Огюст Конт утверждает реальное тождество патологических и соответствующих им физиологических явлений на протяжении трех основных этапов своей интеллектуальной биографии: во время подготовки к Курсу позитивной философии (в этот момент он дружил с Сен-Симоном, с которым расстался в 1824-м [5]), в так называемый период позитивной философии, а также в период «Системы позитивной политики», частично отличный от предыдущего. Конт приписывает «принципу Бруссе» универсальную значимость, таким образом распространяя его действие на биологические, психологические и социологические явления.
В 1828-м, осмысляя трактат Бруссе Раздражение и безумие, Конт выражает свою приверженность этому принципу и находит ему оригинальное применение [26]. Хотя подобные идеи встречаются уже у Биша, а до него – у Пинеля, согласно Конту, именно Бруссе провозгласил, что существующие болезни не что иное, как симптомы, тогда как нарушение жизненных функций обусловлено поражением органов или, скорее, тканей. Конт добавляет: «Никогда фундаментальное отношение между патологией и физиологией не получало столь строгой и удовлетворительной формулировки». Бруссе действительно сводит все болезни «к избытку или недостатку раздражения тканей относительно того его уровня, что образует нормальное состояние». Таким образом, болезни возникают всякий раз, когда стимулы, необходимые для поддержания здоровья, изменяются по интенсивности.
С этого дня Конт будет возводить нозологическую концепцию Бруссе в ранг общей аксиомы, и не будет преувеличением заявить, что он приписывает ей ту же догматическую ценность, что и закону Ньютона или принципу Д'Аламбера. Впрочем, несомненно, что в ходе своих попыток связать фундаментальный социологический принцип («прогресс лишь развитие порядка») с более общим принципом, способным придать первому законную силу, Конт колеблется между принципом Бруссе и принципом Д'Аламбера. Он то вспоминает, как Д'Аламбер сводит законы сообщения движения к законам равновесия [28, I, 490–494], то ссылается на афоризм Бруссе. Позитивная теория преобразования явлений «полностью сконцентрирована в этом универсальном принципе, который вытекает из расширенного толкования великого афоризма Бруссе: всякое преобразование, носит ли оно естественный или искусственный характер, касается лишь интенсивности соответствующего явления <..>. Несмотря на изменение по степени, явления сохраняют идентичное устройство, тогда как заявления о любом природном различии – изменении класса – принимаются за противоречивые» [28, III, 71]. В силу своих попыток найти системное применение этого принципа в других областях Конт осмеливается заявить свои права на него, хотя в начале он и полагал, что Бруссе, позаимствовавший этот принцип у Брауна, мог и сам претендовать на это, так как применял его в своей личной практике [28, IV, App. 223]. Нам необходимо процитировать достаточно длинный отрывок, который потеряет в своей силе при сокращении: «Тщательное наблюдение за больными образует косвенный опыт, который снабжает нас куда более непосредственными данными, нежели большинство контролируемых экспериментов, призванных прояснить некоторые динамические и статические понятия. Мой философский трактат в должной мере позволяет оценить природу и значение метода, которому мы обязаны главными достижениями биологии. По большей части этот метод покоится на принципе, который был открыт Бруссе и обнаруживается именно в работах этого врача, хотя это я предложил его наиболее непосредственную формулировку. Вплоть до настоящего момента патологическое состояние соотносилось с законами, отличными от тех, что управляют нормальным состоянием. Таким образом, исследование одной области не оказывало никакого влияния на другую. Бруссе утверждает, что болезненное явление сущностно совпадает со здоровым явлением, отличаясь от него лишь своей интенсивностью. Этот блестяще сформулированный принцип лег в основу патологии, в результате этого подчинившейся биологии. В то же время анализ патологических явлений демонстрирует высокую эффективность при объяснении умозрительных построений биологии, поскольку принцип Бруссе может применяться и в обратном направлении. <..> В настоящий момент мы уже многим обязаны применению этого принципа, но текущие результаты дают лишь смутную идею о том, насколько эффективнее он может стать позднее. В будущем энциклопедисты экстраполируют его на интеллектуальные и нравственные функции, к которым этот принцип всё еще не был должным образом применен, из-за чего заболевания, связанные с нарушением этих функций, удивляют и приводят нас в смятение, не проливая никакого света на свое происхождение. <..> Помимо своей очевидной эффективности применительно к вопросам биологии, освоение этого принципа – в ходе приобретения общего позитивного образования – служит логическим этапом для освоения методов, сообразных с последней наукой[7]. Ведь коллективный организм, в силу крайне высокой сложности, порождает еще более тяжелые, разнообразные и частые расстройства, нежели те, что присущи индивидуальному организму. Я готов поручиться, что принцип Бруссе должен найти свое применение в более широкой перспективе, поскольку ранее я часто прибегал к нему для подтверждения или совершенствования нашего представления о социологических законах. Например, анализ революций может поспособствовать позитивному изучению общества, только если он опирается на логику, которая выводится из более простых случаев, взятых из области биологии» [28, I, 651–653].
