Следующее утро началось с густого, молочного тумана, спустившегося с озера и закутавшего всю округу в плотную, влажную вату. Воздух был неподвижен и тих, звуки приглушены, границы мира стёрты. В такую погоду, как рассказывал Фёдор, поморы обычно не выходили в море – в белой тьме можно было налететь на подводные камни. С озёрами чуть проще. И для Дениса этот день был назначенным – день первого выхода на дальнее озеро за щукой. Пока Дуняша, проснувшись от холода, раздувала угли в печи, Денис с Фёдором готовили снасти в предбаннике.

Фёдор достал особые, поморские снасти – несколько гибких, отполированных временем березовых прутов, к вершинам которых были привязаны жильные лески. Крючки были самодельные, кованые из хорошего железа, с длинным цевьём.

– На большую рыбу и замыслы должны быть не мелкие, – пояснял старик, прилаживая к леске тяжёлое, грубо обработанное свинцовое грузило. – На озере, куда идём, щука крупная – не городская суетливая мелочь. Она ленива, сыта и хитра. Её не спугнёшь криком, не возьмёшь наскоком. К ней нужно подбираться тихо, как к спящему зверю. И предложить ей нужно не блестящую безделицу, а то, во что она сама верит, знает и любит. – Он достал из берестяного туеска несколько пойманных пескарей и плотвичек, ещё живых, трепещущих в мокрой траве. – Вот её вера. Натуральная, простая. Как и правда, которую ты ищешь.

Дуняша, выйдя из бани с парным шлейфом, подала им глиняный горшок с горячей крупой.

– Возьмите, с пути проголодаетесь. И ты, Денис, смотри, аккуратно на веслах. В тумане-то. Не засни.

– Не засну, – улыбнулся он, принимая горшок. Тепло еды и её заботы разлилось по телу, согревая лучше любой одежды.

Карбас отчалил от берега бесшумно, будто плывя не по воде, а по воздуху. Фёдор стоял на корме, правя длинным, темным от смолы кормовым веслом-гребком. Денис сидел на вальке, работая парными вёслами, стараясь попасть в ритм старика. Они скользили в тумане, который расступался перед носом лодки и тут же смыкался за кормой, оставляя их в маленьком, движущемся пузыре видимости. Было странное чувство полной отрезанности от мира, от времени, от всех заговоров и опасностей. Существовали только скрип уключин, плеск воды о борт да пронзительные крики чаек, невидимых в молочной пелене.

– Правильно гребёшь, – одобрительно бросил Фёдор. – Чувствуешь воду. Это главное. Городской человек воду преодолевает, борется с ней. А помор – с водой договаривается. Она – не враг, а дорога. И как по любой дороге, по ней нужно идти с уважением.

Они плыли долго, ориентируясь, как казалось Денису, на чистое чутьё Фёдора. Наконец, туман стал редеть, сереть, и впереди показался тёмный, поросший лесом берег, а за ним – более широкая водная гладь. Они миновали протоку. Это было другое озеро, большее и, как сразу почувствовал Денис, более глубокое и холодное. Вода здесь была цвета тёмного свинца, почти чёрная, и даже в безветрии на её поверхности ходила мелкая, неспокойная зыбь.

Фёдор направил карбас к длинному, вдающемуся в озеро мысу, густо заросшему низкорослой, корявой сосной. У самого берега, среди полузатопленных коряг и бурелома, он сделал знак остановиться.

– Вот она, щучья сторона, – прошептал он, как бы боясь спугнуть невидимых обитателей. – Место глухое, тихое. Рыба здесь стоит на ямах, под корягами. Любит такие крепкие места, где чувствует спиной опору. Летом она по мелководьям гуляет, а эту пору – сюда, в глубину, в омуты, скатывается. Здесь её и искать надо.

Они привязали карбас к нависшей над водой сосне и принялись расставлять снасти. Фёдор терпеливо показывал Калмыкову, как вернее насадить живца, чтобы он дольше оставался бойким, как опустить грузило на самое дно, чтобы леска шла вертикально вниз, и как закинуть удилище, чтоб крючок с живцом легли в аккурат под сенью затопленной коряги.

– Теперь – жди, – сказал старик, усаживаясь на корму и закуривая свою вечную трубку. – Рыбалка – она боле не действие, а терпение. И мысль. Пока сидишь, думай. О деле своём. О сети, которую закидываешь в городе. Что о ней думаешь?

