– …Значит, они уже перевезли кубок в Кунсткамеру. А этот англичанин при Голицыне и вправду не считает себя убийцей, – тихо проговорила Дуняша, качая люльку. – Для него всё это – словно переливание жидкостей из колбы в колбу. Страшно.

– Страшнее любого душегуба, – согласился Пашка, точа на бруске свой нож. – Такого и за грудки не возьмёшь, и в глаза не посмотришь – совести нет. Одни вычисления.

– Его вычисления мы можем переиграть, – сказал Денис, подходя к столу, где были разложены планы. – У нас есть один вечер, чтобы действовать. Раз всё так обернулось, Павел теперь свободен и поможет нам здесь. Нам нужно попытаться не просто выкрасть кубок из Кунсткамеры, но и суметь вручить его вместе с докладной государю через его доверенных лиц. А если нам не удастся его выкрасть, нужно, чтобы Голицын вручил «дар» государю, уверенный в своём триумфе. Иначе он либо вновь отменит всё, либо найдёт какую-то замену своему злодеянию, и мы проиграем.

– Так и есть. Лучше нам побывать в Кунсткамере до торжеств. Осмотреться там, – заключила Дуняша, её взгляд стал острым, сосредоточенным.

Это был риск, но риск оправданный. На следующий день, в полдень, они отправились на стрелку Васильевского острова. Кунсткамера, ещё не достроенная до конца, уже поражала воображение. Массивное каменное здание с высокой башней, увенчанной армиллярной сферой, символом вселенной, возвышалось над низкой застройкой острова. У входа, несмотря на будний день, толпился народ – от щеголей в париках до простолюдинов в зипунах. Вход, как гласила вывеска, был «для всех чинов людей безденежно», что являлось прямой волей Петра: наука должна быть доступна каждому.

Внутри царил полумрак и густой, странный воздух – смесь запахов старого дерева, пыли, воска и чего-то едва уловимого, химического. Первый этаж был отдан под «натуральные диковинки»: чучела экзотических птиц с яркими, потускневшими перьями; зубы и челюсти невиданных рыб; заспиртованные в огромных стеклянных баллонах уродцы – двухголовые ягнята, сиамские близнецы, младенец с циклопическим глазом. Народ глазел, ахал, крестился. Денис с семьёй, стараясь не выделяться, двигались вместе с потоком. Они внимательно запоминали расположение помещений, лестниц и переходов между залами.

На втором этаже располагались «искусственные раритеты»: коллекция монет и медалей, старинное оружие, астрономические инструменты. И здесь, в отдельном, охраняемом гренадером кабинете, находились сокровища, привезённые из Голландии: знаменитая анатомическая коллекция доктора Рюйша, его «препараты» – засушенные и инъецированные воском органы и целые детские тела в изящных, жутковатых позах. Дуняша, взглянув на это, побледнела и крепче прижала к себе Алёшу, закутанного в одеяло.

Именно здесь, в этом кабинете, они увидели странное. Через полуоткрытую дверь служебной комнаты, примыкавшей к кабинету. Там суетились два человека в форменных кафтанах сотрудников Кунсткамеры, на столе, застланном зелёным сукном, стоял небольшой стеклянный купол.

– Может, его готовят для «Дара Феникса», – тихо предположила Евдокия.

– По размеру в самый раз. – Отозвался Пашка.

Он крепко сжал руку Калмыкова и с жаром заговорил, вспоминая о кубке, ранее виденным в Архангельске. Мимо прошли два служителя Кунсткамеры. Они замерли, делая вид, что разглядывают соседний шкаф с китайскими лаковыми шкатулками.

– Достаточно, – тихо сказал Денис через минуту, – идём. Ему подумалось: «Чтобы перестать бояться чудовищ, нужно посмотреть им в стеклянные глаза».

Они не стали задерживаться, спустились по лестнице и вышли на холодный воздух.

Днём, пока Пашка был на конюшне, а Денис вёл разведку вокруг дома Голицына,

– Завтра, – тихо сказал Денис, вернувшись к вечеру, – Паша делает своё дело в доме Голицына. В случае провала мы идём в Кунсткамеру в день торжественных мероприятий. Будем действовать там уже по обстоятельствам. У нас последние шансы. И они у нас в руках.

Он положил руку на плечо Дуняши. В её глазах горел тот же огонь, что и в его, – огонь людей, которые, не имея ничего, кроме своего ума и воли, бросили вызов самой изощрённой машине заговора. Их оружием стала не шпага и не пистолет, а безграничная вера в своё право на будущее.