Кажется, что физиолог обнаруживает в понятии средней величины объективный и научно приемлемый эквивалент понятия нормального или нормы. Таким образом, современный физиолог более не разделяет отвращения, которое испытывал Клод Бернар в отношении сведения результатов анализов или биологических опытов к средней величине. Вполне вероятно, что истоки этого отвращения можно объяснить влиянием текстов Биша: «Мы проводим медицинский анализ мочи, слюны, желчи – жидкостей, собираемых с самыми разными целями. Исследуя их, мы делаем вывод о животной химии. Хорошо, но это не физиологическая химия. Если угодно, это трупная анатомия жидкостей. Физиология последних складывается из знания бесчисленного числа изменений, которым подвергаются эти жидкости в связи с соответствующим состоянием органов» [12, art. 7, § 1]. Клод Бернар также занимает весьма определенную позицию по этому вопросу: использование средних величин упраздняет суть функционального биологического явления – ту суть, что заключена в колебаниях и наличии ритма. Если мы пытаемся рассчитать частоту сердцебиения конкретного индивида, получая ее на основе нескольких замеров, проводимых в течение дня, то «мы с необходимостью получим ложный результат». Отсюда возникает правило: «В физиологии не следует давать усредненные описания экспериментов, поскольку реальные [vrai] отношения между явлениями исчезают в этой средней величине. Когда речь идет о сложных и изменчивых экспериментах, необходимо изучить различные обстоятельства, а затем привести в качестве типового наиболее совершенный эксперимент, который, однако, будет представлять реальный факт» [6, 286]. При работе с конкретным индивидом поиск средних биологических значений лишен смысла. Например, анализ среднесуточных показателей мочи является «анализом показателей несуществующей мочи», поскольку моча натощак отличается от мочи после принятия пищи. Исследования такого рода лишены смысла и в том случае, если мы говорим о нескольких индивидах. «Такой подход достигает своей кульминации в работах одного физиолога, который взял мочу из вокзального писсуара, куда справляют нужду представители всех наций; он верил, что на ее основе сможет выдать анализ среднестатистических показателей мочи европейца» [6, 236]. Не желая упрекать Бернара за то, что он смешивает исследование с карикатурой на него и возлагает ответственность за злоупотребления на сам метод, а не на тех, кто его использует, мы лишь зафиксируем следующее: согласно Бернару, нормальное скорее определяется как идеальный тип, воссоздаваемый в определенных экспериментальных условиях, нежели в качестве среднего арифметического или статистической частоты.
Аналогичная установка проявляется в недавней работе Пьера Вандрийе Жизнь и вероятность, который систематически обращается к идее Клода Бернара касательно постоянства и регуляции внутренней среды и развивает ее. Определяя физиологическую регуляцию как «совокупность функций, сопротивляющихся случайности» [115, 195], или, если угодно, как совокупность функций, благодаря которым деятельность живого существа перестает быть случайной (что и происходило бы, если бы внутренняя среда была лишена автономии по отношению к внешней), Вандрийе трактует изменения, которым подвергаются физиологические константы, скажем гликемия, как отклонения от средней величины, но средней величины, характерной для самого индивида. Такие термины, как «отклонение» и «средняя величина», определяются на основе вероятности. И отклонение считается тем менее вероятным, чем большим оказывается его разрыв со средней величиной: «Я не занимаюсь статистикой на материале определенного числа индивидов, я рассматриваю одного-единственного индивида. Таким образом, термины „средняя величина“ и „отклонение“ применяются к различным значениям, которые могут принимать компоненты крови отдельного индивида на определенном промежутке времени» [115, 33]. Тем не менее у нас не создается впечатления, будто Вандрийе упразднил сложность, которую пытался решить Клод Бернар, предложивший ставить опыт, который в совершенстве воспроизводит идеальный тип, другими словами, воспроизводит норму, служащую ориентиром для прочих случаев. Сделав это, Бернар явно признал, что своим выбором физиолог привносит норму в физиологический опыт, а не извлекает ее из него. И мы не считаем, что Вандрийе может действовать существенно иначе. Он утверждает, что среднее значение глюкозы в крови человека составляет 1%, тогда как в норме коэффициент глюкозы и так равняется этому проценту, а вследствие питания или мышечной работы наблюдаются позитивное или негативное отклонение от этого среднего значения. Но если предположить, что мы ограничиваемся наблюдением отдельного индивида, то откуда у нас берется априорное знание, что субъект, выбранный для исследования на предмет изменений какой-то константы, репрезентирует человеческий тип? Либо мы принадлежим к касте врачей (и это случай Вандрийе), а поэтому способны диагностировать диабет; либо, получая медицинское образование, мы не изучали физиологию и, чтобы узнать нормальный показатель, начнем искать среднее значение на основе анализа, взятого у определенного количества индивидов, помещенных в максимально похожие условия. Но в конечном счете вопрос остается прежним: какие колебания относительно среднего значения позволяют считать индивидов нормальными?
