Вечером того дня, когда Дуняша говорила с капитаном Артамоновым, Денис стоял на углу Четвёртой линии и Среднего проспекта. Он купил у старьёвщика самый дешёвый фонарь с сальной свечой внутри – стекло было мутным, деревянный каркас покосившимся. В восемь часов, как и было приказано, он зажёг огонёк и поднял фонарь, будто сигнализируя извозчику. Васильевский остров погружался в зимние сумерки, редкие прохожие спешили по домам, не обращая на него внимания. Через несколько минут к нему подошли двое: один в простом армейском кафтане без знаков различия, другой – в тёмном гражданском плаще, с лицом, скрытым высоко поднятым воротником.

– От Марфы, – тихо сказал человек в кафтане. – Идём.

Они повели его не к дому капитана Артамонова, а в обратную сторону, к Неве. У спуска к льду стояли закрытые сани без герба, запряжённые парой добротных лошадей. Дениса втолкнули внутрь, и сани тронулись. Внутри было темно и холодно. Он попытался запомнить путь – скрип полозьев по льду, потом подъём на берег, повороты, но вскоре сбился. Город за окном был лишь чередой тусклых огней в стёклах, заиндевевших от дыхания. Сани остановились у высокого забора, за которым угадывались тёмные силуэты деревьев. Это была не Адмиралтейская часть и не Литейная. Когда Дениса вывели, он узнал место: тыльная ограда Летнего сада со стороны Лебяжьей канавки. Капитан Артамонов вёл его не к себе, а к месту куда более важному.

Калитка в заборе была приоткрыта. Человек в плаще остался с санями, а солдат провёл Дениса по узкой, расчищенной от снега тропинке вглубь сада. Зимой Летний сад представлял собой странное, призрачное зрелище. Беломраморные статуи, привезённые из Италии, – античные боги и герои – были укрыты от мороза деревянными колпаками, похожими на гигантские, вертикально установленные гробы. Фонтаны молчали, их чаши занесены снегом. Аллеи деревьев, подстриженных по последней французской моде, вздымали в небо голые и чёрные ветви. Только вечнозелёные пихты да ели, высаженные для «зимнего убранства», темнели зелёными пятнами в белизне. Было тихо, пустынно и не по-петербургски чисто. Сад охранялся и содержался в порядке даже зимой – личная прихоть государя.

– Стой здесь, – приказал солдат, указывая на небольшую, круглую площадку у Грота. – Жди.

И он растворился в тени аллеи. Денис остался один. Он стоял, прислушиваясь к тишине, прерываемой лишь далёким лаем собак где-то за Мойкой, и чувствовал, как мороз пробирается сквозь его поношенный кафтан. Он не знал, кто придёт: капитан Артамонов, его начальник, или… Ждать пришлось недолго.

Из-за поворота главной аллеи показались две фигуры. Одна – рослая, в офицерской шинели, это был Артамонов. Другой… Денис узнал его по походке, по общему абрису могучей фигуры в длинном, отороченном соболем бархатном кафтане, даже не видя лица, скрытого тенью от капюшона. Сердце у него упало и замерло. Это был не просто высокий чин. Это был сам светлейший князь Александр Данилович Меншиков.

Они подошли. Капитан Артамонов остался в почтительной тени, а Меншиков встал перед Денисом, откинул капюшон. Его лицо, освещённое тусклым светом, отражённым от снега, казалось вырезанным из жёлтого воска – умное, надменное, с пронзительными глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Он не протянул руку для поцелуя, даже кивка не сделал. Он оглядел Дениса с головы до ног, как осматривают купленную, но разочаровавшую лошадь.

– Ну, калмык, – произнёс он тихим, ровным голосом, в котором не было ни гнева, ни одобрения. – Выказал прыть. До меня через каких-то солдатских баб докопался. Рассказывай, что накопал. И только суть. Я мёрзнуть не намерен.

Денис, собравшись с духом, начал свой доклад. Он говорил чётко, без эмоций, как на построении: о Фламанде, потом напомнил о браслете, о Вешнякове и грузе с птицей, о «Даре Феникса», о князе Голицыне как главе заговора. Он упомянул расшифровки, бумаги из архангельской конторы, все свои вещественные доказательства. Меншиков слушал, не перебивая, устремив взгляд куда-то за спину Дениса. Когда тот закончил, наступила тяжёлая пауза.

