При рассуждении о здоровье и болезни, а как следствие – о восстановлении после осложнений или о корректировке нарушений, терапевт заранее и с большой долей уверенности будет представлять то нормальное состояние, в которое ему предстоит вернуть организм. Тем не менее ему будет совершенно неведомо, в чем могло бы заключаться такое состояние, если мы рассуждаем об обществе и его «недугах». Именно в этом состоит важное различие между обществом и организмом.
В небольшой книге Что не так в этом мире [33] Гилберт Честертон изобличает политических публицистов и реформаторов, которым присуща склонность говорить о «болезнях» общества прежде, чем они предложат лекарства от них. Писатель называет это «медицинской ошибкой». Живое, блестящее и ироничное опровержение такого рода «софизмов» (как их называет сам Честертон) опирается на следующую общеизвестную истину: «…хотя могут быть сомнения в причине, по которой тело занедужило, нет никаких сомнений в том, в какое состояние его следует привести. <..> Медицинская наука довольствуется нормальным человеческим телом и старается лишь восстановить его» [34]. Если цель медицинского лечения не вызывает никаких сомнений, то дела обстоят совсем иначе, говорит Честертон, с социальными проблемами. Разговор о том или ином социальном «недуге» предполагает, что у нас есть хотя бы предварительное определение нормального социального состояния, тогда как на деле банальные поиски такого определения вносят раскол в ряды тех, кто озадачен им. Честертон пишет по этому поводу: «Социальный „случай“ представляет собой полную противоположность „случая“ медицинского. В отличие от нас, у врачей нет разногласий относительно природы здоровья, но они расходятся во мнениях относительно природы той или иной болезни» [35]. Общество обсуждает, что составляет его благо, в результате чего одни полагают недугом то, что другие рассматривают в качестве здоровья [36].
В шутках Честертона присутствует доля серьезности. Сказать, что «ни один врач не предложит создать новый тип человека с новым расположением глаз или конечностей» [37], – значит признать, что жизненная норма организма дается самим организмом, ибо она содержится в самом его существовании. Вполне верно, что врачи и не помышляют обещать пациентам большего, нежели возврат к состоянию удовлетворенности жизнью, которое отобрала у них болезнь.
Тем не менее реальность бывает куда комичнее, чем ее стремятся представить комики в своих выступлениях: пока Честертон хвалит врачей, соглашающихся с тем, что сам организм сообщает норму, определяющую особенности его восстановления, некоторые биологи начинают помышлять о возможности применить генетику с целью трансформации норм, определяющих человечество. Именно 1910 годом датируются первые выступления Германа Мёллера, генетика, впоследствии известного своими экспериментами по искусственному вызыванию мутаций. Доклады Мёллера были посвящены нравственному обязательству каждого гражданина воздействовать на себя с целью развития высочайшего уровня интеллекта, другими словами, культивировать [vulgariser] гениальность посредством евгеники. Мёллер говорит не о прихотях отдельного индивида, но о социальной программе, судьба которой показалась бы Честертону идеальным подтверждением его парадокса. В Выходе из мрака [38] Мёллер описывает социальный идеал, предполагающий построение свободного от неравенства бесклассового коллектива – коллектива, где техники сохранения семенной жидкости и искусственного оплодотворения позволяют женщинам, удостоившимся чести с гордостью – и всё это благодаря особому рациональному воспитанию – вынашивать и взращивать гениев, которые могут сравниться с Лениным или Дарвином [39]. В СССР, где эта книга и была написана, рукопись Мёллера была передана в высшие инстанции, у которых она, как предполагалось, должна была вызвать одобрение. Тем не менее работа подверглась строгому осуждению и критике, а русский генетик, выступавший посредником между Мёллером и верхами, попал в немилость [40]. Социальный идеал, который – как и генетика – был основан на теории наследственности, обосновывающей человеческое неравенство, не подходил бесклассовому обществу, даже если он предполагал техники, исправляющие такое неравенство.
