Слухи о государственном преступнике Денисе Калмыкове, как предсказывал Фёдор, оказались ржавчиной, медленно, но верно разъедающей вековой уклад поморской жизни. Новости с тони Семёна с Нюхчи, привезённые через неделю после тревожного визита, подтвердили худшие опасения. Теперь не только в Архангельске, но и в крупных сёлах по Двине – в Холмогорах, в Березнике, на Умбе – стали появляться так называемые «подмётные письма». Это были не официальные указы, а грубо отпечатанные на дешёвой бумажке лубочные картинки, под которыми корявым шрифтом излагалась «страшная весть». На них изображался злодей с явно нерусскими, раскосыми чертами лица (сходство было отдалённое, но узнаваемое) в потрёпанном морском мундире, похищающий свитки с планами крепостей и передающий их карикатурному англичанину в треуголке. Внизу было крупно выведено: «ИЗМЕННИК И ШПИОН. ЗА ГОЛОВУ ЖИВОГО ИЛИ МЁРТВОГО – СОТНЯ РУБЛЕЙ».

Сотня рублей – сумма для простого люда баснословная, годовой заработок крепкого хозяйства в самый лучший год! Искушение было огромным, а доверие к начальству, склонному платить за подобные услуги, – давно усвоенным фактом жизни. Семён передавал, что уже в Умбе, куда он заезжал за солью, местный староста, получив такую бумажку, собрал сход и принародно объявил, что «изменника калмыка» следует «иметь в виду и немедля доносить» ему. Пока что это были лишь слова, но семена страха и корысти были посеяны.

На тоне Фёдора Аникича жизнь внешне текла по-прежнему – дымок из трубы, стук топора, запах смолы и рыбы. Но в воздухе висело незримое напряжение. Агриппина, возвращаясь с соседней тони, где меняла сёмгу на ячневую крупу, вскользь заметила, что соседи «стали как-то глазасто поглядывать». Не с враждебностью, а с настороженным, оценивающим любопытством. Молва из-за слухов и подмётных писем быстро расползалась, как лесной пожар по сухим мхам.

В это тревожное время Фёдор Строгальный созвал свой, поморский «сход» – не шумное собрание, а тихое, деловое совещание с теми, кого считал самыми надёжными: с Леонтием Прокопьичем, только что вернувшимся из города, да с ещё двумя хозяевами соседних тонь – суровым, молчаливым Лукой и ворчливым, но честным Парфеном. Собрались в бане, чтобы пар да берёзовый веник отвратили лишние уши от стен.

Денис и Дуняша оставались в избе, но через бревенчатую стену доносились неясные обрывки разговора, глухой гул серьёзных, неторопливых голосов. Дуняша, сидя у печи и перебирая шерсть для пряжи, время от времени взглядывала на дверь. Денис же, пытаясь отвлечься, в который раз перечитывал ответную записку от Гришки Потапова, привезённую Леонтием.

Гришка отчитался кратко, но дельно: за Вешняковым следил. Тот щеголь жил на широкую ногу, снимал покои в доме у вдовы коллежского асессора, принимал гостей, среди которых был и капитан с «Сайрена». О заимке Еремеева под Холмогорами удалось узнать через родственника сторожа: место и впрямь охраняемое, высокий забор, собаки, въезжают туда раз-два в неделю закрытые повозки. Новое: неделю назад на заимку прибыл некий «учёный муж», судя по описанию – сам Фламанд. Пробыл там сутки и уехал. Но самое интересное Гришка припас под конец: в конторе Еремеева действительно служил пожилой подьячий, Ипат Сысоевич. Человек грамотный, аккуратный, но вечно не в чести у приказчика Степана, который третировал его, называя «лоботрясом» и «чернильной душой». Ипат частенько после работы захаживал в кабак «У якоря» и там, под чарку, жаловался на судьбу, на то, что «настоящую службу засушили, а торгашам да хапугам путь открыт». Гришка с ним заговаривал осторожно, но дальше общих жалоб дело пока не пошло.

