Это утро в слободе на Васильевском острове началось не с отдалённого боя барабанов или караульных выкликов, а с тяжкого, повседневного гула. С первыми проблесками света сквозь сплошную пелену облаков женщины брали коромысла и тянулись к прорубям на Неве. Рынок у Адмиралтейства, «Адмиралтейский круг», как его звали в народе, уже к шести часам наполнялся гулом голосов, скрипом полозьев и запахами – сырой рыбы, дешёвого хлебного кваса, дыма из жаровен с сайками и жареным горохом.

Дуняша, укутав Алёшу в дважды перешитый овчинный тулупчик, вышла вместе с Фёклой, хозяйкой. На ней была простая понёва и телогрея, голова повязана тёмным платком – одежда любой бедной горожанки. Фёкла, дородная и говорливая, несла огромный узел с бельём для стирки.

– Вон, глянь-ка, – толкнула она Дуняшу локтем, указывая на группу женщин возле большого деревянного корыта у проруби. – Это они, преображенские. Жёны да няньки. Моя Марфа – вон та, что костлявая, в синем платке.

Старуха Марфа, действительно, выделялась среди других. Сухая, с лицом, испещрённым морщинами, как старый пергамент, она стирала белье с каким-то яростным, методичным усердием, будто выбивая из холстины не грязь, а все жизненные обиды. Фёкла, как ни в чём не бывало, подошла к соседнему корыту, начала развязывать свой узел.

– Здорово, Марфушка! Небось, спина уже ноет? А у меня вот помощница новая, Аграфена, – кивнула она на Дуняшу. – Из-под Новгорода, с малым. Муж на заработки, а она со мной – ребёнка кормить надо.

Марфа подняла на Дуняшу колючий, изучающий взгляд. Взгляд человека, привыкшего оценивать людей с первого раза: свой – чужой, честный – лихой.

– Малого-то не больно на морозе держи, – отрывисто бросила она, продолжая тереть бельё о ребристую стиральную доску.

– Ничего, закутала, – тихо ответила Дуняша, слегка покачивая Алёшу. – Да и дома одной тошно. Лучше уж с людьми.

Она не стала навязываться, а принялась помогать Фёкле, спокойно и ловко орудуя вёдрами и холодной, леденящей руки водой. Разговор завязался сам собой – о ценах на овёс, который вздорожал, о новой партии рекрутов, что плохо обуты, о слухе, будто в Кронштадте готовят к спуску новый корабль, «Ингерманланд». Дуняша почти не вступала в беседу, лишь кивала, но её внимательность, спокойные движения и забота о ребёнке, видимо, произвели на Марфу впечатление. Та стала поглядывать на неё менее сурово.

Через час, когда основная работа была сделана и женщины, отогревая окоченевшие пальцы над жаровней с углями, купили по чашке горячего сбитня, разговор невольно перешёл на жизнь «у господ».

– А у тебя, Марфа, как? – спросила Фёкла. – Капитан-то твой, Артамонов, небось, на учениях аль в приказе день-деньской?

– На учениях… – буркнула Марфа. – У них теперь не учения, а сплошная суета. Приёмы, визиты. К нему вчера, слышь, сам генерал-полицмейстер Девиер заглядывал. О чём говорили – не знаю, за дверью. Только капитан после того хмурый ходит, будто похороны предстоят, не приём.

Сердце Дуняши ёкнуло. Девиер – правая рука Меншикова в полицейских делах. Если он посещал капитана Преображенского полка, имеющего и тайную част службы, значит, дело пахло чем-то очень серьёзным, возможно, связанным с охраной предстоящей церемонии.

– Может, к празднику готовятся? – осторожно вставила Дуняша, поправляя платок на Алёше. – Слышала, в Кунсткамере скоро большое открытие, сам государь будет.

Марфа метнула на неё быстрый взгляд.

– Будет, – коротко подтвердила она. – Только праздник этот… не добрый он, мне сдается. Уж больно много чужеземцев вокруг того дела вертится. И наш-то капитан приставлен к одному из них – к князю Голицыну, что из Москвы приехал. Охрану ему, вроде, обеспечивать.

– Князю? – сделала удивлённое лицо Дуняша. – Да зачем ему, такому важному, охрана от армейского капитана?

– А чтоб свои же не подсидели, – мрачно пояснила Марфа. – Там, наверху, свои драки. Только дерутся не кулаками, а похуже. А я вот того англичанина, что при князе приехал, видела. В очках, лицо бледное, руки тонкие. Носит с собой какой-то ящичек, не расстаётся. Как шпынь какой. И смотрит на людей… будто они не люди, а букашки. Толкнул меня, старую, на улице, даже не извинился. Сквозь меня прошёл, будто через пустое место. Беспутный.

В голосе Марфы звучала не просто обида, а глубокая, вековая неприязнь ко всему чужому, наносному, не укоренённому в родной почве. Эту неприязнь Дуняша понимала лучше, чем кто-либо. Она сама чувствовала себя чужой в этом городе, построенном на костях.