Нам хорошо известно, что генетика предлагает биологам возможность разработать и применить формальную биологию и, как следствие, преодолеть актуальные эмпирические формы жизни, экспериментально порождая – но уже в опоре на совсем иные нормы – живых существ. При этом мы признаём, что нормой человеческого организма всё еще является совпадение с самим собой – до той поры, пока не наступит день, когда эта самая норма не станет совпадать с расчетами ученого, занятого евгеникой.
Если бы социальные нормы были столь же отчетливо различимы, как органические нормы, то люди сходили бы с ума в случае несоответствия им. Но люди не сходят с ума, а мудрецов не существует, поэтому социальные нормы надлежит изобретать, а не соблюдать. Понятие мудрости обладало смыслом для греческих философов, ведь они представляли себе общество в качестве органической сущности, которой присуща внутренняя норма, здоровье, мера, равновесие и воздаяние, – сущности, являющейся воспроизведением и подражанием всеобщему закону, который превращает множество отдельных существ в космос. Когда Уолтер Кеннон, современный биолог, озаглавил свою работу, посвященную органической регуляции, или гомеостазу [41], как Мудрость тела, он воспроизвел характерную для древнегреческого мышления тенденцию уподоблять юридические понятия медицинским. Разговор о «мудрости тела» предполагает, что живое тело находится в состоянии постоянного контролируемого равновесия, подавляющего любое нарушение, как только последнее возникает, – в состоянии стабильности, противостоящем любому внешнему воздействию; другими словами, предполагает, что органическая жизнь – ансамбль согласованных между собой функций, уязвимых и хрупких, но постоянно восстанавливающихся благодаря органической регуляции. Наделяя тело «мудростью», Эрнест Старлинг и Уолтер Кеннон вернули в физиологию понятие, которое медицина некогда экспортировала в политику. Однако Кеннон не остановился на этом и экстраполировал понятие гомеостаза в измерение социального, что было отражено в названии последней главы его книги: «Отношение между биологическим и социальным гомеостазом». Между тем анализ этих отношений – собрание трюизмов, характерных для либеральной социологии и риторики парламентариев, о необходимости чередования консерватизма и реформизма, в чем Кеннон видел своего рода компенсаторный механизм. Как будто такое чередование – далекое от того, чтобы быть результатом механизма, присущего, даже в зачаточном виде, любой социальной структуре, – не является выражением относительной эффективности режима, изобретенного с целью направлять и смягчать социальные противоречия, политической машины, спроектированной современными обществами с целью отсрочить, но не предотвратить превращение их текущих противоречий в кризис. Разве кризис – это не перманентное состояние, характеризующее любые общества индустриальной эпохи? И не в этом ли проявляется отсутствие у них способности к саморегуляции?
Регулятивные механизмы, для обозначения которых Кеннон ввел общее понятие «гомеостаз» [42], – явления того же порядка, что и «константы внутренней среды» Бернара. Это функциональные нормы организма, к которым можно причислить регуляцию дыхания исходя из уровня углекислого газа в крови, или поддержание постоянной температуры тела у животных и т. д. Хотя Бернар мог только догадываться об этом, сегодня известно, что при изучении упомянутых органических структур и процесса их возникновения необходимо учитывать и иные формы регуляции. Современная экспериментальная эмбриология поставила свои фундаментальные проблемы, столкнувшись с морфологической регуляцией, которая на протяжении всего эмбрионального развития обеспечивает целостность видовой формы, а также способствует устранению ряда повреждений. Таким образом, ансамбль норм, в силу которых живые существа образуют отдельный мир, подразделяется на нормы строения, нормы восстановления [reconstitution] и нормы функционирования.