«Птица сидит высоко, но гнездо её, может, и пониже», – заканчивал Гришка свою записку, демонстрируя неожиданную для грузчика образность.

Теперь этот Ипат Сысоевич был новой целью, потенциальной щелью в каменной стене конторы Еремеева. Но как к нему подступиться? Денис обдумывал варианты, когда дверь из сеней отворилась, и в горницу вошёл Фёдор, один. Лицо его было усталым, но спокойным.

– Ну, вот. Поговорили, значит, – откашлялся он, садясь на лавку и снимая мокрую от пара шапку. – Лука с Парфеном – люди крепкие. Своих не сдают – это у них в крови. Сказали: пусть мичман сидит, пока не решит свои дела. Помочь прямым делом не смогут – своё хозяйство, семьи, – но молчать будут. А вот что в других местах творится… Там уже не так. Слух идёт, что изменник может быть где угодно, даже среди своих. Людишки помельче, послабее духом, могут и струхнуть, и донести, чтобы выслужиться или сотню рублей получить. Зело долго тебе здесь, Денис, не отсидеться. Но несколько месяцев в запасе есть. Тем паче, что скоро начнётся зверовой промысел, и народ по лесам разбредается. Тогда каждый сам по себе, и глаза станут менее зоркими. И Евдокиюшку твою лучше повременить сейчас с места сдергивать. Впереди зима суровая. А пока обдумывать нужно тебе свои дела в городе и готовить новый путь.

– Я как раз о деле в городе думаю, – сказал Денис, подавая ему записку Гришки. – Есть человек, подьячий Ипат. Обиженный, пьющий, имеющий доступ ко всем бумагам. Через него можно было бы добыть документ. Но как его завербовать? Гришка не справится – тот побаивается грамотных. Нужен подход иной.

– Значит, нужен такой же грамотей, – тихо сказала Дуняша, не отрываясь от шерсти. – Или хотя бы тот, кто представится таковым. Кто сможет говорить с ним на равных. О службе, о долге, о справедливости. Не подпоить, а… понять по-настоящему.

Денис посмотрел на неё с удивлением. Она была права. С глуповатым Степаном можно было работать грубо – спаивать и вытягивать информацию. С обиженным, но гордым подьячим нужна была тонкая, почти психологическая игра. Нужно было стать ему если не другом, то сочувствующим собеседником, который разделит его обиды и ненавязчиво направит их в нужное русло.

– Но кто это сделает? – спросил Фёдор. – Гришка – парень простой. Я – старик, в городе меня знают в лицо. Ты, мичман, и вовсе приговорён к поимке.

В горнице наступила тишина. Проблема казалась неразрешимой. И тогда Дуняша отложила шерсть, поднялась и, поправив платок, посмотрела на них обоих своим ясным, спокойным взглядом.

– Я сделаю это, – сказала она просто.

– Ты?! – Денис вскочил. – Нет, ни в коем случае! Это слишком опасно!

– А что опаснее? – возразила она, не повышая голоса. – Чтобы ты пошёл и тебя сразу схватили? Чтобы Фёдор Аникич пошёл и навлёк подозрения на всю округу? Я – женщина. Меня меньше заметят. Я могу прийти в контору под видом просительницы – справиться о наследстве, о бумагах покойного отца. Или подождать его у кабака, где он обычно сидит. Я не буду его вербовать. Я буду его слушать. Жаловаться вместе с ним. А потом… потом скажу, что у меня есть знакомый человек, тоже обиженный несправедливостью, тоже ищущий правды. Что он мог бы помочь. И спрошу, нет ли у Ипата Сысоевича каких бумаг, которые эту несправедливость доказывают. Не про Еремеева прямо, а в общем. Чтобы «правду людям показать».

Денис слушал, и его охватывало смешанное чувство восхищения её смекалкой и леденящего ужаса. План был рискованным, но не лишённым изящества. И совпадал с его собственными идеями на этот счёт! Использовать не корысть, а обиду и желание мести. И доброе женское лицо действительно было лучшим вариантом в этой ситуации.

