Утро после встречи с Меншиковым было хмурым, с мелкой, колючей изморосью, превращавшей петербургские улицы в серо-бурую кашу. Денис и Пашка, закутавшись в потрёпанные кафтаны, вышли из слободы на поиск контактов, данных светлейшим. Первый адрес привёл их в Галерную гавань, в район, прозванный «Кошачьей слободкой» – скопление лачуг, землянок и питейных заведений, где ютился портовый сброд всех наций. Имя, которое они искали, было «Тимоха-Ус». Местный кабатчик, налив им по чарке дешёвой ханжи, лишь мрачно ткнул пальцем в сторону дымной избы у самого обрыва к воде.

Тимоха-Ус оказался тощим, болезненного вида мужчиной лет пятидесяти, с жидкой седой бородкой и необычайно цепкими, быстрыми глазами. Он сидел за столом, чинил рыболовную сеть и, кажется, ждал их. Его прошлое – вор-домушник, «скорняк», отсидевший в Рогервике, а ныне осведомитель Тайной канцелярии – читалось в каждом осторожном движении.

– По какому делу? – спросил он, не поднимая глаз от узла.

– Насчёт дома одного, на Английской набережной, – тихо сказал Денис. – Нужно узнать всё: планировку, распорядок, служебные входы.

– Чей дом?

– Князя Алексея Дмитриевича Голицына.

Пальцы Тимохи на миг замерли, потом продолжили работу. Он поднял голову и внимательно, без страха, осмотрел обоих.

– Смертного дела просите, братцы. Дом тот – крепость. Каменный, два этажа, со стороны двора флигель для слуг и конюшни. Окна первого этажа – с коваными решётками, второго – без, но ставни дубовые, с внутренними засовами. Прислуги – человек тридцать, не меньше. Дворники – отставные солдаты, с рогатинами. Ночью по двору цепных псов спускают. Постороннему не попасть.

– А если не постороннему? – вступил в разговор Пашка. – Если, скажем, наняться? В конюхи? В истопники?

Тимоха-Ус усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы.

– В конюхи – можно попытаться. Конюшни княжеские на Мойке, в двух шагах от дома. Конюшням нужны сильные руки, а мозги – не очень. Там свой староста, Гаврила, человек суровый, но пьющий. Если угодить ему да не лезть в глаза – можно зацепиться. Только проверять будут. Пачпорт спросят, откуда ты.

– Пачпорт найдём, – уверенно сказал Пашка. – А что внутри дома?

– Внутри… – Тимоха на мгновение задумался, его пальцы снова забегали по верёвке. – Парадные комнаты на втором этаже, вдоль набережной. Столовая, кабинет, бальный зал. Лестница мраморная, с позолотой. Княжеские покои – в восточном крыле. Кабинет его – угловая комната, окна на Неву и на двор. Ключ от него – только у князя да у его камердинера, старика Потапыча. Говорят, там у него сейф английский, в стене. Но это слухи. Что вам оттуда нужно?

– Узнать, когда будет большой приём, – сказал Денис, избегая прямого ответа. – И куда после приёма будут убирать посуду, в частности, один особый кубок.

Тимоха снова усмехнулся, теперь уже с оттенком профессионального интереса.

– А, значит, так… Кубки после приёма уносит либо дворецкий в кладовую серебра на первом этаже, рядом с кухней, либо – если вещь очень ценная – сам камердинер относит в княжеский кабинет, возможно, в тот сейф. Кладовая – железная дверь, два замка. У дворецкого и у эконома ключи. Но после ужина, когда гости разъедутся, а слуги будут убирать и делить остатки, бывает суматоха. Полчаса-час. В это время охрана расслабляется. Могут что-то упустить.

Он дал им за пять червонцев подробнейший, вычерченный углём на грязном лоскуте холста план первого и второго этажей дома Голицына, с отметками, где дежурят слуги, где спят лакеи, куда выходит чёрная лестница из кухни. Это была карта, нарисованная взглядом профессионала, для которого дом – не жилище, а система преград и возможностей.

Второй контакт, писарь канцелярии генерал-полицмейстера, оказался молодым, щеголеватым чиновником по имени Сидор Ключарёв. Встретились они в трактире «У Катерины» на Гороховой улице. Ключарёв, выпив для храбрости рюмку венгерского, за десять червонцев предоставил копию официального рапорта о мерах охраны дома Голицына во время предстоящего приёма: сколько выставлено часовых, график смен, имена ответственных офицеров из комендантской команды. А также – бесценную информацию – утверждённый список приглашённых. Среди гостей значились именитые сановники, несколько иностранных посланников и «господин Роберт Фламанд, учёный муж, по особому приглашению его сиятельства».

Теперь у них был план дома и расписание охраны. Оставалось самое сложное – внедрить человека. Пашка вызвался без колебаний.

– Я из крестьян, – сказал он просто. – Вид у меня простой, руки рабочие. Конюх – мне под стать. А ты, Денис, с твоей выправкой, мимо всякого старосты не пройдёшь – сразу офицера в тебе заподозрят. А я вновь буду ушами и глазами!