Эта проблема была подробно освещена у Мейера [82] и Ложье [71]. Мейер перечисляет показатели, составляющие физиологическую биометрию: температура, основной обмен, вентиляция легких, выделяемое тепло, свойства крови, скорость кровообращения, а также состав крови, органических резервов, тканей и т. д. Тем не менее эти биометрические значения допускают определенный порог изменчивости. Чтобы иметь представление о виде, мы выбрали нормы, которые образуют постоянные, полученные на основе среднего значения. Нормальным считается живое существо, сообразующееся с этими нормами. Однако следует ли считать всякое отклонение от них ненормальным? «В действительности модель – это продукт статистики. Чаще всего она строится на основании вычисления средних значений. Но реальные люди, которых мы встречаем, в той или иной мере отклоняются от этой модели, и ровно в этом и состоит их индивидуальность. Крайне важно понять, с чем связаны эти отклонения, и какие из них совместимы с продолжительной жизнью. Такая работа должна быть проделана в отношении особей каждого вида, и она еще даже не начиналась» [82, 4.54–14].
Ложье показал всю сложность такого исследования, если оно затрагивает человека. Для начала он показал это через изложение теории среднего человека Кетле, к которой мы еще вернемся. Построить кривую Кетле не означает решить проблему нормального для конкретного признака, например роста. Необходимо руководствоваться ведущей гипотезой и практическими условностями, позволяющими определить, при каком значении роста – стремящемся либо в сторону уменьшения, либо в сторону увеличения, – происходит переход от нормального к ненормальному. Та же проблема возникает, если мы замещаем совокупность арифметических средних статистической схемой, на основе которой можно определить, отклоняется ли индивид в сторону большего или меньшего. Эта проблема сохраняется, потому что статистика не дает нам какого бы то ни было способа понять, насколько нормально или ненормально такое отклонение. Вероятно, приняв это в качестве разумной условности, мы могли бы считать нормальным индивида, чей биометрический портрет позволяет предвидеть, что в отсутствие происшествий его продолжительность жизни будет совпадать со значением, характерным для его вида. И вновь встают те же вопросы. «Продолжительность жизни индивидов, которые, как представляется, умирают от старости, демонстрирует достаточно сильный разброс. Когда определяется видовая продолжительность жизни, нам следует ориентироваться на среднюю продолжительность или смотреть на максимальное значение, которое достигается несколькими редкими индивидами? Или ориентироваться на какое-то иное значение?» [71, 4.56–4]. В остальном такое определение нормальности не исключает определенные разновидности ненормальности: врожденный порок может легко сочетаться с высокой продолжительностью жизни. Строго говоря, если при определении нормальности в каком-то частном ее проявлении мы можем обнаружить среднее значение для признака, изучаемого на материале конкретной группы, и тем самым приблизиться к объективности (хотя пределы этого среднего всё равно будут определяться произвольно), то при определении нормальности в целом всякая объективность утрачивается: «Учитывая неполноту количественных биометрических данных и неуверенность в правильности принципов, посредством которых мы устанавливаем дистанцию между нормальным и ненормальным, на текущий момент научное определение нормальности представляется недостижимым» [Ibid.].
На текущий момент было бы скромно или, напротив, амбициозно утверждать логическую независимость понятий нормы и средней величины и, как следствие, окончательную невозможность выразить анатомическое или физиологическое нормальное в форме объективно высчитываемой средней величины?