Денис, устроившись рядом, смотрел на неподвижный поплавок. Туман почти полностью рассеялся, открывая суровую, величественную картину лесного озера. Кромка леса, тёмные ели и сосны на противоположном берегу отражались в тёмной воде.

– Думаю, что одна нить для сети слишком мало, – медленно начал он. – Гришка может дать сведения, но он один. И он боится. Страх – плохой союзник. Нужно найти того, кто не просто боится, а ненавидит. Кто обижен Еремеевым или Вешняковым. Кто готов рискнуть не за деньги, а из мести или из принципа.

– Верно, – кивнул Фёдор, выпуская колечко дыма. – Обиженный человек – это как рана. Она болит и ищет исцеления. А исцеление для него – это падение обидчика. Ты такого знаешь?

– Есть один. Приказчик Степан. Тот самый, которого Пашка пырнул. Судя по записке, он теперь важный господин, но пьёт горько и болтает лишнее. В нём есть и злоба, и тщеславие, и страх. Сложная смесь. Он может быть и источником, и опасностью.

– Пьяный язык – что нож без рукояти. Им можно и врага ранить, и себя поранить. С таким нужно обращаться осторожно. Подпоить, выслушать, но никогда не доверять по-настоящему. А ещё лучше – иметь на него какую-нибудь важную улику. Чтобы он, если что, побоялся от своих слов отречься.

Денис задумался. Мысль об улике, возможно, документе была точной. Слово малограмотного грузчика или пьяного приказчика в суде – ничто. Нужна была бумага. Подпись. Печать. Что-то, что связывало бы этого Вешнякова или самого Еремеева с тёмными делами англичан.

– В конторе Еремеева должны быть книги, расписки, контракты, – сказал он вслух. – Особенно на грузы, что шли с англичанами. Маркировка с птицей… Груз с таким клеймом должен быть где-то зафиксирован.

– Правильно думаешь, – Фёдор потянулся к своему удилищу, поплавок которого вдруг дёрнулся и ушёл под воду. Старик мягко, но уверенно подсек, и гибкий березовый прут изогнулся в дугу. Началась неспешная борьба с невидимой ещё рыбой. Помор невозмутимо продолжил размышления вслух. – Но бумаги, они ведь в каменных домах, под замками и с охраной. До них не добраться обычному грузчику. Нужен свой человек внутри. Писарь. Бухгалтер. Кто-то, кто имеет доступ к этим бумагам и при этом недоволен своей долей. Или боится, что его сделают виноватым, если что-то вскроется.

На леске металась крупная, сильная рыбина. Фёдор не торопился, утомлял её, не давая уйти в коряги.

– Видишь? – сказал он, не отрывая глаз от лески. – Силу нужно не ломать, а утомлять. И направлять. С каким-то писарём так же. Его нельзя купить грубо – напужается и откажет. Его нужно… подвести к мысли, что союз с тобой – это его спасение. Или его выгода. Тонкая работа.

Щука, тёмно-зелёная, с бронзовыми боками, показалась у борта. Она была действительно крупной, фунтов на семь-восемь. Фёдор ловко подвёл её к лодке и багром аккуратно зацепил под жабру.

– Вот он, первый трофей, – с удовлетворением произнёс он, снимая крючок. – Не спешил – и получил. Запомни: кто спешит в нашем деле, тот делает ошибки. А ошибки в тихой воде видны сразу.

Они провели на озере несколько часов. Поймали ещё шесть щук поменьше и наловили на уху полтора десятка окуней. За это время Денис, под мерный стук волны о борт, обдумал план. Сеть, закинутая в Архангельск, должна была стать трёхслойной. Первый слой – Гришка и такие же, как он, «малые люди», глаза и уши на причалах. Второй слой – обиженные и пьяные, вроде Степана, источники информации изнутри системы, но ненадёжные. И третий, самый важный слой – тихие, умные, имеющие доступ к документам. Но у Дениса пока не было ни малейшего намёка на существование кандидата в такие союзники.