– Доказательства при тебе? – наконец спросил светлейший.

– Часть – при мне. Основные бумаги – в надёжном месте.

– Где?

– Прошу прощения, ваша светлость, но это моя единственная гарантия, – твёрдо ответил Денис.

Уголок рта Меншикова дёрнулся – что-то вроде усмешки.

– Обуян гордыней. Хорошо. Допустим, я верю тебе на слово. Картина вырисовывается… неприглядная. Князь Алексей Дмитриевич Голицын. Столбовой русский аристократ. Мой… знакомый. – Он произнёс последнее слово с лёгким, едва уловимым оттенком презрения. – Подозревать его в цареубийстве… это даже не скандал. Это землетрясение. Это удар по самым основам. Доказательства твои – это бумажки и слова. Его слово против твоего. Кто поверит калмыку-перебежчику, а не потомку Гедиминовичей?

– Есть свидетель, – возразил Денис. – Приказчик Степан, который оформлял грузы. Он жив, мы знаем, где его найти.

– Свидетель, которого можно объявить подкупленным или сумасшедшим, – отрезал Меншиков. – Нет. Для такого врага нужна не просто улика. Нужна улика с поличным. Явная, неоспоримая, перед лицом всего двора. Пойманная на месте.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. В саду было так тихо, что слышно было, как с соседней ели с шелестом осыпалась шапка снега.

– Ты хочешь, чтобы я пошёл к государю с твоими бумажками? – продолжил Меншиков. – Государь спросит первым делом: «А где доказательства?» Хитрый Голицын почует неладное, уничтожит следы, заменит кубок на безобидный, а своего англичанина сплавит за границу. Останешься ты – с твоими бумажками и с обвинением на князя, которого государь, быть может, и недолюбливает, но которого держит рядом как противовес нам, «выскочкам». И чем кончится? Кончится твоей головой на колу за клевету на вельможу. И моим… неудовольствием.

Он говорил холодно, цинично, выкладывая голую политическую механику. Денис понимал, что он прав. Его правда была беспомощна против инерции власти, против сложной игры сил при дворе.

– Так что же прикажете, ваша светлость? – спросил он, уже зная ответ.

– Я приказываю тебе добыть эту улику с поличным, – медленно, отчеканивая каждое слово, сказал Меншиков. – Самому. Без официальной поддержки, без моей открытой помощи. У Голицына на днях состоится приватный ужин в его доме на Английской набережной. Будут избранные. Возможно, будет и тот кубок – для демонстрации перед тем, как везти его в Кунсткамеру. Вот твой шанс. Проникни туда. Добудь кубок – подменный или другой, уже обновлённый тем англичанином, – прямо из его рук или сразу после. Дай мне его, и тогда – я пойду к государю. И мы сокрушим Голицына вместе.

Денис смотрел на Меншикова, и его охватило смешанное чувство ярости и безнадёжности. Его снова посылали на верную смерть. Без поддержки, в самое логово одного из самых охраняемых людей империи.

– Это самоубийство, – тихо сказал он.

– Это служба, – поправил Меншиков. – Ты просил аудиенции у государя. Это – единственный путь к ней. Либо ты докажешь свою правду делом, либо твоя правда ничего не стоит. Выбирай. Но учти: отказаться сейчас – значит стать моим врагом. А я своих врагов не оставляю в покое. Ни тебя, ни твоей милой жёнушки, ни твоего сынишки.

Угроза была произнесена тем же ровным, бесстрастным тоном, что и всё остальное. От этого она становилась ещё страшнее.

– Как я могу проникнуть в дом князя? – спросил Денис, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Это твоя задача! Я дам тебе денег. И имена двух человек в городе, которые могут помочь… за соответствующую плату. Один – бывший вор-домушник, теперь осведомитель Тайной канцелярии. Он знает все ходы в домах знати. Другой – писарь в канцелярии генерал-полицмейстера, он может достать план дома и расписание охраны. Но действовать они будут только за твой счёт и без моего имени. Я же ничего не знаю. Если попадёшься – ты действовал по собственной инициативе, мстя людям князя за какие-то старые обиды. И я первый призову карать тебя как злодея.