Эти различные нормы ставят перед биологами одну и ту же проблему: как относиться к единичным случаям, демонстрирующим отклонение от видовой нормы или расхождение с ней в том или ином биологическом признаке – размере, структуре органа, химическом составе, поведении и т. д. Если индивидуальный организм сам задает норму своего восстановления в случае порока развития или несчастного случая, то что устанавливает норму для строения и функций вида в целом – строения и функций, которые невозможно уловить иначе, как через их проявления у отдельных особей? Механизм терморегуляции значительно различается у кролика и лебедя, у лошади и верблюда. Но как объяснить нормы, присущие каждому из этих видов, например кроликам, не сводя на нет те незначительные и частичные различия, что придают особям их уникальность?
Биологическое понятие нормального объективно определяется тем, насколько часто встречается признак, получающий такое обозначение. У любого биологического вида вес, размер, развитость инстинктов для определенного возраста и пола – это признаки, «нормальность» которых определяется по наиболее многочисленной группе в популяции, сформированной из особей, более или менее схожих при измерении. В 1843 году Адольф Кетле сделал наблюдение, что распределение человеческого роста может быть наглядно представлено благодаря функции ошибок Гаусса, выступающей предельным случаем биномиального распределения. Кетле различил понятия гауссовской средней величины, которую также можно назвать истинной, и среднего арифметического, хотя изначально они смешивались у него в теории среднего человека. Распределение результатов измерений по обе стороны от среднего значения гарантирует, что гауссовская средняя – истинная средняя. Отклонения от средней величины встречаются тем реже, чем они больше.
В нашем Эссе (вторая часть, глава II) мы постарались сохранить для понятия нормы значение, аналогичное тому, что есть у понятия «тип», которое Кетле попытался внедрить в свою теорию среднего человека после открытия истинно средней величины. Мы говорим об «аналогичном», поскольку это понятие выполняет схожую функцию, но имеет иное основание. Кетле интерпретирует регулярность [того или иного случая], выражаемую средней величиной, которой соответствует наибольшая статистическая вероятность, как следствие того факта, что живые существа подчиняются законам божественного происхождения. Мы попытались показать, что частота отдельных случаев объясняется порядком, отличным от сверхъестественного: их частота может трактоваться как актуальный или виртуальный критерий жизнеспособности конкретного адаптационного решения. Нужно полагать, что мы не достигли своей цели, поскольку Эссе упрекают как в отсутствии ясности, так и в необоснованно сделанном выводе: от посыла о частой встречаемости случая нельзя перейти к заключению о том, что он является наилучшим адаптационным решением [43]. На деле следует различать два вида адаптации, и смысл, который мы вкладывали в это слово, отличается от смысла, вкладываемого в него нашими критиками. Существует форма адаптации, которую следует воспринимать как специализацию [приобретение тех или иных морфологических или органических особенностей], направленную на разрешение конкретной задачи в устойчивой среде, однако такой адаптации угрожает любое случайное изменение среды [44]. Существует и иная форма адаптации, которая выражается через независимость от ограничений устойчивой среды, а следовательно, возможность преодолеть жизненные сложности, ставшие следствием изменения среды. Ранее мы определили нормальность вида стремлением к вариативности в качестве своего рода страховки или гарантии «от чрезмерной специализации, необратимого состояния, в котором нельзя проявить гибкость, тогда как в последней и состоит залог успешной адаптации». Совершенство или полная завершенность с точки зрения адаптации знаменуют конец для вида. Тогда эти мысли были навеяны чтением статьи Альберта Ванделя, позднее развивавшего схожие идеи в книге Человек и эволюция [45]. Выражаем надежду, что читатель не будет возражать, если мы вернемся к этому анализу.