Итак, вот нозологический принцип, получивший статус универсального, включая его применимость к анализу политического. Впрочем, нет никаких сомнений, что именно применение к сфере политического ретроактивно придает ему столь высокую ценность, и без того очевидную в рамках биологии.
Именно в 40-й лекции Курса позитивной философии – здесь представлены философские размышления о биологической науке – наиболее полно изложено всё, что связано с интересующей нас проблемой. Необходимо показать, с какими сложностями сталкивается экспериментальный метод, доказавший свою плодотворность при работе с физико-химическими явлениями, если он применяется к изначальным проявлениям всякой жизни. По этому поводу Конт пишет: «Смысл любого эксперимента – обнаружить, согласно каким законам любое воздействие, определяющее или преобразующее явление, причастно к его становлению. Как правило, экспериментатор воздействует на каждое конкретное условие, составляющее явление, чтобы непосредственно оценить соответствующее изменение самого явления» [27, 169]. Тем не менее в биологии экспериментальное воздействие на одно или несколько условий существования этого явления не может быть произвольным, поскольку оно должно быть совместимо с его дальнейшим существованием. Кроме того, функциональное единство, присущее организму, не позволяет с достаточной точностью зафиксировать отношение, в котором находится определенное нарушение с его предположительным воздействием на организм. Но если, по мысли Конта, мы желаем сделать допущение, что самоцель эксперимента заключается вовсе не в искусственном вмешательстве исследователя в естественное течение явления, которое будет тем самым нарушено, но в сопоставлении изначального состояния явления и его измененной версии, то из этого следует, что болезни должны играть для ученого роль стихийного эксперимента или опыта, позволяющего сопоставлять различные аномальные состояния организма с нормальным состоянием последнего. «Согласно философскому принципу, который служит общим и непосредственным основанием для позитивной патологии и которым мы обязаны отважному гению нашего великолепного соотечественника Франсуа Бруссе, патологическое состояние существенно не отличается от нормального физиологического состояния, в отношении которого оно образует – в том или ином аспекте – простое расширение пределов изменчивости каждого явления [phénomene] нормального организма по верхней или нижней границе. При этом патологическое состояние, трактуемое в таком ключе, никогда не сможет породить качественно новое явление, не имеющее физиологических аналогов» [27, 175]. Впоследствии любая концепция патологии должна опираться на предварительное знание о нормальном состоянии, и, наоборот, научное изучение патологических случаев становится необходимым для всякого исследования законов нормального. Наблюдение за патологическими случаями имеет значительные преимущества перед экспериментальным исследованием. В нелабораторных условиях переход от нормального к ненормальному протекает более медленно и естественно, а возвращение в нормальное состояние, если ему суждено случиться, представляет своего рода самопроизвольный контрольный эксперимент. Кроме того, когда речь идет о человеке, исследование естественного течения болезни представляет более насыщенный опыт, чем ее экспериментальное исследование, неизбежно имеющее свои ограничения. Научное исследование патологии, применимое ко всем организмам, в том числе и к растениям, в высшей степени подходит для изучения жизненных явлений, самых хрупких и в то же время самых сложных, ведь в противном случае прямое экспериментирование, внезапно нарушающее работу организма, могло бы исказить естественный характер этих явлений. В данном контексте Конт подразумевает соматическую нервную систему у высших животных и человека, нервные и психические функции. Наконец, изучение аномалий и уродств, одновременно трактуемых как более древние и куда менее поддающиеся лечению, чем функциональные нарушения различных вегетативных и нейромоторных систем, дополняет изучение болезней: к биологическому исследованию «средствами самой болезни» [в ее естественном протекании] добавляется наблюдение за уродством [27, 179].