– Страшно, – тихо сказала Дуняша, глядя прямо на Марфу. – Когда такие люди у власти. У них и души-то, поди, нет, одна расчётливость. Мне за сына страшно. В каком мире ему жить-то придётся? Среди таких?

Эти слова, сказанные просто, от сердца, попали точно в цель. Марфа перестала пить сбитень, её суровое лицо дрогнуло. Она долго смотрела на Алёшу, на его беззащитное, спящее личико.

– У меня сына на войне со шведами убили, – неожиданно, отрывисто выдавила она. – Внуков нет. Капитан мой – он как сын теперь. Честный он. Не берёт, где не положено. За это его и не любят. И теперь втянули в эту канитель… Чую я, дело тут нечисто.

Наступила пауза. Фёкла, понимая, что разговор зашёл в опасные дебри, засуетилась, собирая мокрое бельё в узел. Дуняша же, сделав глубокий вдох, решилась на отчаянный шаг.

– Марфа Васильевна, – сказала она, опустив голос так, что слышно было только старухе. – Я неспроста. Я знаю про то, что нечисто. Я… мы с мужем знаем. Мы из Архангельска. Мы видели, как грузы для этого князя шли. И знаем, что в них. Не подарки, а гибель. Для государя.

Марфа замерла. Её глаза, маленькие и острые, как у птицы, впились в Дуняшу.

– Ты кто такая? – прошептала она.

– Такая же, как ты. Мать. Которая хочет, чтобы её ребёнок жил. И чтобы государь жил. Они хотят его отравить. На том самом празднике. А ваш капитан, честный человек, будет невольно тому способствовать, охраняя убийцу.

– Докажи, – коротко бросила Марфа, но в её голосе уже не было недоверия, был холодный, сосредоточенный интерес.

– Доказательства у моего мужа. Бумаги. Расшифровки. Он офицер, мичман Калмыков. Его послали сюда с этим делом, а теперь бросили. Мы как в ловушке. Нам не к кому боле обратиться. Только… только к честным людям. Умоляю вас, Марфа Васильевна! Передайте вашему капитану. Пусть он даст нам, хоть на пять минут, аудиенцию. Муж мой знаком с ним. Мы всё расскажем и покажем. Если он не поверит – арестует нас. Я готова.

Она говорила без пафоса, устало и страстно одновременно, и эта искренность была сильнее любых клятв. Марфа молчала, её пальцы нервно теребили край платка. В её глазах шла борьба: страх перед последствиями, недоверие к незнакомке и глубокая, выстраданная ненависть к тому «беспутному», что толкнул её на лестнице и смотрел на людей как на букашек.

– Дай мне этот свёрток, – вдруг сказала она, кивая на небольшой холщовый узелок, который Дуняша, по договорённости с Денисом, принесла с собой. Там лежало краткое, написанное Денисом, изложение дела без имён и шифров, и кусочек воска с оттиском печати с ящика Вешнякова – единственная вещественная улика, которую они рискнули взять с собой.

– Передам, – твёрдо сказала Марфа, забирая узелок и мгновенно пряча его в складках своей огромной кофты. – Сегодня же. А теперь уходи. И чтобы мы с тобой сегодня больше не виделись. Завтра, в это же время, будь здесь. Если капитан захочет слушать – будет знак. Не будет знака… считай, я ничего не получала, и береги, дурёха, ребёнка.

Она резко отвернулась и снова принялась яростно тереть уже почти чистое бельё, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Дуняша, с бьющимся сердцем, поклонилась в спину и пошла за Фёклой, которая смотрела на неё круглыми от ужаса глазами.

Весь остаток дня в избе боцмана царило напряжённое молчание. Денис, узнав о переданном свёртке, ходил из угла в угол, как тигр в клетке. Пашка точил свой нож, что было верным признаком его крайнего нервного напряжения. А Дуняша, казалось, была спокойна. Она кормила Алёшу, перебирала их скудные пожитки, но её взгляд часто уходил в одну точку, за окно, где над крышами слободы высились леса строящейся Кунсткамеры.

Вечером, когда уже стемнело, в слободе поднялась суета. Послышались окрики, лай собак. Пашка, выглянув в смотровую щель в ставне, доложил:

– Патруль. Городовые. Идут по дворам. Спрашивают кого-то.

Холодный пот выступил у Дениса на спине. Предала? Выдали? Он метнулся к своей сумке, где лежали бумаги, готовый бросить их в печь. Но патруль, пошумев у соседних домов, прошёл мимо. Очередная облава на беглых рекрутов или «беспачпортных». Но осадок остался тяжёлый.

Ночь была самой длинной в их жизни. Каждый скрип половицы, каждый шорох за стеной казался шагами стражи. Алёша, словно чувствуя общую тревогу, плакал, и Дуняша качала его, напевая бесконечную поморскую песню, голос её звучал устало, но не дрожал.