– А если он заподозрит? Если донесёт? – спросил он, уже тише.

– Тогда он донесёт на какую-то неизвестную женщину, которая приходила жаловаться на жизнь, – пожала плечами Дуняша. – Меня опишут: молодая, в простом платье, с поморским говором. А таких в Архангельске многие сотни. А я к тому времени уже вернусь сюда. И мы снова что-нибудь придумаем.

– Нельзя, – упрямо сказал Денис. – Я не позволю тебе рисковать. Ты же…

– Я жду ребёнка, – договорила она за него, и в её голосе прозвучала сталь. – И именно поэтому я должна это сделать. Чтобы наш ребёнок родился не в мире, где правят Еремеевы и Вешняковы, а в том, который мы с тобой отстоим. Может, это слишком самонадеянно. Но сидеть и ждать, пока ты придумаешь, как всё сделать без риска, – это тоже риск. Риск упустить время. Риск, что Пашку сгноят в остроге. Риск, что «Дар Феникса» достигнет столицы. Я не прошу тебя отпустить меня одну. Пусть Леонтий Прокопьич будет рядом. Он подвезёт, подождет где-нибудь неподалёку, подстрахует. А я сделаю то, что должна.

Фёдор смотрел то на Дениса, то на Евдокию, и в его глазах читалось одобрение.

– Баба у тебя с головой, – хрипло сказал он. – И с сердцем. План, почитай, здравый. Опасный – да. Но на нашей земле и тихая вода подо льдом бывает смертельна. Я за то, чтобы попробовать. Но подготовится хорошенько нужно. И продумать всё до мелочей.

Денис видел, что сопротивление бесполезно. Дуняша, раз приняв решение, была неумолима. И он понимал, что она, в сущности, права. Риск был чудовищным, но бездействие было смертным приговором их общему делу.

– Хорошо, – сдавленно сказал он. – Но только при условиях. Первое: Леонтий будет рядом, с нартой, в готовности уйти мгновенно. Второе: ты не назовёшь своего имени и не скажешь ни слова про меня. Третье: встреча будет одна. Если не выйдет – больше не суёмся. И четвёртое: ты вернёшься не сюда, а на другую, глухую тоню, которую укажет Фёдор. На всякий случай. И я поеду с тобой до условленного места.

Дуняша кивнула, принимая условия.

– Договорились.

Подготовка заняла два дня. Первым делом нужно было составить легенду. Дуня становилась Авдотьей, вдовой небогатого холмогорского рыбака, погибшего прошлой осенью на промысле. Она приехала в Архангельск хлопотать о наследстве – якобы её муж перед смертью брал ссуду у купца, и теперь нужно разобраться с бумагами, не осталось ли долга. Легенда была правдоподобной, банальной и давала повод появиться в конторе и задавать вопросы о документах.

Затем – внешность. Агриппина достала из сундука свой самый поношенный, но чистый сарафан из синей крашенины и потёртую, но тёплую душегрейку на заячьем меху. Платок нужно было повязать так, как носили замужние женщины Поморья – концами назад. И главное – речь. Дуняша с детства знала и городской говор, и деревенский. Нужно было вспомнить и слегка утрировать холмогорские особенности – особое произношение «о», некоторые местные словечки. Она репетировала перед Агриппиной, и старуха, посмеиваясь, поправляла её: «Скажи «завсегда», а не «всегда», «покуль», а не «пока»».

Параллельно Леонтий Прокопьич, который должен был играть роль её «дядьки», возчика, выезжал на разведку. Он выяснил, когда подьячий Ипат Сысоевич обычно заканчивает работу и в какой именно кабак идёт пропустить чарку-другую. Выяснил и расположение запасного выхода из кабака «У якоря» на глухой переулок, куда могла бы подъехать нарта. Всё было готово.

Ночь перед выездом они провели без сна. Денис, лёжа рядом с Дуняшей в темноте, чувствовал, как напряжено её тело, как часто и гулко бьётся её сердце.

