Они въехали в Санкт-Петербург с севера, с Выборгской стороны, в предрассветный час, когда город напоминал не столицу империи, а фантасмагорический лагерь на краю света. Воздух, сырой и пронизывающий с Финского залива, обжигал лица после сухого мороза лесов. Вместо бескрайней белизны полей – грязно-серный снег, утоптанный тысячами ног и полозьев, перемешанный с щепой, навозом и отбросами. Вместо тишины – грохот.

Сначала до них донёсся глухой, непрерывный стук. Сотни, тысячи молотков, вбивающих сваи в топкую невскую почву. Потом они увидели самих работных людей – тёмные, сгорбленные фигуры в рваных зипунах, сгрудившиеся у бесконечных заборов из сырых досок, за которыми шли невидимые стройки. По мутному небу, в разрывах утреннего тумана, проплывали очертания колоколен и шпилей: Адмиралтейская игла, ещё деревянная, Петропавловский шпиль, уже одетый в золочёную медью «рубашку». Город пах сырым лесом, известкой, болотной гнилью и дымом тысяч печей.

– Святители… – прошептал Пашка, останавливая сани на краю какой-то неимоверно широкой, но абсолютно пустынной и заснеженной «першпективы». – Это ж…

– Это Невская перспектива, – хрипло сказал Денис, узнавая место. Прямая как стрела просека, прорубленная когда-то по приказу Петра сквозь лес. Теперь вдоль неё кое-где стояли каменные дома-скворечники в стиле «петровского барокко», а между ними ютились обывательские избы, бани, харчевни. Было впечатление, что величественный град насильно, с кровью и потом, втиснут в болото, и болото сопротивлялось, проступая грязью и убожеством даже на его парадных планах.

Их путь лежал на Васильевский остров, в слободу моряков, где, по воспоминаниям Калмыкова, жил отставной боцман с архангельского «Штандарта» Семён Трофимыч, человек проверенный. Добраться туда оказалось отдельным подвигом. Невский лёд был исчерчен санными дорогами, но сам переход был испытанием на выдержку. Ледяной ветер с залива выл, срывая позёмку с крыш редких береговых построек. На середине реки они обогнали странную процессию: несколько десятков арестантов в кандалах под конвоем солдат тащили волоком по льду гранитную глыбу – будущую колонну или блок для будущей набережной. Надсмотрщик с плёткой покрикивал: «Тащи, сволочь, тащи! Для красоты градской!» Казалось, весь город строился на таких согбенных спинах.

Васильевский остров встретил их ещё более суровым хаосом. Здесь вовсю шла распланировка линий, будущих каналов. Местами уже стояли ряды однообразных «образцовых» домов для знати, которые те не желали заселять, предпочитая левый берег. Местами зияли пустые кварталы, отмеченные лишь вбитыми в мерзлую землю вехами с номерами. Слобода моряков ютилась у самой стрелки, в районе Галерной гавани, в лабиринте кривых переулков и покосившихся изб, откуда доносился запах дегтя, смолы и солёной рыбы.

Боцман Семён Трофимыч, могучий старик с лицом, обветренным всеми морями, и с пустым рукавом, заколотым булавкой к кафтану, принял их без лишних вопросов. Его изба была крошечной, но крепкой, заставленной морскими реликвиями: лакированным штурвалом, сухими морскими звёздами, пучком акульих зубов на гвозде.

– Жить, говоришь, надо? – хрипел он, угощая их чёрным чаем с солью (сахар был непозволительной роскошью). – Живите. Только тихо. У меня тут и свой сынишка с семьёй в соседней избе, и соседи глазасты. Не высовываться. По воду – после темноты на дворе, по харчам – только на рынок у Адмиралтейства, там все свои. Коли будут спрашивать – скажешь, Дениска, племянник из-под Новгорода, на заработки.