Отталкиваясь от идей Кетле и их строгого изложения, предложенного Хальбваксом, мы намереваемся обратиться к проблеме смысла и значения биометрических исследований в физиологии. Физиолог, который занимается критикой фундаментальных понятий своей дисциплины, легко обратит внимание, что понятия нормы и среднего неразрывно связаны для него. Тем не менее физиолог посчитает, что непосредственно объективное значение можно придать именно второму термину, из-за чего он попытается свести к нему первый. Как мы только что видели, в настоящий момент подобная редукция сталкивается с непреодолимыми трудностями. Но не следует ли поставить проблему иначе и задаться вопросом, нельзя ли объяснить отношение этих понятий через подчинение средней величины норме, а не наоборот? Известно, что основы биометрии – по крайней мере в том, что касается анатомии, – были заложены Гальтоном, обобщившим антропометрические методы Кетле. Последний систематически изучал вариации роста человека и установил существование многоугольника частот, или ломаной линии, симметричной относительно вертикальной прямой, проведенной через ее высшую точку, соответствующую максимальному значению по оси ординат. Известно, что эта полигональная линия в пределе представляет собой кривую. И именно Кетле показал, что многоугольник частот стремится к так называемой колоколообразной кривой, которая представляет собой биноминальную кривую, или кривую ошибок Гаусса. Посредством этого «сближения» Кетле хотел показать, что он считает индивидуальную вариацию (колебание) не более чем случайностью, подтверждающей законы вероятности, то есть законы, которые выражают влияние множества невзаимосвязанных и разнонаправленных причин, постепенно сглаживающих и уравновешивающих друг друга. Тем не менее Кетле полагал, что интерпретация биологических колебаний [fluctuations] на основе исчисления вероятностей имеет наивысшее метафизическое значение. Согласно Кетле, для человеческого вида существует «тип или модуль, различные пропорции которого могут быть определены без особого труда» [96, 15]. Если бы это было не так, если бы люди отличались друга от друга (например, по росту) не в силу воздействия случайных факторов, а в силу отсутствия типа, исходя из которого они сравниваются, то представлялось бы невозможным установить какое бы то ни было определенное отношение между полученными измерениями индивидов. Если же, напротив, существует тип, отклонения от которого носят чисто случайный характер, то числовые значения конкретного признака, полученные на основе большой выборки, должны распределяться по математическому закону, что и происходит. Кроме того, чем больше проводится измерений, тем больше случайных возмущающих факторов сглаживают и уравновешивают друг друга, в результате чего общий тип проявляется в более явном виде. При учете большого числа человеческих индивидов, чей рост колеблется в определенных пределах, те из них, кто приближается к среднему росту, будут наиболее многочисленными, а те, кто сильнее всего отклоняется от него, – малочисленны. Человеческий тип, отклонение от которого тем реже, чем больше это отклонение, именуется Кетле средним человеком. Когда Кетле упоминается как прародитель биометрии, часто замалчивается тот факт, что для этого автора средний человек ни в коем случае не является «невозможным человеком» [96, 22]. Доказательством существования среднего человека в конкретном климате служит то, что числа, полученные для каждого измеренного параметра (рост, размер головы, длина рук и т. д.), группируются вокруг средней величины, которая подчиняет случайные факторы закону. Согласно Кетле, средний рост в конкретной группе таков, что самая многочисленная из подгрупп, состоящих из людей одного роста, – это множество людей, чей рост ближе всего к среднему. В силу этого средняя величина, характерная для типа, и среднеарифметическое крайне отличаются. Когда мы измеряем высоту нескольких домов, то мы можем получить их среднюю высоту, но при этом мы можем не найти ни одного дома, высота которого приближается к этой среднеарифметической высоте. Иными словами, согласно Кетле, существование средней величины – неоспоримое свидетельство существования постоянства, трактуемого в явно онтологическом смысле: «Главное для меня – поставить истину на первое место и показать, в какой степени, хотя и без своего ведома, человек подчинен божественным законам и с каким постоянством он воплощает их. Впрочем, это постоянство едва ли характерно только для человека: оно выступает одним из величайших законов природы, также воздействующих на животных и растения, и, возможно, будущие поколения удивятся, что мы не сумели обнаружить этого раньше» [96, 21]. Концепция Кетле интересна тем, что в его понятии истинной средней величины отождествляются понятия статистической частоты и нормы: средняя величина, определяющая отклонения, которые тем более редки, чем они больше, – это норма. Здесь не место обсуждать метафизические основания положения Кетле. Мы только отметим, что он различает два вида средних величин – среднее арифметическое, или медиану, и истинную среднюю величину. И что, не пытаясь представить среднюю величину как эмпирическую основу нормы для физических характеристик человека, Кетле очевидным образом представляет эту среднюю величину как то, через что выражается онтологическое постоянство. Тем не менее, если в контексте осмысления среднего значения, или «модуля»[16], человеческого роста разговоры о воле божьей и кажутся странными, то это не означает, что в этой средней величине не просматривается какой бы то ни было нормы. И кажется, что из критического исследования Хальбвакса следует именно это [53].