Для начала следует отметить крайне абстрактный характер этого тезиса вкупе с полным отсутствием строгих медицинских примеров, способных его проиллюстрировать. В отсутствие возможности соотнести эти общие положения с примерами нам неизвестно, чем руководствовался Конт, когда утверждал, что патологическое явление всегда аналогично соответствующему физиологическому явлению, относительно которого оно не образует ничего радикально нового. В чем состоит схожесть склеротической и нормальной артерии? В чем остановившееся сердце тождественно сердцу атлета, способного реализовать все возможности этого органа? Нет сомнений, что одни и те же законы управляют жизненными явлениями как в болезни, так и в здравии. Тогда почему нельзя сказать об этом прямо и привести соответствующие примеры, иллюстрирующие это положение? Значит ли это, что схожие процессы в норме и патологии подчиняются одним и тем же механизмам? Следует поразмыслить над следующим примером, приводимым Сигеристом: «В процессе пищеварения увеличивается число лейкоцитов, но то же самое происходит при возникновении желудочной инфекции. Следовательно, исходя из причины, которая его спровоцировала, это явление носит то физиологический, то патологический характер» [107, 109].
Вопреки кажущейся ясности, которая возникает, когда нормальное сближается с патологическим, а патологическое уподобляется нормальному, мы заметим следующее: Конт настаивает, что перед методичным исследованием патологии необходимо предварительно определить нормальное и пределы его изменчивости. Таким образом, отказываясь от изучения болезни, которая служит заменой экспериментированию, при познании нормальных явлений мы можем и должны основываться исключительно на наблюдении. Однако серьезное упущение состоит в том, что Конт не предлагает никаких критериев, позволяющих идентифицировать нормальное явление. Следовательно, если учесть, что Конт синонимично использует такие понятия, как «нормальное состояние», «физиологическое состояние» и «естественное состояние», будет обоснованным предположить, что в контексте этой проблемы он ссылается на обиходное понятие нормального [27, 175, 176]. Более того, оказавшись перед необходимостью определить возможные пределы развития патологического, возникло ли оно стихийно или экспериментально, Конт полагает, что именно гармония между внешними и внутренними воздействиями, при которых организм не прекратил бы свое существование, определяет эти пределы [27, 169]. Понятие нормального, или физиологического, в конечном счете проясняемое понятием гармонии, становится оценочным и многозначным понятием, имеющим скорее эстетический и нравственный, нежели научный характер.
Аналогичным образом Конт, разъясняющий отношение нормального и патологического, отрицает качественное различие, на котором настаивали виталисты. Логическим следствием этого отрицания должно стать утверждение об их однородности, которая количественно выразима. Без сомнения, именно к этому выводу тяготеет Конт, определяя патологию как «расширение пределов изменчивости каждого явления нормального организма по верхней или нижней границе». В конечном счете необходимо признать, что словарь Конта, чьи категории можно назвать количественными только с большой натяжкой, сохраняет апелляцию к качественному. Словарь, не соответствующий тому, что он призван выразить, наследуется Контом от Бруссе, возвращение к которому необходимо, чтобы понять неопределенности и пробелы, просматривающиеся у Конта.