Определять нормальное через наиболее часто встречающееся – значит создавать значительное препятствие для осмысления тех аномалий, которые именуются биологами как «мутации». Действительно, поскольку в растительном или животном мире мутация может лежать у истоков нового вида, мы наглядно видим, как одна норма может рождаться благодаря отклонению от другой нормы. Норма – это отклонение, которое утвердилось благодаря отбору. В подобных случаях разрушение и смерть уступают случайности. Тем не менее хорошо известно, что зачастую мутации ограничивают, а не приносят выигрыш; что они поверхностны, если носят более или менее устойчивый характер, но приводят к хрупкости и снижению сопротивляемости организма, когда они по-настоящему значимы. Таким образом, мутации скорее объясняют разделение видов на подвиды, чем генезис видов.
Строго говоря, в мутационной теории происхождения видов нормальное может быть определено исключительно как «временно жизнеспособное». Но если воспринимать живых существ как приговоренных к смерти, можно упустить из виду адаптационную установку, которую проявляют все живые существа в их совокупности, другими словами, жизнь, взятая в ее непрерывности, и недооценить тот аспект эволюции, который проявляется в том, что живые существа могут изменить свой образ жизни, чтобы занять всякое пустующее место [46]. Следовательно, существует смысл понятия «адаптация», который позволяет в конкретный момент времени различать в рамках вида и его мутировавших особей устаревшие и передовые формы жизни. Животное состояние – это жизненная форма, которая характеризуется подвижностью и хищничеством. В этом смысле зрение – функция, полезность которой для передвижения в светлое время суток сложно недооценить. Слепой и обитающий в пещере вид животных можно назвать приспособленным к темноте и представить себе, как именно он возник благодаря мутации ранее зрячего вида, а затем сумел выжить и занять подходящую или по крайней мере непротивопоказанную ему среду. Тем не менее слепота рассматривается как аномалия, и она получает подобное определение даже не потому, что редко встречается в природе, а поскольку знаменует для затронутых ею существ попятное движение или тупик.
Нам кажется, что о трудности объяснения видовой биологической нормы столкновением целого ряда независимых друг от друга причин – одни из которых носят биологический, а другие географический характер – среди прочего свидетельствует появление в популяционной генетике понятия генетического гомеостаза, предложенного Михаилом Лернером в 1954 году [47]. Изучение расположения генов и появления мутантных генов у особей, принадлежащих как естественным, так и лабораторным популяциям, дополненное изучением действия естественного отбора, привело к заключению, что воздействие гена или определенное расположение генов в ходе отбора не постоянно; что оно зависит от условий среды, но также от своеобразного «давления» на ту или иную особь совокупности генов, представленных в популяции. Даже в случае заболеваний человека, например анемии Кули, часто встречающейся в Средиземноморье, особенно на Сицилии и Сардинии, можно наблюдать селективное превосходство гетерозиготных индивидов над гомозиготными. Такое превосходство может быть выявлено у племенного скота опытным путем. Здесь возникает пересечение с многолетними наблюдениями животноводов относительно улучшения племенных линий путем скрещивания. И в первом, и во втором случае мы видим, что гетерозиготные особи более плодовиты. В случае мутантного летального гена гетерозигота приобретает селективное преимущество не только относительно мутантной гомозиготы, но и относительно нормальной гомозиготы. Отсюда и следует концепция генетического гомеостаза. Поскольку выживанию популяции способствует частота, с которой в ней встречаются гетерозиготные особи, пропорциональную зависимость между фертильностью и гетерозиготностью можно считать регуляцией. Согласно Джону Холдейну, схожие механизмы задействуются, когда вид сопротивляется паразитам. Биохимическая мутация может обеспечить мутирующей особи высокую способность к сопротивлению. Индивидуальное биохимическое различие внутри вида способствует его выживанию за счет изменений, которые морфологически и физиологически выражают последствия естественного отбора. В отличие от человечества, которое, согласно Марксу, ставит перед собой только те проблемы, которые оно может решить, жизнь заранее умножает число адаптационных решений в ответ на проблемы, которые могут возникнуть лишь потенциально [48].
Итак, прочитанное и обдуманное нами с момента публикации нашего Эссе в 1943 году не заставило нас усомниться в предложенной тогда интерпретации биологической основы исходных понятий биометрии.