Согласно Хальбваксу, Кетле ошибается, когда рассматривает распределение человеческого роста вокруг средней величины как явление, к которому могут быть применены законы вероятности. Применение этих законов предполагает выполнение базового условия: явления, рассматриваемые как комбинации элементов, чье количество нельзя с точностью установить, должны быть независимыми друг от друга реализациями [случайной величины], иными словами, ни одно из этих явлений не должно влиять на реализацию другого. Тем не менее нельзя уподобить постоянные органические явления явлениям, которые управляются законами вероятности. Сделать это – значит допустить, что физические факты, составляющие среду, и физиологические факты, связанные с процессами роста, устроены так, что никакая реализация [случайной величины] не зависит – ни в предыдущий, ни в текущий момент – ни от какой другой реализации. Тем не менее такое допущение не выдерживает никакой критики в случае человека, для которого социальные нормы взаимодействуют с биологическими законами так, что человеческий индивид оказывается продуктом спаривания, подчиняющегося различным обычаям и брачным предписаниям. Иными словами, наследуемые черты и традиция, привычка и обычай – всё это формы зависимости и межиндивидуальной связи, а следовательно, препятствия для адекватного расчета вероятностей. Рост, изучавшийся Кетле, мог бы выступать полностью биологическим фактом, только если бы он изучался на множестве индивидов, образующих чистую животную или растительную линию. В этом случае колебания видового модуля в сторону увеличения или уменьшения были бы полностью сопряжены с влиянием среды. Однако в случае человека рост – одновременно биологическое и социальное явление. Даже если рост зависит от среды, географическая среда в каком-то смысле представляется продуктом человеческой деятельности. Сам человек – географический фактор, а география пронизана историей посредством коллективных техник. Для примера можно вспомнить, как благодаря статистическим наблюдениям получилось установить, что осушение болот в Солоне повлияло на рост его жителей [89]. Сорр допускает, что средний рост нескольких групп людей действительно увеличился на фоне улучшения питания [109, 286]. Но мы полагаем, что если Кетле и ошибся, когда приписал средней величине анатомического признака статус божественной нормы, то он заблуждался лишь относительно ее происхождения, но был прав, трактуя среднюю величину как знак нормы. Если верно, что человеческое тело – следствие социальной деятельности, то можно предположить, что постоянство некоторых черт, обнаруживаемых благодаря средним величинам, зависит от сознательной или бессознательной приверженности определенным нормам жизни. Таким образом, у человека статистическая частота выражает не только жизненную нормативность, но и нормативность социальную. Тем самым та или иная человеческая черта считается нормальной не в силу того, что она часто встречается. Напротив, она встречается часто в силу ее нормальности – другими словами, она считается нормативной для конкретного жизненного уклада. Говоря о жизненном укладе, мы придерживаемся значения, которое придают этому термину географы, принадлежащие школе Видаль де ла Блаша.
Вышесказанное покажется еще более очевидным, если от анатомического признака мы перейдем к такому физиологическому признаку, как долголетие. Вслед за Бюффоном, Флуранс пытался найти метод научного определения естественной, или нормальной, продолжительности жизни человека, опираясь на работы Бюффона, а в отдельных местах уточняя его положения. Флуранс соотносит продолжительность жизни с характерной для вида продолжительностью роста, сроки которого определялись им по эпифизу в месте срастания костей [23]: «Человек растет на протяжении 20 лет и живет пять раз по 20, то есть проживает 100 лет». Эта нормальная продолжительность (100 лет) не совпадает ни с наиболее частым сроком жизни, ни со средней величиной, и Флуранс подмечает это: «Мы часто видим людей, доживающих до 90 или 100 лет. Я прекрасно понимаю, что число людей, достигающих такого возраста, невелико, если сравнивать его с числом тех, кто живет куда меньше, но эти люди всё же есть. Из чего можно заключить, что достигать такого возраста будут чаще, если неожиданные обстоятельства и факторы, способствующие нарушениям в организме, не будут препятствовать такому исходу. Большинство людей умирает от болезней, тогда как совсем немногие – от старости» [39, 80–81]. Размышляя схожим образом, Мечников полагает, что в норме человек может доживать до 100 лет, и что любой старик, умерший раньше этого срока, обоснованно может считаться больным.