Мы кратко обобщим основные положения теории Бруссе, преимущественно опираясь на трактат Раздражение и безумие. Такой выбор обосновывается тем, что Конт лучше всего был знаком именно с этим произведением Бруссе. Нам случалось заявлять, что ни Трактат по прикладной физиологии, ни Катехизис физиологической медицины не формулируют эту теорию в более ясной манере или как бы то ни было еще [6]. Возбуждение признается Бруссе как факт, лежащий в основе живого. Человек существует только благодаря возбуждению, которое среда обитания, в которой он вынужден жить, оказывает на его органы. Как внешние, так и внутренние возбудимые ткани передают возбуждение в мозг, который в свою очередь передает его всем прочим тканям, включая и сами возбудимые ткани. Поверхности, которые образуют эти ткани, претерпевают возбуждение как со стороны инородных тел, так и со стороны мозга. Жизнь поддерживается за счет непрерывного воздействия многочисленных источников возбуждения. Применить физиологическую доктрину к патологии – значит отыскать, каким образом это возбуждение может перестать работать на поддержание нормального состояния, тем самым образуя ненормальное или болезненное состояние [18, 263]. Эти отклонения сопряжены с недостатком или избытком. Раздражение отличается от возбуждения только количественно. Можно определить его как совокупность «нарушений, возникающих в устройстве организма в силу наличия факторов, которые делают жизненные явления более или менее ярко выраженными, нежели в нормальном состоянии» [18, 267]. Таким образом, раздражение тождественно «нормальному состоянию, преобразовавшемуся в силу существования избытка» [18, 300]. Например, удушье, возникающее в силу нехватки кислорода, лишает легкие их нормальной стимуляции. Тогда как воздух, перенасыщенный кислородом, оказывает на легкие избыточное возбуждение (тем сильнее, чем в большей степени этот орган подвержен возбуждению), следствием чего становится воспаление [18, 282]. Эти отклонения, одно из которых связано с избытком, а другое – с недостатком, не равноценны для науки о патологии, поскольку избыточное возбуждение имеет для нее большее значение: «Избыток в качестве источника заболевания приносит науке о патологии куда больше пользы, нежели болезни, вызываемые недостатком возбуждения, и можно утверждать, что, как правило, именно избыток порождает наши муки» [18, 286]. Бруссе отождествляет термины ненормальное [anormal], патологическое [pathologique] и болезненное [morbide] [18, 263, 287, 315]. Таким образом, различение нормального (физиологического) и ненормального (патологического) носит у Бруссе, который придерживается терминов «избыток» и «недостаток», лишь количественный характер. Взяв на вооружение физиологическую теорию интеллектуальных способностей, Бруссе стал применять это различение как к ментальным, так и к органическим явлениям [18, 440]. Такова в общих чертах теория Бруссе, обязанная своим успехом скорее личности автора, нежели связности изложения.
С первого взгляда становится очевидно, что при определении патологического состояния Бруссе смешивает причину и следствие. Одна и та же причина может непрерывно меняться в количественном отношении и одновременно вызывать качественно различные следствия. Возьмем простой пример: количественно возросшее возбуждение может вызвать приятное состояние, которое вскоре сменится страданием, однако вряд ли найдется человек, который захочет ощутить подобный переход. Эта теория постоянно смешивает две точки зрения: больного, который испытывает свою болезнь и испытывается ею, и ученого, который не обнаруживает в болезни ничего, что не могла бы осмыслить физиология. С физиологией дела обстоят точно так же, как и с музыкой: законы акустики не нарушаются при какофонии, но это не значит, что подобное сочетание звуков образует что-то приятное слуху.