На рассвете, не сомкнув глаз, Дуняша снова собралась на рынок. Денис хотел было запретить, остановить её, но она лишь посмотрела на него, и он понял: остановить уже невозможно. Их судьба теперь была в руках старой, озлобленной няньки и капитана.

Рынок в этот день казался особенно шумным и равнодушным. Дуняша, стоя у того же корыта, машинально помогая Фёкле, вглядывалась в лица. Марфы не было. Прошёл час. Другой. Отчаяние, холодное и липкое, снова начало подползать к сердцу. Значит, не поверили. Или капитан испугался. Или…

Вдруг её слегка тронули за локоть. Она обернулась. Рядом стояла незнакомая молодая девка в сером платье служанки, с корзинкой в руках.

– Ты Аграфена? – быстро и тихо спросила она.

– Я.

– За мной. Не оглядывайся.

Девка, не спеша, пошла вдоль рядов с товарами, свернула в узкий проход между деревянными лавками, вышла на задворки, где стояли дровяные сараи и лежали кучи снега. Там, прислонившись к стене сарая, её ждал человек в простом, но чистом солдатском кафтане преображенского полка, без знаков различия. Лицо у него было жёсткое, с проседью в коротко стриженых волосах, с умными, уставшими глазами.

– Я – капитан Артамонов, – отрывисто сказал он. – У тебя есть три минуты. Говори самое главное. И учти: если это ложь или провокация – тебя и твоих не будет к закату.

Голос его был тихим, но в нём звучала такая неоспоримая власть и уверенность, что Дуняша, не робевшая перед Вешняковым, инстинктивно выпрямилась.

– Ваше благородие, дело вот в чём, – начала она, опустив глаза и говоря быстро, но чётко, как заученный урок. – Из Англии в Архангельск прибыл алхимик Роберт Фламанд. Он дал моему мужу, тогда мичману Калмыкову, браслет с ядом. Браслет через Меншикова попал ко двору, была отравлена фаворитка. Муж мой оправдан самим государем и получил тайное задание найти заговорщиков. Обо всём этом, вы, конечно, знали еще в будучи в Архангельске. И на то, что оставили там мужа у вас свои причины. Но мой муж, Денис Калмыков сам нашёл улики заговора, во главе которого князь Алексей Голицын. Цель – отравить государя на открытии Кунсткамеры с помощью кубка, именуемого «Дар Феникса». Кубок здесь, у Голицына как он думает. Мы привезли все доказательства. Муж мой – там, в слободе. Мы просим только одного: дайте ему возможность лично доложить государю. Или вам, как честному офицеру. Иначе скоро будет совершено цареубийство!

Она выдохнула, подняла глаза. Капитан Артамонов смотрел на неё не мигая. Его лицо было каменным.

– Доказательства, – потребовал он.

– При муже. Бумаги, шифры. И место, где спрятан настоящий кубок, – в Архангельске. Удалось подменить его. И участник заговора, который даст показания, – приказчик Степан, мы знаем, где его найти.

– Почему не через Тайную канцелярию? Почему не через Меншикова?

– Потому что в Тайной канцелярии могут быть люди Голицына. А до Меншикова нам не дотянутся.

Капитан молчал секунд десять, что показалось вечностью. Потом он резко кивнул.

– Сегодня, в восемь вечера. Твой муж выйдет на углу Четвёртой линии и Среднего проспекта. Будет стоять с зажжённым фонарём. К нему подойдут двое, скажут: «От Марфы». Пойдёт с ними. Только он один. Ты и ребёнок остаётесь. Это гарантия.

– Он не пойдёт без нас, – твёрдо сказала Дуняша.

– Тогда всем вам конец. Выбирай.

В его глазах не было жестокости, только холодный расчёт. Он брал заложников, обеспечивая себе безопасность. Дуняша поняла, что иного выхода нет.

– Он пойдёт, – сдавленно проговорила она.

– Хорошо. И ещё: если он переметнулся и это ловушка, вам не поможет даже государь. Поняла?

– Поняла.

Капитан развернулся и быстрым шагом солдата зашагал прочь, растворившись между сараями. Девка-служанка бесшумно исчезла. Дуняша осталась одна у дровяного сарая, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги. Она сделала это. Цепочка человеческого доверия, звено за звеном – от неё к Марфе, от Марфы к капитану – сработала. Официальные каналы заглохли, а этот, простой и рискованный, сработал!

Она медленно пошла назад, к рынку, к Фёкле. В голове у неё гудело, но на душе было странное, осторожное облегчение. Первый шаг сделан. Теперь всё зависело от Дениса, от того, сумеет ли он убедить капитана, а капитан – найти прямой путь к царю. И от того, успеют ли они обойти могущественную сеть заговора, опутавшую самый верх империи.

Она вспомнила слова, которые когда-то сказала Денису: «Ты теперь – стрела, которую выпустили в темноту». Теперь эта стрела нашла свою цель. Осталось только поразить её.