Возвращались они уже под вечер, когда солнце, бледное и холодное, клонилось к лесу. Туман окончательно рассеялся, и Денис смог оценить путь – они проделали извилистый маршрут через цепь озёр и проток, который городской человек никогда бы не отыскал без проводника. Фёдор, довольный уловом и молчаливой внимательностью своего ученика, на обратном пути разговорился о делах.

– Завтра Леонтий Прокопьич снова зайдет к нам и опосля поедет в город. Сможешь передать новую записку для Гришки. И, может, что для Павла. Надо тебе подумать, что написать. Слова должны быть как эти крючки – крепкие, острые и наживлённые чем-то привлекательным.

– Я напишу Гришке, чтобы он, если сможет, попробовал проследить за писарями или бухгалтерами конторы Еремеева. Узнать, кто из них не в фаворе, кто жалуется на жалованье, кого обижают. И чтобы он осторожно расспросил про заимку. Не сам, а через кого-то из местных. Сторожей, например. Им можно сулить меньше, они дальше от центра событий.

– Здраво, – кивнул Фёдор Аникич. – Малыми шагами. А для Павла… Ему нужна не инструкция, а надежда. Напиши, что сеть закинута, что дело движется. Что он не забыт. Для человека в каземате это важнее хлеба.

Когда они причалили к тоне, их встретил неожиданный гость. У избы, рядом с нартой, запряжённой парой мохнатых, крепких оленей, стоял Семёныч с Нюхчи. Но вид у него был не спокойный, как в прошлый раз, а встревоженный. Семён Семёныч о чём-то оживлённо говорил с Агриппиной и Дуняшей, которые слушали его с довольно мрачными лицами.

Увидев Фёдора и Дениса, Семён быстро заковылял к ним.

– Федя, а вот и ты. И мичман твой. Новости привёз. Нехорошие.

– Опять про Пашку? – спросил Денис, чувствуя, как холодеет внутри.

– И про Пашку, но не только. В городе новый слух пошёл. Будто бы мичман Калмыков не просто сбежал, а оказался вором-рецидивистом. Будто бы он, пользуясь доверием, похитил из канцелярии Адмиралтейства важные бумаги, касающиеся обороны порта, и продал их тем же англичанам. Слух пустили ловко – не через начальство, а через кабаки да базары. Теперь тебя, мичман, в народе не дезертиром зовут, а изменником и шпионом. И еще слух пущен, что цена за твою голову уже не просто от купцов, а от самой коллегии, якобы, назначена. Живого или мёртвого.

Дениса будто ударили обухом по голове. Это была уже не просто нейтрализация, а тотальное уничтожение репутации. Теперь в умах простого люда он был государственным преступником. Выходило, что любой горожанин, увидев его, имел право и обязанность задержать или даже убить.

– Это, скорее всего, работа Вешнякова или его подручных, – тихо сказал Денис. – Возможно, он догадывается, что я где-то близко. Что я не сдаюсь. И он меняет тактику. Теперь ему не нужно меня ловить. Достаточно сделать так, чтобы меня боялась и ненавидела вся округа. Чтобы любая дверь передо мной захлопнулась.

– Так и есть, – мрачно подтвердил Семён Семёнович. – В городе уже шушукаются: «А что, если этот калмык на тони, подался? К поморам с того берега?» Идёт облава не силой, а страхом. Твоё присутствие здесь, начинает становиться опасным для всех.

Фёдор Аникич долго молчал, глядя на озеро, по которому уже бежали первые вечерние тени. Потом сплюнул.

– Страх – он как ржавчина. Разъедает. Но у нас, на тонях, своя стать. Мы не городские, чтобы по первому свистку прыгать. Мы видали виды. И изменников среди своих не держим. Все здесь видят, кто ты есть на самом деле, Денис. Работящий парень, женщину свою бережёт, дело честное пытается вершить. Для нас слухи с базара – не указ. – Он повернулся к Семёну. – Ты передай там, кому нужно: тоня Фёдора Строгального и его близкая округа никого не выдавала и не выдаст. А кто с другими мыслями – сам знает, куда ему дорога.

В его голосе звучала не бравада, а спокойная, испытанная веками уверенность общины, живущей по своим законам. Денис почувствовал прилив горячей благодарности. Но вместе с ней пришло и осознание новой опасности. Его борьба теперь напрямую угрожала тем, кто дал ему приют.