В сущности, такая концепция может развиваться в двух слегка отличных друг от друга направлениях, исходя из того, устанавливается ли между нормальным и патологическим отношение однородности или же отношение непрерывности. Вот в чем состоит отношение непрерывности, на котором заостряет внимание Бежен, прилежный ученик Бруссе: «Патология только ветвь или дополнение к физиологии, однако вернее сказать, что она охватывает изучение жизнедеятельности на всех этапах существования организма. Мы незаметно переходим от одной науки к другой, когда сначала исследуем функции организма, чьи органы работают с постоянством и единообразием, чтобы затем наблюдать, как поражения органов становятся столь тяжелы, что дальнейшее осуществление органических функций становится невозможным. Физиология и патология взаимно проясняют друг друга» [3, XVIII]. Однако следует оговориться, что непрерывный переход от одного состояния к другому вполне совместим с идеей об их неоднородности. Непрерывность промежуточных стадий не упраздняет различие между крайними состояниями, различие между физиологией и патологией. Вокабуляр самого Бруссе выдает проблематичность утверждения о реальной однородности нормальных и патологических явлений. Например, Бруссе пишет: «Болезни повышают [augmentent], уменьшают [diminuent], прерывают или повреждают [7] иннервацию головного мозга, что приводит к нарушению инстинктивных реакций, интеллектуальных функций, а также ухудшению восприятия и работы мышц» [18, 114]; «Раздражение, возникающее в живых тканях, не приводит к тем же ухудшениям [8], что вызываются воспалением» [18, 301]. У Бруссе, еще в большей степени, чем у Конта, бросается в глаза неопределенность понятий избытка и недостатка, их качественно-нормативный характер, скрытый за их претензией на числовое или количественное выражение. Избыток и недостаток существуют относительно меры, которую сочли приемлемым и желательным средним значением – следовательно, относительно нормы. Определить ненормальное через избыток или недостаток – значит признать нормативный характер состояния, называемого нормальным. Нормальное, или физиологическое, состояние более не тождественно определенному устройству организма, которое можно наблюдать и объяснить как факт, но, скорее, выражает приверженность определенной ценности. Когда Бежен определяет нормальное состояние как «единообразную и постоянную работу органов», мы можем без сомнений признать, что, несмотря на ужас Бруссе перед всякой онтологией, над его попыткой позитивного определения нормального навис онтологический идеал совершенства.
Теперь можно представить набросок главного возражения против положения, согласно которому патология тождественна раздвиганию или расширению границ нормального. Стремление придать патологии и, следовательно, терапии научный характер, заложив уже существующую физиологию в качестве их основания, имеет смысл, только если изначально существует возможность дать объективное определение нормального в качестве факта и если представляется возможным выразить количественное различие между нормальным и патологическим состоянием, ведь вариации однородного могут мыслиться как таковые только в опоре на количественный анализ. Мы не обесценим ни физиологию, ни патологию, если усомнимся в том, что оба этих условия выполнимы. Так или иначе, мы вынуждены констатировать, что ни Бруссе, ни Конт не выполнили два требования, которые представляются неотъемлемой частью того предприятия, с которым ассоциируются их имена.
По меньшей мере в случае Бруссе не следует удивляться тому, что эти требования не были выполнены. Методические размышления не были его сильной стороной. Положения физиологической медицины не столько воспринимались им как спекуляции, которые впоследствии предстоит обосновать посредством терпеливых исследований, сколько были своего рода кровопусканием, другими словами, готовым рецептом, который он стремится навязать всем и вся. В феномене возбуждения, в состоянии избытка переходящего в раздражение, Бруссе, вооружившись своим скальпелем, намеренно искал воспаление. Причины некогерентности этой доктрины прежде всего усматриваются в том, что, не слишком озадачиваясь последствиями такого заимствования, она содержит элементы учения Ксавье Биша и Джона Брауна, о которых также следует сказать несколько слов.