– Страшно? – тихо спросил он.

– Страшно, – так же тихо призналась она. – Но когда я думаю о Пашке там, в каменном мешке… о тебе, которого объявили врагом… о том, что эти люди хотят сделать с Россией… Страху становится меньше. Он как лёд – пока стоишь на месте, холоден, а как двинешься – ломается под ногами.

– Я буду рядом. Не в самом городе, но на последней тоне перед ним. Буду ждать. Если к ночи вы не вернётесь… я пойду тебя искать.

– Не надо, – резко сказала она. – Если я не вернусь, значит, дело плохо. И тебе нужно бежать дальше, в Питер, без меня. Одному. Чтобы хоть кто-то донёс правду. Обещай!

Он не ответил, только крепче обнял её, прижавшись лицом к её волосам, пахнувшим дымом и ещё чем-то неуловимым и родным. Обещать такое он не мог.

Утро было морозным и ясным. Небо – ярко синим, а воздух казался колючим до хруста. Леонтий Прокопьич уже ждал у избы с лёгкой, но быстрой оленьей нартой. Дуняша, в своём «бедняцком» обличье, с узелком, где лежали чёрствый хлеб и ломоть сала, выглядела хрупкой и совсем юной. Агриппина, перекрестив её, сунула в руку маленький, тёплый ещё из печи калачик.

– На счастье, дитятко. Возьми.

Фёдор Аникич молча потрепал Дениса по плечу. Тот в последний раз взглянул в глаза Дуняше – синие, глубокие, полные решимости. Ни слов, ни поцелуев. Только кивок. Она уселась в нарту, Леонтий щёлкнул языком, и пара крепких оленей рванула с места, быстро унося их по узкой тропе в лес, в сторону зимней дороги на Архангельск.

Путь до условленного места – дальнего стойбища рыбака-одиночки, свояка Фёдора – занял у Дениса несколько часов. Он провёл их в немом, леденящем оцепенении. Каждая минута тянулась бесконечно. Калмыков представлял себе все возможные сценарии: удачный разговор, провал, арест, погоню… Чтобы отвлечься по приезду, он помогал хозяину стойбища, дяде Мирону, рубить лёд на проруби, но руки действовали автоматически, а мысли были там, в городе.

Архангельск в этот день встретил Дуняшу и Леонтия неласково. Пронизывающий ветер с Двины гнал по улицам позёмку из колкого снега и мусора. Город, даже зимой, гудел своей суетливой, грязноватой жизнью. Леонтий, опытный и осторожный, провёл нарту не через главные ворота, где могли быть дополнительные посты, а через проход у Соловецкого подворья, где сторож знал его и за медную монету пропускал без лишних вопросов.

Они оставили оленей на постоялом дворе у знакомого ямщика, неподалёку от Торговой площади. Дальше Дуняша пошла пешком. Сердце её бешено колотилось, но лицо под плотно повязанным платком она сохраняла спокойным, даже немного отстранённым, каким и должна быть просительница, приехавшая в чужой, шумный город решать свои тяжбы.

Контора купца Еремеева располагалась в каменном двухэтажном доме на набережной, недалеко от собственных причалов купца. Дуняша, заранее зная её по описанию Гришки, прошла мимо, не останавливаясь, оценивая обстановку. У входа, под вывеской с якорем и кораблём, толпился народ: приказные в поношенных кафтанах, оборванные грузчики, какие-то купцы поменьше. Всем нужно было достучаться до милости всесильного Еремеева или его людей. Дуняша, смешавшись с толпой, вошла внутрь.

Внутри пахло пылью, дешёвыми чернилами, сургучом и человеческим потом. В просторной, но тёмной приемной за высокими конторками скрипели перьями несколько подьячих. Дуняша, робко осмотревшись, подошла к одному из них, самому молодому.

– Батюшка, – заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал покорно и устало, – как бы мне справиться… по делу наследственному… К Ипату Сысоевичу, если можно.