Устроились все вместе в единственной горнице с перегородкой. Первые часы ушли на то, чтобы отогреться, отмыться и прийти в себя. Алёша, измученный дорогой, капризничал, и Дуняша укачивала его у печки под тихие поморские напевы. Денис же, едва смыв с себя дорожную грязь, принялся за главное – попытку выйти на связь. У него было два имени: денщик царя Орлов, которого он знавал во время обучения и капитан Артамонов. К Артамонову доступ был в Архангельске только через цепочку условных знаков, которые он должен был оставлять в определённых местах. Но капитан уже полтора месяца не выходил на связь и Денис с горечью думал, что их просто бросили на произвол судьбы. А если это было так, если его полностью списали со счетов, то и соваться напрямую к Петру Андреевичу Толстому в Тайную канцелярию – чревато непредсказуемыми последствиями.

Город, строящийся на болотах, вызывал смешанные чувства. Семён Трофимыч поведал им при встрече байку: как-то Петр Алексеевич спросил у шута Балакирева о народной молве насчет новой столицы. «Царь-государь! – отвечал тот. – Народ говорит: с одной стороны море, с другой – горе, с третьей – мох, а с четвертой – ох!»

С утра на следующий день, переодевшись в свою лучшую, но всё равно купеческую одежду, Денис отправился в город. Он прошёл по набережной Васильевского острова мимо недостроенного здания Кунсткамеры – того самого, где вскоре должна была состояться какая-то, возможно, роковая для царя церемония. Дом стоял в лесах, но уже обрёл свои знаменитые очертания с башней. Рабочие на лесах, как муравьи, облепили стены. У входа, охраняемого двумя гренадерами в высоких медвежьих шапках, висело объявление о предстоящем «Торжественном собрании по случаю открытия новых кабинетов. Прогресс – это дитя, вскормленное не только молоком наук, но и кровью сомнений…» Дата была назначена через шесть дней.

Сердце Дениса сжалось. Времени почти не оставалось. Он пошёл дальше, на левый берег, к Летнему саду. Там, у третьей от входа каменной вазы, согласно прежних инструкций Толстова, нужно было в углублении нарисовать мелом условный знак – перевёрнутую якорную скобу. Если агенты Тайной канцелярии увидят знак, то через два дня в условленном заранее месте – в лавке у Мытного двора на Троицкой площади появиться человек для связи. Это был один из важных моментов, который Калмыков хорошо усвоил ещё во время обучения в канцелярии.

Денис, озираясь, быстро нарисовал знак и растворился в толпе гуляющих. Сад, даже зимой, был местом светских променадов. Дамы в кринолинах, опушённых мехом, щеголи в париках, офицеры в мундирах – всё это мелькало перед глазами, создавая ощущение призрачного, ненастоящего мира. Денис чувствовал себя волком, забредшим в курятник, – чужим и опасным.

Два дня прошли в мучительном ожидании. Денис, чтобы не вызывать подозрений, выходил с Пашкой «на поиск работы» – они осматривали верфи у Адмиралтейства, толкались среди грузчиков и мастеровых. Городской быт поражал своей жестокой деловитостью. На каждом углу висели указы, напечатанные в гражданской типографии: о ношении немецкого платья, о бородо-пошлинных знаках, о сдаче горожанами крыс и мышей для анатомического театра (за каждые десять тушек – полкопейки). Повсюду сновали фискалы в чёрных кафтанах, высматривая нарушения. Однажды они стали свидетелями, как такого фискала избили палками прямо на улице возмущённые купцы – доносчика вычислили. Это была своя, дикая, первобытная правда улицы, существовавшая параллельно с парадными ассамблеями.

В расчетный час Денис пришёл к Мытному двору. Узкое, тёмное здание, где собирались торговые пошлины, кишело народом. Приказчики, крестьяне с возами замороженной птицы, солдаты, покупающие провиант для полка. Денис трижды прошёлся мимо условленного столба, но никто к нему не подошёл. Через час, когда он уже начал терять надежду, к столбу прислонился тощий мальчишка-разносчик с лотком саек и пряников. Он зычно кричал: «Прянички сладкие! С мёдом, с перцем!» Поймав взгляд Дениса, он вдруг сменил прибаутку: «А сайки горячие – кому со знаком, кому без знака!»