Шотландский врач Браун (1735–1788) сначала был учеником, а затем соперником Каллена (1710–1790), который и познакомил его с понятием раздражимости, в свою очередь предложенным Глиссоном (1596–1677) и разработанным Галлером. Галлер, наделенный разносторонним и гениальным умом, был автором первого крупного трактата по физиологии (Elementa physiologiae, 1755–1766). Под «раздражимостью» [irritabilité] он понимал свойство некоторых органов – что, в частности, относится к мышцам, – отвечать сокращением на тот или иной стимул. Сокращение не сводится к механическому явлению, аналогичному проявлениям пластичности или упругости, но представляет собой реакцию мышечной ткани на соответствующий внешний стимул. В то же время чувствительность – это специфическое свойство, присущее нервной ткани [29, II; 13 bis, II; 107, 51; 110].
Согласно Брауну, жизнь поддерживается только благодаря особому свойству: возбудимости [incitabilité], которая позволяет живым существам испытывать воздействие и реагировать на него. Болезни оказываются только количественным преобразованием этого свойства в форме стении или астении, возникновение которых определяет сила стимула. Браун пишет: «Я показал, что здоровье и болезнь сводятся к одному и тому же состоянию и восходят к одной причине, стимуляции, которая в различных случаях варьируется лишь по своей интенсивности. Я доказал, что силы, которые порождают здоровье и болезнь, иногда действуя с должной интенсивностью, а иногда слишком сильно или слишком слабо, ничем не отличаются друг от друга. Медицина должна иметь дело лишь с отклонением стимула по интенсивности, чтобы надлежащими средствами придать такую силу, что порождает здоровье» [21, 96, note].
Не разделяя идеи ни солидистов, ни гумористов, Браун утверждает, что болезнь зависит не от изначального порока твердых тел или жидкостей организма, но лишь от изменения интенсивности стимуляции. Рассматривать болезни – значит внести корректировку в саму стимуляцию, провоцируя рост или уменьшение ее интенсивности. Дарамбер обобщает эту идею следующим образом: «В своей системе Браун воспроизводит положение (§ 65), о котором я многократно напоминал вам в ходе этих лекций: патология – это раздел физиологии или, как говорил Бруссе, патологической физиологии. Браун полагает окончательно доказанным, что состояния здоровья и болезни не отличаются друг от друга, поскольку порождающие и разрушающие их силы оказывают на организм идентичное воздействие. Доказывая это, Браун сравнивает мышечное сокращение со спазмом или судорогой (§ 57 и далее; ср.: 136)» [29, 1132]. В теории Брауна особенно любопытно, что, как замечает Даремберг, она становится отправной точкой для концепций Бруссе, но, кроме этого, она находит свое смутное завершение в попытке произвести замер патологического явления. Браун стремится выразить его в виде переменной величины, указывающей на предрасположенность органов к получению возбуждения от очага воспаления: «Пусть основное поражение какого-либо органа (например, в случае с воспалением легких при перипневмонии, стопы при подагре, серозным выпотом в первичных и вторичных полостях при водянке) равно 6, тогда как легкое поражение любой другой части тела равно 3, а количество таких частей тела – 1000. Частичное поражение будет соотноситься с телом целиком через пропорцию 6/3000. В то же время возбудитель, действующий на тело целиком, и лекарства, которые упраздняют его воздействие во всём организме, подтверждают точность подобных расчетов при любом общем заболевании» [21, 29]. Таким образом, лечение должно основываться на расчете: «Я предполагаю, что возбуждение при стеническом диатезе достигает 60 градусов, поэтому мы должны вычесть 20 градусов избыточного возбуждения и прибегнуть к соответствующему стимулу» [21, 50, note]. Разумеется, у нас есть право – более того, мы даже обязаны – улыбнуться в свете этой карикатуры на математизацию патологического явления, но мы сможем себе это позволить, лишь когда эта доктрина доведет до конца требования своих же постулатов, а ее понятия будут обладать полной связностью. Однако мы не находим ничего подобного в доктрине Бруссе.