– Ипат Сысоевич? – молодой подьячий поднял бровь. – Он у нас по особым поручениям. Сейчас, чай, в архиве копается. Тебе к приказчику Степану, по денежным делам.

– Да я уж знаю, что к Степану, – вздохнула Дуняша, – да только дело-то запутанное, бумаги старые… Мне умного человека надо, который в старых записях разберётся. Сказывали, Ипат Сысоевич – первый по части древностей этих.

Подьячий хмыкнул, но указал пальцем вглубь зала, где была дверь, обитая потёртым войлоком.

– Вон там, в подвальном помещении, архив. Только не уверен, что он примет. Занят.

Дуняша поблагодарила и направилась к указанной двери. Сердце стучало так, что, казалось, слышно на весь зал. Она приоткрыла дверь. За ней начинался узкий, тёмный коридор с уходящей вниз деревянной лестницей. Внизу, в полутьме, виднелась ещё одна дверь, приоткрытая. Оттуда доносился кашель и звук перекладываемых бумаг.

Она спустилась. В небольшой, сырой комнатушке, заваленной связками бумаг и конторскими книгами в кожаных переплётах, за столом под единственной сальной свечой сидел худой, сутулый старик в поношенном, но опрятном кафтане. Очки в медной оправе съехали на кончик носа. По описанию это был Ипат Сысоевич. Он переписывал какую-то длинную, скучную ведомость, и выражение лица у него было горькое и усталое.

Дуняша постучала в притолоку. Старик вздрогнул, поднял голову.

– Кого ещё принесло? – буркнул он раздражённо.

– Виновата, батюшка, потревожила, – заговорила Дуняша, входя и робко присаживаясь на краешек табурета у двери. – По делу наследственному. Сказывали, вы самый разумный тут, по старым бумагам можете помочь. А то вдовье дело, тёмное…

Ипат Сысоевич смерил её взглядом поверх очков, но в его глазах, острых и умных, не было грубости, лишь привычная усталость от человеческой глупости и нужды.

– Вдовье дело… – повторил он, откладывая перо. – Их тут каждый день десятки. Что у вас за путаница?

И Дуняша, стараясь не сбиваться, поведала свою легенду. Рассказ был долгим, путаным, с нужными деталями – именами, датами, суммой ссуды. Она специально делала его сложным, чтобы у старика возник интерес как у специалиста к «трудному случаю». Ипат Сысоевич слушал, изредка переспрашивая, и постепенно его раздражение сменилось профессиональным любопытством. Ему, видимо, льстило, что к нему, затравленному архивариусу, пришли за помощью как к знатоку.

– Гм… Дело действительно не простое, – заключил он, когда она закончила. – Бумаги за те годы… они могут быть, а могут и не быть. Часть архива после пожара в семьсот десятом году утрачена. Нужно смотреть описи. Но это время, силы… А у нас тут, – он махнул рукой на горы бумаг, – работы по горло. И неблагодарной.

– Знаю, батюшка, знаю, – сочувственно вздохнула Дуняша. – Нынче, слышно, не до старины, не до правильного письма. Нынче главное – чтобы прибыль была да чтобы сильным угодить.

Ипат Сысоевич снял очки и протёр их краем рукава. В его взгляде мелькнуло что-то горькое и понимающее.

– Ты верно говоришь, женщина. Нынче не до правильности. Нынче главное – ловкость рук да бессовестность. Честная служба, грамотность – в грош не ставятся! Настоящие-то дела в тени вершатся, а нам, чернильным душам, только переписывать да подшивать то, что велят.

И он, словно прорвало плотину, начал жаловаться. Жаловаться на Степана, который третирует его, на то, что молодые, наглые подьячие, не зная толком грамоты, получают больше. На бессмысленную работу, на то, что от его былого рвения к службе осталась одна горечь. Дуняша слушала, кивала, вставляла сочувственные реплики: «Ах, батюшка, да как же это…», «Уж и впрямь, несправедливо…» Она была идеальной собеседницей – немудрёной, но понимающей.

