Аптекарский огород в Петербурге, заложенный ещё в первые годы основания города по указу Петра для разведения лекарственных трав, зимой представлял собой унылое, но не лишённое странного очарования зрелище. Грядки укрыты соломой, дорожки между ними чисто выметены. Главным же местом притяжения была большая, застеклённая оранжерея на кирпичном фундаменте, где в дубовых кадках и глиняных горшках зеленили, вопреки морозам, лавровые деревья, кусты розмарина и другие южные растения, жизненно необходимые для царской аптеки и удовлетворения любопытства учёных мужей.

Именно сюда, как узнал Денис от Пашки, по четвергам собиралась любопытная публика послушать лекции приезжих и местных естествоиспытателей. И сегодня, как сообщалось на приколотой к воротам огорода афише, «господин Роберт Фламанд, член Королевского общества наук, представит размышления о естественной магии и симпатической связи вещей в природе». Риск был безумным: появляться на публике, где его могли узнать подручные англичанина. Но риск был оправдан: это единственный шанс увидеть врага еще раз вблизи, на относительно нейтральной территории, попытаться понять его мотивы не через бумаги, а через живое слово.

Денис переоделся в неброское платье – поношенный серый кафтан мелкого чиновника, надвинул на глаза скромную треуголку и, смешавшись с толпой, прошёл в оранжерею. Воздух внутри был влажным, тёплым и тяжёлым от запаха сырой земли, глины и незнакомых пряных ароматов. В центре, на простом деревянном возвышении, стоял лекционный стол, за которым уже суетился Фламанд, раскладывая какие-то приборы: медный глобус, несколько склянок, магнит в виде подковы. Денис осторожно вглядывался в его черты. Англичанин не изменился, был всё таким же сухощавым, с острым, интеллигентным лицом, большим лбом и внимательными, слегка близорукими глазами за стёклами очков в серебряной оправе. Его одежда – тёмно-зелёный камзол без излишних украшений – вид учёного, а не придворного щёголя.

Публика собралась пёстрая: несколько студентов из Академии наук, ещё не открытой официально, но уже существовавшей в виде кружков, пару офицеров в скромных мундирах, любопытные аптекари, несколько дам под густыми вуалями и десяток ничем не примечательных горожан, привлечённых бесплатным событием. Денис пристроился у задней колонны, в тени раскидистого фигового дерева.

В назначенное время Фламанд откашлялся и начал говорить. Его русский язык был по-прежнему безупречен, с лёгким, певучим акцентом.

– Милостивые государи и государыни! – начал он, и его тихий голос, благодаря отличной акустике оранжереи, был слышен каждому. – Мы собрались здесь, чтобы обсудить не колдовство и не ворожбу, но великую и таинственную силу взаимного притяжения и отталкивания, кою древние называли «симпатией» и «антипатией», а нынешние философы начинают изучать как естественное свойство материи.

Он взял в руки магнит и железные опилки, продемонстрировав невидимую силу. Потом зажёг спиртовку и нагрел медный шар, соединённый тонкой трубкой с колбой, окрашенной водой, показывая, как расширяющийся воздух вытесняет жидкость.

– Видите ли, – продолжал Фламанд, расхаживая перед столом, – мир устроен не как набор разрозненных предметов, а как великая сеть, где всё связано со всем. Растение тянется к солнцу – это симпатия. Ржавчина пожирает железо – это антипатия. И подобные связи существуют не только между предметами, но и между идеями, между людьми, между народами. Понимание этих связей и есть высшая цель истинной натурфилософии, которую некоторые по невежеству именуют алхимией.

Он говорил увлекательно, с искренним, почти фанатичным блеском в глазах. Это был не шарлатан, а убеждённый последователь своей идеи. Он рассказывал о влиянии планет на рост металлов в земных недрах, о «мировой душе», пронизывающей всё сущее, о попытках древних египтян и арабских мудрецов постичь эти законы.

– Возьмём, к примеру, золото, – говорил Фламанд, беря в руки небольшой, тусклый слиток. – Оно не просто металл. Это сгусток солнечного света, материализованная гармония. Его стремление к чистоте, его нежелание соединяться с низшими металлами – это не химическое свойство, это… нравственный выбор материи. И потому тот, кто стремится создать золото искусственно, стремится не к богатству, а к постижению той самой божественной гармонии, что управляет миром.