Более того, ученик Брауна, Сэмюэл Линч, в духе доктрины его учителя построил шкалу степеней возбуждения – по выражению Дарамбера, «самый настоящий термометр здоровья и болезни», представленный в виде Таблицы пропорций, сопровождающей различные издания и переводы Начал медицины. Эта таблица содержит две шкалы (от 0 до 80 градусов), пригнанные друг к другу и инвертированные таким образом, что максимальная степень возбуждения (80) на одной шкале соответствует 0 раздражимости на другой. Из центра таблицы, обозначающей идеальное здоровье (раздражимость = 40, возбудимость = 40), шкала расходится в двух направлениях: различным градусам стимуляции соответствуют различные болезни, их причины, воздействие на организм и способы лечения. Например, в зоне между 60 и 70 градусами возбуждения обнаруживаются проявления стенического диатеза: перипневмония, френит, осложненная оспа, корь, тяжелая рожа и ревматизм. На основании этого терапевтическое предписание формулируется следующим образом: «Чтобы выздороветь, необходимо понизить возбуждение. Этого можно добиться, устранив причины чрезмерного возбуждения, допуская лишь наличие слабых или даже отрицательных стимулов. Лечение допускает кровопускание, прием слабительного, диету, внутренний покой, холод и т. д.».
Эта эксгумация устаревшей нозологии не преследует цели развлечь читателя или удовлетворить любопытство эрудита. Она необходима исключительно для того, чтобы уточнить глубинный смысл занимающего нас теоретического положения. Вполне логично, что отождествление явлений, качественного разнообразие которых считается иллюзией, требует количественного подхода. Хотя ранее упомянутое соотнесение болезней с определенными градусами на термометре выступает простой карикатурой, нередко случается, что карикатура рисует вещи куда нагляднее, чем копия, сохраняющая верность оригиналу. Верно, что Брауну и Линчу удается выстроить определенную иерархию патологических явлений, другими словами, сделать качественную разметку состояний, лежащих между двумя крайними терминами, здоровьем и болезнью. Тем не менее разметить не означает измерить, а «градусы», посредством которых и совершается эта разметка, являются произвольной единицей измерения. Однако подобное заблуждение поучительно: оно раскрывает теоретическое значение предпринятого демарша и указывает на ограничения, с которыми тот сталкивается в самом своем объекте [9]*.
Бруссе заимствует у Брауна идею о [качественном] тождестве нормальных и патологических явлений – идею, которая логически подразумевает поиск метода для измерения количественного различия между ними. Однако это влияние уравновешивается идеями Биша, также повлиявшими на Бруссе. В Исследованиях жизни и смерти (1800) Биша противопоставляет объект и методы физиологии объекту и методам физики [12, art. 7, § I]. Согласно Биша, неустойчивость и непостоянство – сущностные признаки жизненных явлений, и загнать их в жесткие рамки метрической системы – значит исказить их природу. Конт и даже Бернар наследуют от Биша систематическое недоверие в отношении всякого математического подхода к биологическим фактам, в частности к любому нахождению средних величин или к статистическому исчислению.