И когда старик, наговорившись, немного успокоился, она осторожно, как бы, между прочим, сказала:

– Слышала я, батюшка, что и у других такие же обиды бывают. Что есть люди, тоже недовольные этой всей несправедливостью. И что они даже собирают свидетельства, бумаги разные, где эта кривда видна. Чтобы, может, когда-нибудь, правду во всей её наготе людям показать. Чтобы знали, на чём свет держится. И кто его подтачивает.

Ипат Сысоевич замер. Его острый взгляд уставился на неё с внезапным подозрением.

– Какие такие люди? Что за свидетельства?

– Да разные, – уклончиво сказала Дуняша, опуская глаза. – Говорят, есть бумаги, где не то написано, что на поверхности. Где одна цена выставлена, а другая настоящая. Где грузы одни значатся, а везут совсем иное. Особливо что с заморскими гостями связано. Несправедливость-то она, она как червь: снаружи яблоко целое, а внутри – труха.

Она не смотрела на него, но чувствовала, как напрягся старик. Он молчал долго. Потом медленно надел очки.

– Ты, женщина, не только по наследству своему пришла, – тихо сказал он. – Говори прямо. Кто тебя послал?

– Никто не посылал, батюшка, – искренне сказала Дуняша, поднимая на него глаза. – Сама пришла. Потому что вижу – человек вы обиженный, умный. И правды, наверное, ищете. А правда – она одна. Или её нет совсем. Мне нужна бумага, которая подтвердит моё вдовье дело. А вам… вам, может, нужна бумага, которая подтвердит, что вы всю жизнь честно служили не зря. Что ваша грамотность и аккуратность – не пустой звук. Что есть вещи поважнее барыша.

Она встала, отряхнула подол.

– Посмотрим, но не сейчас. – Подьячий пристально смотрел на неё поверх очков.

– Я на днях в это же время опять приду. Будьте так великодушны, сударь, посмотрите в своих описях насчёт моей ссуды. А коли найдёте что-нибудь такое… что кривду какую показывает, особенно в делах с иноземцами, в особых грузах… может, и мне это поможет. Не напрямую, а так… чтобы знала, с какими людьми имею дело. – Она сделала паузу. – И тому человеку, который правду ищет, тоже поможет.

Не дожидаясь ответа, она выскользнула из архива и быстрыми шагами поднялась по лестнице. В приёмной её никто не остановил. Она вышла на улицу, на колючий ветер, и, не оглядываясь, зашагала в сторону постоялого двора, где ждал Леонтий. Только отойдя на безопасное расстояние, она позволила себе глубоко, с дрожью, выдохнуть. Первая часть была сделана. Семя брошено. Теперь всё зависело от того, прорастёт ли оно в горькой душе старого подьячего. Она рискнула, намекнув на «особые грузы». Теперь – ждать. За одну встречу тут не управится. Она отлично поняла это во время разговора с осторожным подьячим.

Леонтий, увидев её бледное, но собранное лицо, молча кивнул. Через полчаса они уже мчались прочь из города, на север, к условленному стойбищу, где их поджидал Денис.

Дуня выглядела уставшей, но глаза её радостно горели. Встреча с подьячим Ипатом Сысоевичем дала плоды, но не те, которых они ждали с первой попытки. Конечно, старик, выслушав её намёки, не дал никаких бумаг, не сделал никаких обещаний. Он лишь долго и пристально смотрел на неё поверх очков. Это была не победа, но и не поражение. Это была ничья, пауза для размышления. На обратном пути во владения Фёдора они обсудили все события этого тревожного дня. Дуняша не знала, что ждёт их завтра. Но она знала, что сделала первый, самый трудный шаг. Шаг в самое логово врага.

***

Прошла ещё почти неделя их относительно спокойной жизни у Фёдора. Они тщательно спланировали второй визит к подьячему. Но воплотиться их плану не было суждено. Все изменил приезд Артёма со чудовищной вестью. Парень без обиняков сообщил им: «Ипат Сысоевич третьего дня скончался. Был найден ранним утром возле кабака с пробитой головой. Уже бездыханный».