Также представляется, что нет необходимости коренным образом изменять наш анализ отношений между определением статистических норм и оценкой нормальности или ненормальности того или иного индивидуального отклонения от этих норм. В Эссе мы опирались на исследования Андре Мейера и Анри Ложье. С тех пор вышло множество статей на ту же тему, но только две из них привлекли наше внимание.
Первая из них вышла из-под пера Эндрю Ковея Айви и носила заголовок What Is Normal or Normality? [Что такое нормальность и нормальное?] (1944) [49]. Автор выделяет четыре значения понятия «нормальное»: 1) совпадение между органическим фактом и идеалом, устанавливающим нижний или верхний предел определенных требований; 2) наличие определенных признаков (структура, функция, химический состав), мера для которых условно определяется их центральным значением у группы индивидов одного возраста, пола и т. д.; 3) положение, занимаемое индивидом, относительно средней величины каждого рассматриваемого признака, когда была построена кривая распределения, рассчитано стандартное отклонение и установлено количество стандартных отклонений; 4) осознание отсутствия инвалидности. Таким образом, использование понятия нормального требует уточнения вкладываемого в него смысла. Сам Айви опирается исключительно на две последние трактовки этого понятия, подчиняя четвертое третьему. Кроме того, Айви стремится пояснить, зачем необходимо устанавливать стандартное отклонение – при расчете количественных показателей, характеризующих структуру, функцию или биохимический компонент, – на большой выборке субъектов, что в особенности относится к ситуациям, когда такое отклонение велико, и [также зачем необходимо] рассматривать в качестве нормальных значения, наблюдаемые у 68,26% представителей исследуемой популяции, то есть значения, соответствующие средней величине плюс-минус одно стандартное отклонение. Именно субъекты, количественные показатели которых выходят за пределы этих 68%, создают трудности, связанные с оценкой того, насколько они соответствуют норме. Рассмотрим конкретный пример. Измеряется температура у 10 000 студентов, которых впоследствии спрашивают, ощущают ли они жар. На основе их ответов строится распределение температур и для каждой группы индивидов с одинаковой температурой рассчитывается корреляция между общим числом индивидов в ней и теми из них, кто подозревает у себя жар. Чем ближе коэффициент корреляции к 1, тем выше шанс, что субъект находится в болезненном состоянии из-за инфекции. Группа из 50 субъектов с температурой 37,8 показала, что субъект с нормальными ощущениям (субъективно не ощущающий повышенной температуры) будет нормальным с бактериологической точки зрения всего в 14% случаев.
Наш интерес к упомянутой статье Айви в меньшей степени связан со сведениями, относящимися к классической статистике, чем с той непосредственностью, с какой автор подмечает проблематичность совпадения физиологической и статистической нормы. Состояние «физиологического изобилия» (the healthful condition [в работе Айви]) определяется как состояние равновесия функций, которые настолько интегрированы друг в друга, что обеспечивают субъекту определенную степень безопасности, способность к сопротивлению в критическом положении или напряженной ситуации. Нормальное состояние функции определяется ее вмешательством в работу других функций. Однако можно ли возразить на это, что в силу самого факта их взаимной интегрированности большинство функций так или иначе вмешиваются в работу друг друга? Если же нам следует думать, что функция нормальна, покуда она не нарушает – не приводит в ненормальное состояние – другую функцию, не изменили ли мы тем самым постановку вопроса? Так или иначе сопоставление физиологических понятий с понятием статистически определенной нормы (состояние 68% испытуемых в однородной группе) выявляет неспособность этого последнего решить проблему патологии. Тот факт, что дряхлый старик демонстрирует наличие функций, которые также представлены у 68% индивидов его возраста, не дает основание охарактеризовать его как нормального, поскольку физиологическая нормальность определяется некоторым резервом прочности, гарантирующим осуществление функций. На деле старение выражается как раз в сокращении этого резерва. В конечном счете анализ Айви интересен, поскольку, основываясь уже на других примерах, подтверждает недостаточность – часто признававшуюся и до него, – статистического анализа в случаях, когда необходимо решить, что нормально или ненормально для конкретного индивида.