Тем не менее враждебность Биша в отношении любых попыток выстроить метрическую систему в рамках биологии парадоксально сочетается с утверждением, что болезни следует объяснять количественным изменением свойств тканей, которые образуют организм: «Строго проанализировать свойства живых тел; показать, что независимо от своего текущего состояния всякое физиологическое явление и его свойства соотносятся с их естественным состоянием; что всякое патологическое явление будет производным от интенсификации, ослабления или изменения этих свойств; что принцип терапевтического воздействия будет заключаться в возврате к естественному состоянию, относительно которого возникло отклонение; строго определить набор случаев, в котором наблюдаются упомянутые интенсификация, ослабление или изменение, – вот общая доктрина, изложенная в этой книге» [13, I, XIX]. Мы подобрались к истоку двусмысленностей, за которые Бруссе и Конт критиковались ранее. Увеличение и уменьшение – количественные понятия, тогда как понятие изменения имеет качественный оттенок. Разумеется, медиков и физиологов нельзя упрекать в том, что они попались в западню Тождественного и Иного, что стало уделом множества философов. Следует научиться распознавать эту западню, а не продолжать пребывать в простодушном неведении относительно нее даже после того, как мы успели наступить в этот капкан. Вся доктрина Бруссе выражена в следующем высказывании Биша: «Цель любого лекарства – привести измененные жизненные свойства к их естественному состоянию. Любые средства, которые при местном воспалении не уменьшают повышенную чувствительность организма, при скоплениях жидкости не снимают отек, при судорогах не приводят к снижению способности мышц к сокращению, а при параличе, напротив, не повышают ее и т. д., по существу упускают свою цель – они противопоказаны» [13, I, 12]. Единственное отличие состоит в том, что Бруссе сводит любой патогенез к феномену приращения или избытка, а любое лечение – к кровопусканию. Эти размышления – удобный случай заявить, что избыток – это недостаток!
Кому-то покажется странным, что изложение теории Конта стало предлогом для столь обширной ретроспективы. Почему было не пойти в историческом порядке с самого начала? Прежде всего дело в том, что историческое повествование всегда представляет в искаженном виде как интересы конкретных авторов, так и волновавшие их проблемы. Тем временем нас, как правило, волнует настоящее. Если размышление требует от нас совершить шаг назад, то это движение всегда соотносится с размышлениями о наших текущих проблемах. Таким образом, исторические истоки менее значимы, чем точка, из которой исходит наша рефлексия. Разумеется, Биша, основатель гистологии, ничем не обязан Конту. Однако эта мысль не представляется столь уж очевидной, даже если мы допускаем, что французское неприятие клеточной теории объясняется позитивистскими симпатиями Шарля Робена. Тем не менее известно, что Конт был солидарен с Биша в том, что анализ может не ограничиваться исключительно рассмотрением тканей [64]. В любом случае верно, что теории общей патологии, восходящие к наследию Биша, Брауна и Бруссе, оказывали влияние на медицинскую среду в той мере, в какой Конт находил их полезными. Врачи второй половины XIX века не были знакомы с работами Бруссе и Брауна, однако большинство из них были осведомлены о Конте и Литтре. Точно так же сегодня большинство физиологов не могут не быть осведомлены о Клоде Бернаре, хотя они ничего не знают о Биша, с которым Бернар связан через посредничество Франсуа Мажанди.
Возвращение к отдаленным истокам идей Конта через теории патологии Бруссе, Брауна и Биша позволяет лучше понять значение и пределы этих идей. Нам известно, что через своего учителя физиологии, Анри де Бленвиля, Конт унаследовал от Биша решительную враждебность к математизации биологии. В 40-й лекции Курса позитивной философии он подробно разъясняет это. Пускай и неявно, влияние витализма Биша на позитивистскую концепцию жизненных явлений уравновешивает глубинные логические следствия положения о тождестве между физиологическими и патологическими механизмами – следствия, которые проигнорировал Бруссе, еще один сторонник такого понимания патологии наряду с Контом и Биша.
Также нам следует помнить, что, развивая схожие идеи относительно патологии, Конт руководствовался совсем иными намерениями и целями, нежели Бруссе или его идейные предшественники. С одной стороны, Конт стремится кодифицировать научные методы, с другой – научно обосновать политическую доктрину. Утверждая, что болезни качественно не преобразуют жизненные явления, Конт считает обоснованным положение, что лечение политических кризисов подразумевает приведение общества к его сущностной и постоянной структуре, из-за чего социальный прогресс возможен лишь в тех естественных пределах, которые задает социальная статика. Таким образом, принцип Бруссе остается идеей, подчиненной общей логике позитивистской доктрины, в то время как именно врачи, психологи и писатели, вдохновленные позитивизмом, распространили этот принцип как независимую концепцию.