На следующий день Пашка, переодетый в грубый зипун и посконные порты, с котомкой за плечами, отправился на Мойку, к конюшням князя Голицына. Это было целое владение за высоким забором: длинные каменные строения с черепичными крышами, двор, утоптанный тысячами копыт, запах навоза, овса и дегтя. У ворот, в будке, сидел старый солдат с алебардой. Пашка, сняв шапку и приняв вид наивного простака, спросил, не требуется ли конюх.

– Старосту ищи, Гаврилу, вон он, у третьего стойла, – буркнул солдат, ткнув пальцем.

Гаврила оказался крепким, бородатым мужчиной с красным, испещрённым прожилками лицом и мутными глазами. Он осматривал копыто персидского скакуна – дорогого, серого в яблоках жеребца.

– Работы ищете? – недоверчиво оглядел он Пашку. – Откуда?

– Из-под Тихвина, ваша милость, – заговорил Пашка, нарочито растягивая слова и кланяясь. – Земли мало, семья большая. Слышал, в Питере у господ на конюшнях хорошо кормят. Я лошадник, с малых лет при них. И чистить умею, и запрягать, и хворых лечить – травами.

– Пачпорт есть?

– Как же, есть, – Пашка вытащил из-за пазухи заранее приготовленную «виду» – фальшивый паспорт, купленный у того же Тимохи-Уса за два червонца. Бумага была подлинная, выданная год назад в Новгородском наместничестве на имя крестьянина Павла Сидорова, а печать и подпись – искусная подделка. Гаврила, едва взглянув на неё (в грамоте он был не силён), кивнул.

– Ладно. Испытаем. Вот этого красавца, – он потрепал шею персидскому скакуну, – надо вычистить, да так, чтобы шерсть блестела. И не пугай его, зверь нервный, князь на нём по воскресеньям кататься изволит. Покажи, что умеешь.

Это была проверка. Пашка, выросший в поморской деревне, где лошадь была кормилицей, спокойно подошёл к жеребцу, заговорил с ним ласковым, воркующим голосом, взял скребницу и щётку. Его движения были уверенными, мягкими, знающими. Лошадь, фыркнув, позволила ему работать. Через полчаса её шерсть действительно заблестела, как шёлк. Гаврила вернулся, понаблюдал, одобрительно хмыкая.

– Беру, – сказал он, наконец. – Жить будешь в общих палатах с другими конюхами. Работа с шести утра до восьми вечера. Кормёжка – два раза в день с кухни. Жалованье – полтина в месяц, вычитая за харчи. Один выходной в месяц. Воруешь что – сам понимаешь. Замечен в пьянстве – сразу вон. Понял?

– Понял, милостивец, – снова поклонился Пашка, изображая радость.

Так он стал Павлом Сидоровым, конюхом князя Голицына. Его поселили в длинном, прокуренном помещении над конюшнями, где на двухэтажных нарах спали человек двадцать таких же наёмных работников – русских, татар, чухонцев. Быт был спартанским: общий котёл с кашей или щами, жёсткая солома вместо матраса, вечный запах пота и конского навоза. Но для Пашки это был идеальный наблюдательный пост.

Его природная молчаливость и готовность выполнить любую чёрную работу быстро сделали его «своим» среди конюхов. Он не лез в разговоры, но слушал внимательно. Через два дня он уже знал распорядок дня княжеского дома: когда возят воду, когда вывозят нечистоты, когда привозят продукты с рынка. Он узнал, что дворецкий Игнатий – человек строгий и берущий взятки с поставщиков, что камердинер Потапыч – старый хрыч, преданный князю как собака, и что среди лакеев ходят слухи о скором «большом выходе» князя, для которого готовят парадные ливреи и начищают карету.

На третий день Пашке поручили сопровождать груз – несколько мешков лучшего овса и бочку английского пива – из конюшен прямо в княжеский дом, через чёрный ход со стороны двора. Это был его шанс заглянуть внутрь. Неся мешок на спине, он прошёл по узкому, каменному коридору, мимо кухни, где суетились повара и где в открытую дверь кладовой он мельком увидел стеллажи с посудой. Запомнил поворот, ведущий к чёрной лестнице на второй этаж. Запомнил и лицо приставленного к кладовой дворового – ленивого парня, который вместо того, чтобы следить, играл в бабки с поварёнком.

Вечером, вернувшись в слободу под предлогом «забрать вещи с прежней квартиры», Пашка подробно доложил всё Денису и Дуняше. Он не только подтвердил план Тимохи, но и добавил важные детали: в какой час меняется охрана у чёрного входа, кто из слуг любит выпить и задремать на посту.

– А про приём что-нибудь слышал? – спросил Денис.

– Говорят, послезавтра. Князь приказал готовить парадный зал. Из погреба уже вынесли старые венгерские вина. И, – Пашка понизил голос, – слышал я, как кучер княжеский, Мирон, хвастался: мол, возил сегодня какого-то чужака в очках смотреть «диковинную чашу». Говорил, чаша – золотая, с эмалью, вроде как птица на ней. Показывали её при свете, и она, сказывал Мирон, «так сияла, будто изнутри огонь горит».