Это был пароль. Денис подошёл, купил сайку. Мальчишка, не глядя на него, пробормотал скороговоркой, будто отсчитывая сдачу:

– Знак видели. Дела нет. Не сметь больше пачкать камни. Убирайся, покуда жив.

И, не дожидаясь ответа, юркнул в толпу. Денис застыл, сжимая в руке тёплую, липкую сайку. Его бросили. Артамонов, получив его донесения в Архангельске, решил больше с ним не связываться. Или, что было вероятнее, он уже всё сам знал о деталях и масштабе заговора. И предпочёл отстраниться, бросив Дениса как разменную монету. Или, может быть, капитан был вызван высочайшим приказом в столицу. Можно было долго гадать-рядить…

Отчаяние, холодное и липкое, подкатило к горлу. Они привезли улики в самое логово врага, потратили последние силы и деньги, а теперь оказались в ловушке: ни защиты, ни связи, ни плана. Вернувшись на Васильевский, Денис молча сообщил плохие вести. Пашка выругался матом. Дуняша, кормившая Алёшу, лишь глубже укутала ребёнка, словно пытаясь спрятать его от всего мира.

– Значит, мы одни, – тихо сказала она. – И у нас есть то, чего нет у них: мы знаем правду. И у нас нет выбора. Они могут отступить, а мы – нет.

Но даже её стойкость не могла побороть голую реальность. Денег, привезённых из Архангельска, оставалось на считанные дни. Платить надо было и Семёну Трофимычу за кров, и за еду. Пашка попытался наняться грузчиком на соседнюю верфь, но там требовали поручительство от цеха или от офицера. Денис, под страхом разоблачения, не мог искать службу по своей настоящей специальности. Они оказались в капкане бедности и будущего голода.

На третий день вечером к ним в избу заглянул сын боцмана, Аникей, тоже отставной матрос, служивший теперь сторожем на складах Адмиралтейства. Мужик был пьян и разговорчив.

– А у нас, братцы, страсти какие! – бубнил он, принимая от Пашки чарку дешёвой перцовки. – На ту пору, как вы приехали, в городе, слышно, высокий гость из Москвы. Князь Голицын, Алексей Дмитриевич. Въехал, понимаешь, не в свой дворец на Английской набережной, а прямо в дом к генерал-полицмейстеру Девиеру. Совещания у них там идут, днём и ночью. И слышно грузы какие-то особые с охранной грамотой доставили из Архангельска, прямо в покои князя. Для подарка государю, мол. На открытие Кунсткамеры, что-ль.

Денис перехватил встревоженный взгляд Дуняши. Груз был уже здесь. И Голицын – тоже. Всё сходилось.

– И много, слышно, народа у князя? – как бы невзначай спросил Денис.

– О-о! Свита – человек сорок. Да свои слуги. Да гости к нему ездят – кто из Сената, кто из Адмиралтейств-коллегии. И, говорят, учёный один, иностранец, при нём состоит. Алхимик, что ли. Он, говорят, какой-то царский подарок готовит.

Это был Фламанд. Он здесь. Круг замкнулся. Все действующие лица собрались в Петербурге. Оставалось только ждать развязки. Но пассивное ожидание было равно поражению.

После ухода Аникея в избе повисло гнетущее молчание. Снаружи завывала вьюга, била в ставни. Они сидели у печки, и трое взрослых людей чувствовали себя как в осаждённой, обречённой крепости.

– Не выходит ничего, – сдавленно проговорил Пашка, разламывая сухарь. – Как кроты мы, в темноте копаем, а они там, наверху, всё уже поделили. И придут за нами, когда сочтут нужным.