Изменения средней продолжительности жизни человека в разные эпохи (39 лет в 1865 году и 52 – в 1920 году во Франции, если мы оцениваем возраст мужчин) довольно показательны. Стремясь определить нормальную продолжительность жизни, Бюффон и Флуранс рассматривали человека из той же биологической перспективы, что и кролика или верблюда. Но когда мы говорим о средней продолжительности жизни, например с целью показать ее постепенный рост, мы соотносим это значение с тем влиянием, какое человек, взятый в измерении коллективного, оказывает на самого себя. Именно в этом ключе мыслит Хальбвакс, когда трактует смерть в качестве социального явления, полагая, что возраст ее наступления по большей части зависит от условий труда, гигиены, внимания к утомлению и больным – одновременно социальных и физиологических условий. Всё происходит так, как если бы общество подбирало приемлемую для него смертность, а число мертвецов и их распределение по возрастным группам отражало бы то, какое значение общество придает продлению жизни [53, 94–97]. Таким образом, направленные на продление человеческой жизни гигиенические меры или пренебрежение ими, сокращающее эту жизнь, зависят от ценности, которую общество придает жизни, и в конечном счете это оценочное суждение выражается в таком абстрактном числе, как средняя продолжительность человеческой жизни. Средняя продолжительность жизни – это не биологически нормальная продолжительность жизни, но в некотором смысле – социально нормативная. В этом случае мы также наблюдаем, что норма не выводится из средней величины, но выражается в этой средней величине. Возможно, эту идею было бы проще уловить, рассмотрев среднюю продолжительность жизни не в рамках конкретного национального государства, а в рамках отдельных классов или профессий, существующих в этом государстве. Тогда без труда удастся заметить, что продолжительность жизни зависит от того, что Хальбвакс называет «уровнем жизни».
Безусловно, можно возразить, что такая концепция пригодна лишь для описания поверхностных человеческих признаков, выраженных показателями, диапазон допустимых отклонений от которых определяется различными социальными группами, однако она оказывается непригодна, когда речь заходит о таких фундаментальных и сущностно устойчивых человеческих показателях, как гликемия, уровень кальция или кислотность крови. Неприменима она и к видовым признакам животных – признакам, которым не придает относительной гибкости ни одна коллективная техника. Разумеется, не желая утверждать, что анатомо-физиологические средние значения животных выражают социальные нормы и ценности, мы задаемся вопросом, не выражают ли они нормы и ценности самой жизни. В предыдущей подглаве мы видели, как Тессье говорил о виде бабочек, которые колеблются между двумя своими разновидностями, тяготея то к одной, то к другой в зависимости от среды, которой отведена роль арбитра, выбирающего между двумя сочетаниями контрастирующих и противопоставленных друг другу признаков. Нельзя ли в этом усмотреть некое общее правило возникновения живых форм? Таким образом, существование средних величин для наиболее часто встречающихся признаков можно осмыслить в совсем ином ключе, нежели это делал Кетле. Средняя величина может выражать вовсе не равновесие, установившееся внутри конкретного вида, но неустойчивое равновесие норм и форм жизни, на текущий момент находящихся в более или менее равном противостоянии. Вместо того чтобы рассматривать вид как действительно устойчивый тип (раз он демонстрирует признаки, полностью сочетающиеся между собой), нельзя ли считать такую устойчивость лишь кажущейся, поскольку на короткое мгновение здесь сумели прийти в равновесие несколько противоположных друг другу тенденций? В таком случае нормальная форма вида могла бы считаться не заранее заданной сущностью, но следствием нормализации, достижением синтетической гармонии между функциями и органами при определенных условиях. С 1912 года похожие идеи озвучивал Хальбвакс, критикуя Кетле: «Зачем представлять вид в качестве типа, от которого отдельные особи могут отклоняться только в силу случайности? Почему его единство не может быть следствием двух сосуществующих форм [dualité de conformation], следствием конфликта между двумя или немного бóльшим числом общих органических тенденций, которые уравновешивают друг друга? Что может быть естественней, чем повадки представителей этого вида, выражающие такое расхождение через регулярную серию отклонений от средней величины, которые происходят сразу в двух различных направлениях. <..> Если же отклоняющихся в одном направлении особей становится больше, это будет означать для нас, что вид стремится эволюционировать именно в этом направлении, поскольку претерпевает воздействие одной или множества постоянных причин, способствующих этому» [53, 61].