Денис слушал, и его охватывало странное чувство. С одной стороны, он слышал умного, образованного человека, говорящего о вещах, далёких от придворных интриг. С другой – каждое слово об «упорядочивании материи», о «высшей гармонии» ложилось на уже известную ему картину заговора, обретая зловещий двойной смысл. «Нравственный выбор материи» – это ли не оправдание для устранения «нечистого», «низшего» элемента, которым заговорщики, наверное, считали самого Петра и его новую Россию?

Лекция длилась около часа. По окончании часть публики окружила лектора, задавая вопросы. Денис же, дождавшись, когда толпа начнёт редеть, вышел в зимний садик, примыкавший к оранжерее, – аллею, обсаженную подстриженными тисами, сейчас припорошенными снегом. Он надеялся, что Фламанд, возможно, выйдет подышать воздухом. Расчёт оказался верным. Через несколько минут из двери оранжереи показалась одинокая фигура в длинном плаще. Англичанин, не надевая шляпы, медленно шёл по аллее прямо к нему.

Денис не стал прятаться. Он стоял, прислонившись к стволу старой липы, и смотрел на приближающегося учёного. Фламанд, заметив его, не выразил ни малейшего удивления. Он подошёл и остановился в двух шагах.

– Мичман Калмыков, – произнёс он тихо, без всякого смятения в голосе. – Или, прошу прощения, просто обыватель? Я слышал, вы были разжалованы в чине. А теперь, кажется, и вовсе вне закона.

Его тон был не враждебным, а скорее заинтересованным, как если бы он рассматривал редкий минерал.

– Что ж, вы помните меня, – констатировал Денис.

– Разумеется. Человек, которому я доверил когда-то «Девять глаз Ибиса», с кем имел такие доверительные беседы в Архангельске… не мог остаться для меня безликим. Вы были вполне удачным проводником. Инертный, но проводящий материал. Как медь.

– Я был вашей наивной пешкой.

– О, не стоит принижать себя! – Фламанд сделал лёгкий жест рукой. – Вы были важным звеном. Спонтанным, живым элементом в расчёте. И посмотрите, как далеко вы зашли. От цепи тривиальных решений и очевидных поступков – к сложнейшему расследованию. Это доказывает мою теорию: даже малая причина рождает великие следствия. Вы – живое доказательство симпатической связи.

– Вы хотите сказать, что отравление фаворитки и замысел цареубийства – это просто «великие следствия»? – сдержанная ярость зазвучала в голосе Дениса.

Фламанд на мгновение задумался, глядя на покрытые инеем ветви тиса.

– Смерть… это тоже часть природного цикла. Разложение даёт пищу новому росту. Старая, больная древесина должна быть удалена, чтобы не погубить всё дерево. Россия – огромное, дикое дерево. Пётр Алексеевич пытается его обрезать, привить новые ветви. Это болезненный процесс. А некоторые умные люди считают, что дерево лучше срубить и вырастить новое, из здорового семени. Или дать ему сгнить, удобрив почву для иных культур.

– И вы, конечно, считаете себя садовником? – язвительно спросил Денис.

– Я? Нет. Я скорее… исследователь почвы. Я изучаю химический состав, кислотность, потенциал. Другие решают, что на этой почве сажать. Один князь, например, видит здесь сад в староанглийском стиле – упорядоченный, гармоничный, основанный на естественной иерархии. Ваш Пётр – регулярный парк, где всё выстроено по линейке, вопреки естественному рельефу. Кто прав? История рассудит. А мы лишь реагенты в этом великом эксперименте.

Он говорил так спокойно, так отстранённо, что кровь стыла в жилах. Для него всё это – политика, судьбы людей, смерть – было лишь химической реакцией в тигле истории.

– «Дар Феникса» – это тоже реагент? – прямо спросил Денис.

Фламанд посмотрел на него поверх очков, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

– Прямолинейно. Что ж. «Дар Феникса» – это катализатор. Он призван не уничтожить, а ускорить неизбежную трансформацию. Смерть монарха – лишь триггер для процессов, которые и так идут в теле вашего государства. Брожение, гниение, горение… а из праха, как учит мифология, восстаёт новая птица. Более совершенная.

– Вы говорите как безумец.

– Возможно. Но безумцами были все, кто опережал своё время. Джордано Бруно, чей памятник, кстати, есть и в Лондоне… Он тоже горел за свои идеи. Я же ученый иного масштаба. Я лишь предлагаю идеи. Другие воплощают их в действие. Не я.

Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным.

– Вы пытаетесь остановить химическую реакцию, Калмыков. Это бесполезно. Россия – в тигле.

Ваш влиятельный вельможа – один из реагентов. Вы – другой. Исход реакции пока неизвестен никому. Даже мне. И знаете, что меня интересует больше всего?

– Что?

– Какой след оставит наша реакция… в душе, например, вашего сына. Вот истинная алхимия. Превращение не металлов, а человеческих душ под воздействием исторического огня. В горниле истории.

Денис похолодел. Фламанд знал всё. Но сейчас это не было угрозой в прежнем смысле. Это было философское наблюдение, от которого стало ещё страшнее.

– Если вы тронете моего сына…

– Я? Нет, – Фламанд искренне удивился. – Я же уже говорил вам ранее, что никогда не практикую насилие лично. Я лишь изучаю последствия. Но реакция, мичман, бывает бурной. Осколки летят в разные стороны. Кого заденут… это уже дело случая. Вы, защищая его, можете сами непреднамеренно толкнуть его под эти осколки. Парадокс, не правда ли?

Он взглянул на карманные часы, висевшие на цепочке.

– Мне пора. Меня ждут. Было приятно побеседовать вновь с мыслящим человеком. Вы могли бы стать неплохим натурфилософом, имей вы соответствующее образование. Жаль, что обстоятельства делают нас противниками. Но и противостояние – форма связи, только со знаком минус.

Он кивнул, повернулся и пошёл обратно к оранжерее, его тёмная фигура быстро растворилась в зимних сумерках. Денис остался один среди замёрзших тисов. Его трясло, но не от холода. От холодной, рассудочной бесчеловечности только что услышанного. Фламанд был страшнее любого головореза из числа подручных Голицына. Фламанд был готов убивать из чистого, незамутнённого любопытства учёного, ставящего эксперимент над целой страной.

Теперь Денис понимал, что это была не только политическая интрига. Это была война идей, война картин мира. С одной стороны – грубая, энергичная, прагматичная сила Петра, ломающая старое и строящее новое любой ценой. С другой – изощрённая, холодная идеология «естественного порядка», готовая уничтожить нарушителя гармонии как инфекцию. И между ними – он, его семья, Пашка, капитан Артамонов, старая нянька Марфа… всего лишь «реагенты» или мелкие «осколки».

Он очнулся от оцепенения и вышел за ворота Аптекарского огорода. Вечерело. Где-то в городе, в доме на Английской набережной, Голицын и Фламанд, вероятно, уже обсуждали детали завтрашнего ужина. А Пашка в это время, наверное, мыл копыта княжеским лошадям, готовясь к своей роли.

Денис пошёл в сторону Васильевского острова, сжимая в кармане кулаки. Теперь у него не оставалось сомнений. Остановить «реакцию» было необходимо. Не ради царя, не ради империи. Ради того, чтобы его собственный сын не стал ни «осколком», ни «продуктом превращения». Чтобы он мог просто жить. А для этого нужно было разрушить сам «тигель».

***

Возвращение в слободу на Васильевском острове стало для Дениса путешествием по иному Петербургу. Город, ещё недавно казавшийся гигантской стройкой и ловушкой одновременно, теперь приобрёл чёткие, почти тактические очертания. Каждый поворот улицы, каждый квартал он мысленно отмечал как возможный рубеж обороны или путь к отступлению. Слова Фламанда – «реакция», «осколки», «тигель» – звенели в ушах.

В избе, где его ждали Дуняша с сыном. Денис, сбросив промёрзший кафтан, коротко пересказал ей суть разговора с алхимиком.

Но то, что Калмыков услышал от вернувшегося после своих хлопот Пашки, перевернуло их планы с ног на голову. Пашка, словно ушат ледяной воды на голову вылил.

– В доме Голицына все приготовления к приёму отменены! Днём князь на карете лично возил что-то важное в Кунсткамеру. С охраной. В руках держал кожух тканный. Сам видел. – Выпалил Павел и растерянно посмотрел на Дениса с Дуняшей.

– Ты сам видел? – Резко спросил Денис, поднимая голову. – Что за кожух, какой по размеру?

– Сам. Кожух в аккурат под кубок, – взволнованно сообщил Красин.

– Что ж, надо придумывать новый план. – Спокойно сказала побледневшая Дуняша.

Воздух был густ от напряжения. Денис опустил плечи. Он вышел из комнаты и выругался.