Дуняша, качая люльку с уснувшим Алёшей, смотрела на огонь в печи. Её лицо, освещённое дрожащим пламенем, казалось вырезанным из слоновой кости – красивым и бесстрастным. Вдруг она подняла глаза на Дениса.

– Все эти дни, пока ты пытался найти подход к сильным мира сего, я смотрела вокруг, – тихо начала она. – Я ходила на рынок у Адмиралтейства с другими бабами. Не просто так. Чтобы слушать.

– И что ты услышала? – устало спросил Денис.

– Я услышала, что власть – это не только князья и генералы. Власть – это приказчик, который отпускает муку по пайку. Это писарь в полицмейстерской канцелярии, который записывает жалобы. Это нянька в доме офицера, которая знает все его секреты. Наша беда в том, что мы всё время искали путь наверх, к тем, кто уже всё решил. А может, нужно искать путь вбок? К тем, кто ничего не решает, но всё видит и всё помнит.

Она говорила без обычной своей сдержанности, с какой-то новой, отчаянной страстью.

– Наша хозяйка, солдатка Фёкла, ходит на тот рынок брать в стирку офицерское бельё. Она стирает для жён офицеров Преображенского полка. Через неё, через разговоры у проруби, я вышла на старуху, Марфу. Она пять лет нянчила детей в доме капитана Преображенского полка. Угадайте кого?! Артамонова. Твоего, поди, Денис. Капитан этот снова здесь, в городе. Говорит она, мол, честный, не берёт взяток, справедливый. И Марфа у него служит по-прежнему. Она… она не любит новую моду, не любит немцев и алхимиков. Она простая русская баба.

Денис удивленно смотрел на жену, и в нём зарождалась слабая, но упрямая надежда.

– И что из этого?

– Из этого то, что завтра, когда Фёкла пойдёт на рынок, я пойду с ней. И встречусь с Марфой. И расскажу ей про злых людей, что хотят царю-батюшке навредить. По-женски, просто, без бумаг и шифров. И попрошу её – передать мою просьбу о встрече её капитану. Не как шпионке, а как матери, которая просит защиты для своего ребёнка. Потому что то, что он, не полностью ведает то, что враги затевают, – оно всем детям нашим грозит. Если есть в нём хоть капля совести… он выслушает.

Это был отчаянный, почти безумный план. Стучать не в парадные двери, а в чёрный ход. Искать справедливости не у власти, а у её простых, обойдённых слуг. Идти на поклон к Артамонову, который сам ли иль по приказу свыше, бросил их на произвол судьбы в Архангельске. Но, похоже, это был единственный оставшийся путь.

– Риск огромный, – сказал Денис. – Ведь моя опала имеет какие-то причины свои у Артамонова. Если она про меня прознает, если проболтается раньше времени…

– Она не проболтается, – уверенно сказала Дуняша. – У неё в глазах – та же боль, что и у меня. Она мне доверится.

Пашка молча кивнул, поддерживая сестру. Денис вздохнул. Они зашли в тупик официальными путями. Оставался только этот – простой, человеческий, и оттого самый опасный.

– Хорошо, – сказал он. – Попробуем. Но если что… мы должны быть готовы бежать. Или драться.

Ночь прошла в тревожном полусне. Денис ворочался на жесткой лавке, прислушиваясь к завыванию ветра и к тихому дыханию сына. Он думал о том, что их миссия, начавшаяся как служебное поручение, превратилась во что-то большее. Теперь это была борьба не за царя и не за государство, а за простую, тихую жизнь у своей печки. Ту самую жизнь, которую они могли потерять в любой момент. Завтра Дуняша сделает свой шаг. А послезавтра… послезавтра они либо вновь обретут союзника, либо будут обречены. Город за окном, этот гигантский, стучащий молотками монстр, казался ему огромной ловушкой, которая медленно, но верно сжималась вокруг них.