– Фёдор Аникич, – сказал он твёрдо. – Я не могу оставаться здесь долго. Я как чума. Где я – там и беда. Как только налажу каналы связи, получу первые документы – я уйду. В Петербург. Там нужно бить в самое сердце этой паутины.

– Уйдёшь, когда будет нужно, а не когда тебя страх спугнёт, – отрезал Фёдор. – А сейчас иди в избу, грейся. И с женой своей поговори. Ей эта весть, думаю, покоя не прибавит.

Дуняша ждала его внутри. Она уже знала. Лицо её было бледным, но спокойным. Она сидела за столом, перед ней лежали новые листочки с зарисовками знаков.

– Я слышала, – сказала она, не глядя на него. – Теперь ты по слухам враг государства. Хуже беглого каторжника.

– Да, – просто ответил Денис, садясь напротив.

– Что будем делать? – Она подняла на него глаза, и в них он не увидел растерянности или страха. Только стальная решимость. Та, что и в ночь их бегства.

– Будем работать быстрее. У нас есть, может, месяц, пока слухи дойдут до самых глухих мест и пока страх не пересилит здесь доверие к Фёдору. Ты прав! За это время нужно получить хоть одну настоящую улику. Хоть одну бумагу. И найти способ передать всё столичному начальству так, чтобы они не могли сделать вид, что ничего не получали.

– А я пока копала в своих знаках, – сказала Дуняша, отодвигая к нему листок. – Смотри. Агриппина дала мне свою тетрадь. Здесь, среди заговоров от лихорадки, я нашла вот этот знак. – Она указала на сложный узор из переплетённых колец и треугольников. – Она говорит, это древний знак «мир держащий». Символ равновесия, защиты. А теперь смотри на этот знак из шифра, который я срисовала у коробейника.

Денис присмотрелся. Действительно, в одном из алхимических символов, обозначавшем, как он уже понял, «философский камень» или «совершенство», угадывалась та же самая структура – три кольца, соединённые в треугольник. Это было не прямое совпадение, а отзвук, намёк на то, что язык шифра мог черпать свои корни не только в учёных трактатах, но и в самой древней мифологии, в её архаическом слое.

– Ты думаешь, Фламанд мог использовать для шифра язык древних символов? – спросил он.

– Уверена, что он, как и все эти алхимики, копался не только в ретортах, но и в старых книгах, в фольклоре. Ты же сам говорил, что он ищет силу не только в химии, но и в вере, в древних мифах разных народов. Этот знак «мир держащий»… Что, если его «Дар Феникса» – это не какой-то новый яд, а нечто, что должно нарушить этот самый «мир»? Не просто убить царя, а разрушить равновесие, на котором держится государство? Чтобы всё рухнуло, как карточный домик.

Мысль была пугающей и одновременно проясняющей. Это объясняло масштаб замысла, ту почти религиозную убеждённость Фламанда. Они боролись не с рядовым заговором, а с попыткой совершить нечто вроде ритуального акта! Возможно, магического воздействия на саму судьбу страны.

– Тогда улика-документ нужна не просто как доказательство покушения, – медленно проговорил Денис. – Она нужна как ключ к пониманию их истинной цели. Чтобы показать царю и его окружению, с чем они на самом деле имеют дело. Не с интригой, а с ересью. С опасным безумием, прикрытым наукой!

Он встал, подошёл к маленькому оконцу. Снаружи уже почти стемнело. На тоне зажгли лучину, и её тёплый, неровный свет пробивался сквозь заиндевевшее стекло.

– Завтра, – сказал он, – я напишу два письма. Одно – Гришке. Второе – попробую написать в Тайную канцелярию. Не как агент к начальству, а как человек, раскрывающий суть угрозы, к государевым людям, которые обязаны эту угрозу устранить. Рискну. Может, дойдёт. А если нет… тогда придётся везти всё это в столицу самому. С тобой, конечно.

Дуняша подошла к нему, обняла сзади, положив голову ему на спину.

– Куда ты – туда и я. На край света, так на край света. Лишь бы вместе. И чтобы нашему ребёночку не пришлось жить в мире, который эти безумцы хотят построить вместо страны нашей.

Они стояли так, смотря в темноту, за которой таился и враг, и надежда. Сеть закинута. Враги ответили ударом на удар. Игра вступила в новую, ещё более опасную фазу.