Если же речь заходит о человеке и его постоянных физиологических признаках, то следует сказать следующее: только сравнительные физиология и патология (в том же смысле, в каком мы говорим о сравнительном литературоведении) различных этнических групп – которые отличаются по своим этическим, религиозным и техническим особенностям, – могли бы строго подтвердить или опровергнуть ряд озвученных нами гипотез, учитывая переплетение жизни и множества ее стилей с различными уровнями социального существования. Тем не менее представляется, что сравнительная человеческая физиология, претендующая на систематичность, всё еще остается дисциплиной, находящейся в проекте. Разумеется, существуют ёмкие сборники, резюмирующие анатомические и физиологические биометрические данные животных и человеческого вида с его этническими группами. В качестве примера такого сборника может быть приведен Tabulae biologicae [24], но этот том предлагает набор перечней, которые не сопровождаются какой бы то ни было попыткой проинтерпретировать сопоставляемые данные. Употребляя термин «сравнительная физиология человека», мы имеем в виду жанр исследований, лучшими примерами которого стали работы Эйкмана, Бенедикта и Озорио де Альмейда, исследующие отношение основного обмена [métabolisme basal] с климатом и расой [25]. Кроме того, нехватка исследований в этом жанре была частично восполнена недавними текстами французского географа Сорра, чьи Биологические основания человеческой географии уже были на этапе окончательной редакции. Мы скажем несколько слов об этой работе ниже, после размышления, которое мы предпочли бы сохранить в первоначальном виде – не столько из соображений оригинальности, сколько в качестве свидетельства нашего сближения [с Сорром]. Ведь если речь заходит о методологии, то сходство куда важнее оригинальности.
Вряд ли кто-то будет спорить с тем, что даже в глазах человека, не имеющего никаких научных познаний, определение физиологических констант на основе средних величин, полученных в лабораторных условиях, рискует представить нормального человека как посредственного, сильно занижая физиологические возможности, на которые способны конкретные люди, воздействующие на себя или среду. На это можно возразить, что со времен Клода Бернара границы лаборатории сильно расширились, а физиология распространила свое влияние на консультационные центры, центры профориентации и институты физической культуры. Иными словами, физиология ожидает от конкретного человека (а вовсе не лабораторного субъекта, поставленного в искусственные условия), что тот сам определит допустимые пределы изменчивости биометрических показателей. Когда Мейер пишет: «Измерение максимальной мышечной силы у человека – это цель, ради которой устанавливают спортивные рекорды» [82, 4.54–14], вспоминается остроумная шутка Тибоде: «На вопрос о том, насколько далеко может прыгнуть человек, отвечают таблицы рекордов, а не физиология» [26]. Так или иначе, физиология – надежный и точный метод учета и установления функционального диапазона, который постепенно приобретается или, скорее, завоевывается человеком. Если и можно говорить о нормальном человеке, определение которого дает физиолог, то только в силу существования нормативных людей – тех, для кого нормально упразднять нормы и учреждать новые.
В качестве проявления человеческой биологической нормативности нас интересуют не только индивидуальные вариации на физиологическую «тему», общую для так называемых цивилизованных белых людей, но и вариации самих тем, наблюдающихся от группы к группе и находящихся в зависимости от образа и уровня жизни, а также от этических или религиозных установок по отношению к жизни, иначе говоря, от коллективных норм жизни. На основе тех же интуиций Шарль Лобри и Тереза Бросс, использовавшие наиболее современные техники регистрации данных, изучали физиологическое воздействие религиозной дисциплины, которая позволила индусским йогам практически полностью подчинить контролю свои вегетативные функции. Этот контроль над собственным телом был настолько велик, что йогам удавалось регулировать свою перистальтику и антиперистальтику при использовании анального сфинктера и сфинктера мочевого пузыря, тем самым стирая физиологическое различие между гладкими и поперечнополосатыми мышцами. Такая степень контроля фактически упраздняет относительную автономию вегетативной нервной системы. Одновременная регистрация пульса и дыхания, электрокардиограмма и измерение основного обмена позволили утверждать, что внутренняя концентрация, направленная на слияние индивида со всеобщим [objet universel][17], производит следующее воздействие: ускоренный сердечный ритм, преобразование ритма и высоты пульса, преобразование электрокардиограммы (низкий вольтаж, исчезновение волн, малая фибрилляция на изоэлектрической линии, замедленный основной обмен) [70, 1604]. Секрет того, как йог воздействует на физиологические функции, в меньшей степени сопряжен с таким феноменом, как воля, и скрыт в технике дыхания: именно от дыхания требуется воздействовать на прочие функции; посредством него тело погружается «в состояние замедленной жизни, сравнимое с гибернацией животных» [Ibid.]