– Это он, Фламанд, проверял готовность «Дара Феникса», – мрачно заключил Денис. – Значит, таких кубков несколько. Пока всё по плану. Послезавтра – приватный ужин, где кубок покажут избранным. А потом – торжество в Кунсткамере, где его преподнесут государю. Нам нужно действовать в промежутке.

Они сидели в тесной горнице, над разложенными планами. За окном сгущались ранние зимние сумерки. Дуняша, прижав к себе Алёшу, молча водила пальцем по нарисованному коридору к чёрной лестнице.

– Паша может попасть внутрь с грузом, – сказала она. – Но ему одному будет сложно вынести кубок. Его сразу схватят. Нужен отвлекающий маневр в доме, пока он будет у кладовой или на кухне.

– Пожар? – предложил Пашка.

– Слишком опасно, поднимут на ноги весь квартал, – покачал головой Денис. – Нужно что-то менее заметное, но способное создать суматоху именно среди слуг.

Дуняша задумалась, её взгляд упал на тлеющие угли в печи.

– А если… испортить еду? Не всю, конечно. Скажем, самое дорогое блюдо. Или напиток. Чтобы вызвать переполох на кухне, обвинения, крики. В это время охрана кладовой и чёрного хода побежит смотреть, что случилось. Паша в этот момент должен будет оказаться у кладовой с каким-нибудь грузом и сможет проскользнуть внутрь.

– Но как испортить? – спросил Пашка. – На кухню меня не пустят.

– Не нужно портить по-настоящему, – сказала Дуняша. – Нужно создать видимость. Ты же говорил, там есть поварёнок, который играет в бабки. Он, наверное, падок на сладкое? Если подбросить ему что-то… например, несколько горстей самой горькой полыни или кору дуба, растёртую в порошок, и сказать, что это «заморский пряный сахар» с того самого стола. Он, дурак, насыплет в соус для дичи или в вино. Блюдо станет горьким, несъедобным. Будет скандал, поваров будут бить, дворецкий будет кричать. Вся прислуга сбежится. Вот и твой момент!

Пашка с уважением посмотрел на сестру. Денис кивнул: план был рискованным, но имел право на жизнь. Нужны были только полынь или дубовая кора, которые можно было купить у любого знахаря на рынке, и ловкость, чтобы подбросить пакетик поварёнку, представившись, скажем, «посыльным от купца, который прислал гостинцы для кухни».

– Действовать будем послезавтра вечером, – решил Денис. – Я буду снаружи, у забора со стороны Мойки. У меня будет верёвка с крюком на случай, если нужно будет перелезть. Ты, Паша, сделаешь свою часть работы внутри. Как только получишь кубок – выходи через чёрный ход. Я буду ждать в условленном месте. Если что-то пойдёт не так – свисти, как снегирь. Тогда я полезу внутрь, чтобы тебя выручить.

– А если не сможешь выручить? – спросил Пашка просто.

– Тогда я подниму шум, крикну «караул» и «воры», и попробую бежать вместе с тобой в общей неразберихе, – сказал Денис. – Главное – не дать себя схватить на месте с вещью в руках.

Они обсуждали детали ещё несколько часов, проигрывая каждый шаг, каждую возможную неудачу. У них не было права на ошибку. Провал означал не только их смерть, но и триумф заговора. Дуняша, закончив кормить Алёшу, завернула его в одеяло и положила в люльку. Потом подошла к столу и положила перед братом и мужем по два маленьких холщовые мешочка, наполненные сухими травами.

– Это мята и зверобой, – сказала она. – Мяту понемногу жуйте, чтобы дыхание было свежим, если придётся говорить с кем-то из вельмож. А зверобой – в рану, если поранитесь. Он кровь останавливает.

Они переглянулись с улыбкой, взяли мешочки, спрятали за пазуху. Это были не амулеты, а часть того самого простого, практичного мира, из которого они вышли и который теперь защищали.

Когда Пашка ушёл обратно в конюшни, а в избе остались только Денис и Дуняша с сыном, наступила тишина. Денис смотрел на пламя свечи, его лицо было жёстким.

– Я отправляю его на верную гибель, – тихо сказал он.

– Нет, – так же тихо ответила Дуняша. – Он идёт сам. И он сильнее и хитрее, чем кажется. Он выжил в поморских штормах и остроге, выживет и здесь. А мы… мы сделаем всё, чтобы его вытащить, если что.

Она подошла, обняла его за плечи, прижалась щекой к его спине.

– Мы уже прошли слишком много, чтобы сдаться сейчас.

За окном, в чёрном небе над Петербургом, не было видно ни звёзд, ни луны. Только отблески далёких огней на мокром камне и бесконечный, влажный мрак, в котором их маленький план казался лишь искоркой, готовой угаснуть. Но они уповали на эту искорку, как на единственный свет в кромешной тьме.