Необходимость ограничить и придать гибкость понятию статистической нормы посредством опыта, который физиолог приобретает, наблюдая за изменчивостью функций, выявляется в статье Джона Райла The Meaning of Normal [Значение нормального] (1947) [50]. Автор, профессор социальной медицины в Оксфорде, ставит перед собой задачу установить, что некоторые индивидуальные отклонения от физиологических норм не выступают признаками патологии. Физиологическая изменчивость нормальна: она необходима для адаптации, а следовательно, выживания. Автор обследовал сто здоровых студентов, не болеющих диспепсией, и замерил у них кислотность желудка. Он установил, что в 10% случаев испытуемые демонстрировали то, что можно было бы рассматривать как повышенную кислотность желудка, другими словами, патологию, которая наблюдается в случаях язвы двенадцатиперстной кишки, тогда как 4% показали полную ахлоргидрию, симптом, до того момента считавшийся признаком пернициозной анемии. Автор полагает, что любые физиологические процессы, поддающиеся измерению, могут демонстрировать аналогичную изменчивость; что они могут быть наглядно представлены посредством кривой Гаусса; что для нужд медицины следует трактовать понятие нормального в пределах, определяемых стандартным отклонением от медианы. Но не существует никакого явного водораздела между врожденными физиологическими отклонениями, совместимыми со здоровьем, и приобретенными морфологическими изменениями, которые представляются симптомами болезни. Строго говоря, можно полагать, что сильное физиологическое отклонение от средней величины образует или способствует возникновению предрасположенности к возникновению той или иной патологии.
Джон Райл перечисляет следующие виды медицинской деятельности, в каждом из которых понятие «хорошо осмысленного нормального» отвечает какой-то потребности: 1) определить патологическое; 2) определить уровень осуществления функции, которого необходимо достичь при лечении или реабилитации; 3) отобрать медицинский персонал; 4) выявить предрасположенность к заболеваниям. Важно отметить, что три последних потребности из этого перечня касаются качества экспертизы, компетенций и риска смерти [пациента].
Наконец, Райл выделяет две разновидности изменений нормы, или отклонений от нее, которые могут быть расценены как ненормальные ввиду ряда решений практического порядка: изменения, затрагивающие конкретного индивида с течением времени, и изменения, в конкретный момент наблюдаемые у различных индивидов, принадлежащих одному виду. Каждая из этих разновидностей изменения сущностно необходима для выживания. Адаптационность зависит от изменчивости. Но изучение адаптационности всегда должно быть вписано в соответствующий контекст: недостаточно проводить измерения и тесты в лаборатории, нужно изучать физическую и социальную среду, питание, режим и условия труда, экономическое положение и образование различных классов, ведь, поскольку нормальное рассматривается как признак пригодности [к жизни в социуме] и адаптационности, необходимо всегда задаваться вопросом, зачем и почему следует определять критерии адаптируемости и пригодности к чему бы то ни было. Рассмотрим пример: Райл приводит результаты исследования, касающегося толщины щитовидной железы у детей в возрасте от 11 до 15 лет в регионах, где строго дозировалось содержание йода в питьевой воде. Нормальным считается такой размер железы, которую нельзя нащупать. Пальпируемая железа свидетельствует о дефиците определенных минералов. Однако поскольку лишь у немногих детей с пальпируемой щитовидной железой в конечном итоге развивается зоб, можно утверждать, что клинически наблюдаемая гиперплазия выражает скорее продвинутую степень адаптации, нежели раннюю стадию болезни. Учитывая, что щитовидная железа исландцев всегда обладает уменьшенными пропорциями, тогда как в Китае есть регионы, где 60% жителей страдают зобом, напрашивается вывод, что вполне можно говорить о национальном эталоне нормальности. Резюмируем сказанное: чтобы определить нормальное, необходимо задействовать понятия равновесия и адаптируемости, учесть внешнюю среду и работу, которую выполняет либо организм в целом, либо его части.