. Изменение ритма пульса, варьирующееся в промежутке от 50 до 150 ударов в минуту, 15-минутная остановки дыхания, практически полное отсутствие сокращений сердца – примеры состояний, подрывающих физиологическую норму. Разумеется, всегда остается возможность счесть эти состояния патологическими, но такой вывод явно невозможен: «Если йогам и неизвестна структура их органов, то никак нельзя поспорить с тем, что они полностью контролируют их функции. Они обладают превосходным здоровьем, но оно было достигнуто годами упражнений, которые не удалось бы выдержать без соблюдения законов физиологии». Шарль Лобри и Тереза Бросс заключают, что, работая с этими фактами, мы получаем наглядный пример аспекта человеческой физиологии, довольно сильно отличающегося от обычной животной физиологии: «Воля может оказывать на тело фармакодинамическое воздействие, и это позволяет усмотреть в наших высших психических функциях неограниченный потенциал к осуществлению регуляции и поддержанию порядка» [Ibid.]. Из этого вытекают ремарки Терезы Бросс касательно проблемы патологического: «Когда мы рассматриваем функциональную патологию в связи с задействуемыми в сознательной деятельности психофизиологическими уровнями, проблема патологического кажется тесно связанной с проблемой обучения. Будучи следствием неправильного или вовсе отсутствующего сенсорного обучения, активного и эмоционального, патология настойчиво требует переобучения. Всё чаще и чаще идея здоровья или нормальности перестает сводиться к соответствию внешнему идеалу (атлет как воплощение телесного идеала, бакалавр – интеллектуально-духовного). Она указывает на отношение между индивидуальным сознанием (Я) и теми психофизиологическими образованиями, что лежат в его основании. Тем самым эта идея здоровья носит релятивистски-индивидуалистский характер» [17, 49].
Обсуждая проблемы сравнительных физиологии и патологии, мы вынуждены довольствоваться малым числом источников, но, хотя эти авторы не занимались сравнительным анализом целенаправленно (и это любопытный факт), они приходят к схожим выводам. Рене Порак, который исследовал, как начинается заболевание, на материале функциональных ритмов и их расстройств, показал наличие отношения между образом жизни и кривыми диуреза и температуры (замедленный ритм), пульса и дыхания (учащенный ритм). Юноши из Китая в возрасте от 18 до 25 лет в среднем выделяли 0,5 см3 мочи в минуту с колебаниями, простирающимися от 0,2 до 0,7, в то время как выделение мочи у европейцев того же возраста было равно 1 см3 с колебаниями от 0,8 до 1,5. Порак полагает, что это физиологическое различие объясняется рядом географических и исторических факторов, характерных для китайской цивилизации. Из множества факторов Порак выделяет два главных: специфика питания (чай, рис, ростки) и его режима, определяемая предшествующими поколениями; специфика видов деятельности, которая в Китае в большей степени, чем на Западе, способствует периодическому развитию нервно-мышечной активности. Сидячий образ жизни, установившийся на Западе, вредит водно-солевому обмену. Подобное расстройство не характерно для Китая, сохранившего у своего народа вкус к прогулкам в силу «сильного желания слиться с природой» [94, 4–6].
Изучение дыхательного ритма, а именно учащенного, выявляет [исторические] изменения, связанные с развитием или деградацией потребности в [физической] активности. Эта потребность связана с природными или социальными явлениями, которые задают ритм человеческой работы. С момента возникновения сельского хозяйства солнечный день определял периоды активности большинства людей. Городская культура и требования нововременной экономики нарушили основные физиологические циклы, но сохранили некоторые остаточные признаки последних. К этим основным циклам добавились вторичные циклы. В то время как изменение положения [тела] определяет во вторичных циклах изменение пульса, именно психический фактор является определяющим в случае дыхания. Дыхание учащается, как только глаза под воздействием света открываются и мы пробуждаемся: «Открыть глаза означает начать бодрствовать, означает направить функциональные ритмы на запуск нейромоторной деятельности, – и гибкая дыхательная функция уже готова дать ответ на воздействие внешнего мира: она немедленно реагирует на размыкание век» [94, 62]. Дыхательная функция, обеспечивающая газообмен в легких, настолько важна при взрывном или продолжительном расходовании мышечной энергии, что механизм регуляции должен мгновенно и тончайшим образом обуславливать значительные изменения объема вдыхаемого воздуха. Следовательно, интенсивность дыхания зависит от характера наших атакующих и защитных реакций в ходе нашей «полемики» со средой. Ритм дыхания зависит от осознания нами своего положения в мире.