Денис молчал. Ветер шелестел в голых ветвях лип. Где-то вдали, со стороны Адмиралтейства, пробили склянки – девять часов.

– Согласен, – наконец выдавил он.

– Умно, – кивнул Меншиков. – Капитан Артамонов будет твоей единственной связью со мной. Через него передашь вещь. И помни: только оригинал кубка. Никаких копий, никаких обломков. Всё должно быть чисто.

Он сделал знак рукой. Капитан Артамонов шагнул из тени и протянул Денису небольшой, тщательно запечатанный кошелёк.

– Здесь сто червонцев. И бумажка с адресами. Завтра, с утра.

Денис взял кошелёк. Золото отяжелело в его руке, словно свинец. Это была плата не за услугу, а за его жизнь и жизнь его семьи.

– Можешь идти, – сказал Меншиков, уже поворачиваясь, чтобы уйти. – И, калмык… постарайся не подвести. Мне не нужен скандал, но если уж скандалить – то чтобы враг был уничтожен полностью.

Он удалился по аллее, его тёмная фигура быстро растворилась в зимней мгле. Капитан Артамонов кивнул Денису в сторону калитки.

– Тот же путь. Сани ждут.

Обратная дорога в слободу прошла в полном оцепенении. Денис сидел в санях, сжимая в руке кошелёк, и чувствовал, как его план, его надежды рушатся, заменяясь новой, чудовищной авантюрой. Меншиков не собирался его спасать. Он использовал его как таран, чтобы ударить по Голицыну, но при этом сам оставался в стороне. Денис был расходным материалом в борьбе титанов.

В избе все ждали его. Пашка ходил из угла в угол, Дуняша сидела у печки, прижав к себе спящего Алёшу. Их лица были бледными от напряжения.

– Ну? – спросил Пашка.

– Меншиков, – коротко сказал Денис, бросая кошелёк на стол. – Он даёт деньги и два контакта. Но требует, чтобы я сам, тайно, добыл кубок из дома Голицына. Только тогда он вмешается.

– Это ловушка! – вырвалось у Пашки. – Он хочет, чтобы тебя там убили как вора! Или схватили, и тогда он скажет, что не знал тебя!

– Понимаю, – устало сказал Денис. – Но выбора у нас нет. Отказаться – значит подписать смертный приговор себе и вам. Он прямо пригрозил.

Калмыков сел на лавку и опустил голову на руки. Усталость, накопившаяся за недели бегства, за дни отчаяния в Петербурге, навалилась на него всей тяжестью. Дуняша молча встала, подошла, положила руку на его плечо. Её прикосновение было твёрдым и тёплым.

– Значит, будем добывать, – просто сказала она. – У нас есть деньги. Есть имена. Есть ещё время. Разработаем план.

– Ты не пойдёшь, – резко сказал Денис, поднимая голову. – Ни ты, ни Паша. Это я должен сделать один!

– Один ты не справишься, – так же спокойно возразила Дуняша. – Нужны глаза снаружи, нужна подстраховка, нужен отход. Паша может быть тенью. А я… я буду думать. Мы вместе продумаем каждый шаг.

Пашка энергично кивнул.

– Она права. На то мы и семья. А что до плана… у меня в голове уже кое-что есть. Этот вор-осведомитель… я, может, слыхал о таком. Порасспрошу завтра на рынке, осторожно.

Денис смотрел на них – на жену с её несгибаемой волей, на верного друга, готового идти на смерть. И чувство безнадёжности начало понемногу отступать, сменяясь холодной, ясной решимостью. Да, их снова посылали на смерть. Но на этот раз они шли не слепо. У них была своя правда, своя семья и своя хитрость. И пять дней, чтобы обернуть чужой расчёт против самих расчётчиков.

Он разжал ладонь. В ней, кроме кошелька, лежала иконка-складень, подаренная Дуняшей. Он сжал её снова. Это была уже не просьба о защите. Это был обет. Обет выжить и победить. Ради них. Ради будущего, которое они отвоюют из пасти этого холодного, циничного города.