Только что изложенное исследование представляет интерес и не вызывает нареканий с точки зрения методологии, приводя к выводу, что первостепенна врачебная экспертиза, а не количественные измерения в строгом смысле этого слова.
При разговоре о человеческих нормах следует признать, что они определяются скорее на основании возможности организма действовать в конкретной социальной ситуации, а не на основании функций организма, рассматриваемого как механизм, связанный со своей физической средой. Форма и функции человеческого тела выражают не только условия жизни в среде, но образ жизни в социально адаптированной среде. В нашем Эссе мы учли наблюдения, которые позволили нам предположить, что при определении органических норм человека следует учитывать факт тесного переплетения между природой и культурой, существующий в силу психосоматической взаимосвязи [51]. На момент написания Эссе эти наши выводы могли показаться опрометчивыми. Тем не менее прямо сейчас развитие и углубление психосоматической и психосоциальной медицины, особенно в англосаксонских странах, скорее подтверждает эти выводы. Так, известный специалист в области социальной психологии Отто Клайнберг в своем исследовании, посвященном напряженности в международных отношениях [52], выделил психосоматические и психосоциальные причины различных реакций и расстройств, приводящих к, по-видимому, долговременным изменениям органических постоянных. Систолическое давление у китайцев, индусов и филиппинцев в среднем на 15–30 единиц ниже, чем у американцев. Тем не менее среднее систолическое давление американцев, которые долгие годы жили в Китае, демонстрирует падение со 118 до 109. Кроме того, в 1920–1930-е годы гипертония крайне редко наблюдалась в Китае. Клайнберг цитирует речь американского врача, прокомментировавшего это явление, хотя и расценивает ее как «чрезмерно упрощенную»: «Если провести в Китае достаточно много времени, то обретаемое принятие окружающей действительности поспособствует снижению общего давления. Напротив, китайцы, живущие в Америке, научаются выражению протеста, из-за чего их давление поднимается». Предположение о том, что Мао Цзэдун изменил это положение вещей, вовсе не ирония, но применение схожего метода интерпретации психосоциальных феноменов к другим политическим и социальным данным.
Понятие адаптации и понятие психосоматической связи, к которой ведет анализ первой, могут быть воспроизведены и переработаны на основе теорий патологии, отличающихся с точки зрения базовых наблюдений, но совпадающих по духу. Связь физиологических норм человека с разнообразием реакций и поведенческих установок, восходящих к культурным нормам, естественным образом обнаруживается и через изучение потенциально патогенных ситуаций. Отличаясь в этом от лабораторного животного, человек никогда не воспринимает патогенные агенты и стимулы как грубые физические факты, но они переживаются его сознанием как знаки задач или испытаний.
