это был посланец.

Денис встал, сердце замерло у него в груди. Солдат подъехал к воротам, слез с коня и, не здороваясь, спросил:

– Здесь скрывается Денис Калмыков?

– Я, – ответил Денис, чувствуя, как у него перехватывает дыхание.

Солдат вытянулся в струнку, отдавая честь не ему, а тому, чьё имя он сейчас произнесёт.

– По высочайшему повелению государя императора Петра Алексеевича, вам надлежит немедленно явиться. Меня прислал капитан Артамонов. Следуйте за мной.

Ни слова о пакете. Ни слова о содержании. Но приказ был отдан именем Петра. Значит, Орлов смог. Значит, царь прочитал. И теперь вызывал его не как преступника, а как свидетеля. Или как обвиняемого. Или всё это просто ловушка Голицына? Денис понятия не имел. Он обернулся к избе, где в дверном проёме стояла бледная Дуняша с Алёшей на руках.

Он молча сел на круп лошади позади солдата. Когда они тронулись, он оглянулся. Дуняша стояла неподвижно, маленькая и несгибаемая фигурка на фоне тёмного леса и низкого неба. Он махнул ей рукой. Она кивнула в ответ.

Дорога в Петербург на этот раз была возвращением. Он вез свою готовность сказать последнее слово в деле, которое начиналось с диковинного браслета в далёком архангельском порту и теперь, казалось, подходило к своей развязке.