Ганс Селье одним из первых – почти в то же время, что Райли́ во Франции, – начал изучать неспецифические патологические синдромы: характерные реакции и поведение, проявляющиеся в начале любой болезни, другими словами, с момента, когда индивид «ощущает себя больным» [53]. Неспецифическая агрессия (или внезапная стимуляция), вызванная любым раздражителем: чужеродным телом, очищенным гормоном, травмой, болью, повторяющимися эмоциями, накопившейся усталостью, – прежде всего запускает неспецифическую реакцию тревоги, заключающуюся в общем возбуждении симпатической нервной системы, что сопровождается выбросом адреналина и норадреналина. Тревога провоцирует срочную мобилизацию организма, вызывая в нем – пока еще не нацеленную ни на что конкретное – готовность парировать угрозу. За состоянием тревоги следует либо состояние специфического сопротивления, как если бы организм, определивший природу агрессии против него, адаптировался к атаке и снизил свою первоначальную восприимчивость к возмущению, либо состояние усталости или истощения, возникающее в том случае, если интенсивность и непрерывность атаки превышают его способность реагировать на агрессию. Три перечисленных состояния – три стадии общего адаптационного синдрома Селье. Таким образом, адаптация рассматривается как физиологическая функция par excellence. Мы предлагаем определить ее как органическую нетерпимость [impatience] в отношении вмешательства или неумеренных провокаций со стороны среды, будь она космической (воздействие физико-химических агентов) или человеческой (эмоции). Если под физиологией понимается наука об органических функциях нормального человека, то следует признать, что эта наука покоится на постулате о том, что нормальный человек – человек природный. Физиолог Зенон Бак пишет по этому поводу: «Умиротворение, расслабленное существование и психическая невовлеченность – серьезное преимущество для поддержания нормального физиологического состояния» [54]. Но, возможно, человеческая физиология всегда в той или иной степени была прикладной физиологией: физиологией работы, спорта, досуга, жизни на высоте и т. д. Другими словами, она была изучением биологии человека, погруженного в целый ряд культурных контекстов, порождающих разнообразную агрессию в отношении его организма [55]. Таким образом, мы обнаруживаем в теории Селье подтверждение того факта, что мы распознаем нормы по отклонениям от них.
Под «адаптационными болезнями» следует понимать различные расстройства, которые поражают функцию сопротивления организма в отношении различных возмущающих факторов, другими словами, речь идет о заболеваниях, связанных с нарушением сопротивляемости организма. Речь идет о реакциях, которые не просто выполняют свою задачу, но перевыполняют ее, продолжая действовать и держать оборону даже тогда, когда уже нет никакого агрессивного воздействия [на организм]. Сказанное дает нам повод согласиться с Франсуа Дагоне: «Больной организм создает болезнь самим избытком защиты и чрезмерной выраженностью той реакции, которая скорее истощает его и выводит из равновесия, чем защищает. Лекарства, которые подавляют или стабилизируют, куда важнее, чем те, что стимулируют и поддерживают» [56].
Здесь мы не можем решать, тождественны ли наблюдения Селье наблюдениям Райли́ и его школы и дополняют ли друг друга гуморальная регуляция, о которой говорит первый, и нейровегетативные механизмы, упоминаемые вторым [57]? Мы лишь отметим сходство их тезисов в следующем: и Селье, и Райли́ подчеркивают преимущество понятия патогенного синдрома перед понятием патогенного агента и подчиненность понятия поражения понятию нарушения функции. На лекции, получившей широкий резонанс и прочитанной примерно тогда же, когда Селье и Райли́ публиковали свои первые работы, Пьер Абрами привлек внимание к общему числу и значимости функциональных расстройств, то порождающих различную симптоматику при схожих поражениях [той или иной системы организма], то – что важнее – вызывающих, хотя и со временем, поражение органов [58].
Озвучив всё вышесказанное, мы оказались на довольно большом расстоянии от идеи «мудрости тела». Действительно, мы можем усомниться в ней, сопоставив адаптационные болезни с явлениями анафилаксии и аллергии, то есть с явлениями гиперактивности организма на агрессию, к которой организм проявляет особую чувствительность. В этом случае болезнь проявляется в несоразмерной органической реакции, ярко выраженной и упорной защите: как если бы организм плохо прицелился и в конечном счете просчитался. Термин «ошибка [erreur]» сам пришел в голову патологам для обозначения расстройства, происхождение которого следует искать в самой физиологической функции, а не во внешнем агенте. Открыв гистамин, сэр Генри Дейл рассматривал его как продукт «производства лекарств самим организмом». Можно ли назвать иначе, чем «ошибкой», физиологическое явление, приводящее к тому, что было названо Баком «истинным суицидом организма посредством токсичных веществ, которые он накапливает в собственных тканях» [59]?