Читатель надеется, что по итогу своих наблюдений Порак даст терапевтические и гигиенические рекомендации. Так и есть: поскольку физиологические нормы в большей степени характеризуют человеческие привычки, связанные с образом, уровнем и ритмом жизни, а не человеческую природу, всякое диетическое правило должно учитывать эти привычки. Порак приводит пример великолепного терапевтического релятивизма: «Китаянки кормят своих детей молоком на протяжении двух первых лет их жизни. После отлучения от груди дети не питаются молоком; коровье же молоко воспринимается как жидкость, подходящая исключительно для свиней. Тем не менее я часто давал коровье молоко больным, страдающим нефритом. Вскоре у них возникали затруднения с мочеиспусканием. Однако при переводе больного на диету из чая и риса мочеиспускание быстро приходило в норму» [94, 99]. Что же касается причин функциональных заболеваний, то почти все они, если мы обращаем внимание на их начало, связаны с нарушениями ритма, возникшим от усталости или переутомления, другими словами, от осуществления любой деятельности, выходящей за рамки адаптации потребностей индивида к окружению [94, 86]. В связи с этим Порак пишет: «Нельзя удержать тип в пределах его функциональных резервов. Я полагаю, что мы бы наилучшим образом определили человека, назвав его ненасытным существом, которое всегда опережает свои потребности» [94, 89]. И таково прекрасное определение здоровья, благодаря которому мы можем понять, каким образом последнее соотносится с болезнью.
Когда Марсель Лаббе изучает этиологию болезней питания, главным образом диабета, он приходит к аналогичным заключениям: «Болезни питания никогда не сводятся к болезням отдельных органов, выступая функциональными заболеваниями. <..> Плохое питание играет важнейшую роль при возникновении расстройств питания. <..> Ожирение – самое распространенное и простое из этих заболеваний, обязанное пагубному воспитанию [éducation], полученному от родителей. <..> Большинство болезней питания можно предотвратить. <..> Прежде всего я говорю о затрагивающих питание и образ жизни вредных привычках, которых индивиды должны избегать, тогда как их родители, уже имеющие таковые, должны попытаться не передать их своим детям» [65, 10.501]. Нельзя ли вслед за Лобри и Бросс, Пораком и Лаббе заключить, что рассматривать обучение определенным функциям как средство лечения – значит допускать, что функциональные константы представляют собой нормы, возникшие как следствие привычек. Созданное привычкой разрушается и восстанавливается ею. Если можно неметафорически определить болезни как «пороки», то необходимо и неметафорически определить физиологические константы как vertu, понимаемую в античном смысле, сочетающем добродетель, могущество и действие.
Исследования Сорра касательно влияния климата, диеты и биологической окружающей среды на физиологические и патологические признаки человека имеют совершенно иное значение, нежели работы, содержание которых мы только что кратко изложили. Примечательно, что каждая озвученная им точка зрения имеет обоснование, а авторские наблюдения подтверждаются. Адаптация людей к проживанию на определенной высоте над уровнем моря и ее наследственное воздействие [109, 51]; проблемы, связанные с воздействием света [109, 54]; термотолерантность [109, 58]; акклиматизация [109, 94]; питание за счет живой среды, созданной человеком [109, 120]; географическое распространение и пластическое воздействие диеты [109, 245, 275]; ареал распространения патогенных комплексов (сонная болезнь, малярия, чума и т. д.) [109, 291] – все перечисленные проблемы рассматриваются с большой степенью точности, широким охватом различных эмпирических данных и надлежащим здравомыслием. Разумеется, Сорр прежде всего интересуется экологией человека и исследует проблемы заселения определенных территорий. Но в конечном счете все они сводятся к проблеме адаптации, и мы видим, насколько большой интерес представляет работа географа с точки зрения методологии объяснения биологических норм. Сорр осознаёт всю важность космополитизма, присущего человеческому виду, для выстраивания теории относительной неустойчивости физиологических констант, которая занимается состояниями ложного адаптивного равновесия с целью объяснения болезней и мутаций; отношениями анатомо-физиологических констант, не без оснований расцениваемых им как нормы [109, 249]; спецификой коллективной диеты; несводимостью техник создания особой человеческой среды к исключительно утилитарным причинам; важностью косвенного воздействия человеческой психики, которая, направляя деятельность человека, воздействует на характеристики организма, длительное время считавшиеся естественными (рост, вес, коллективная наследственная предрасположенность к определенным заболеваниям). В заключение Сорр ставит перед собой задачу показать, что человек, рассматриваемый коллективно, находится в поиске «функционального оптимума», другими словами, такого значения каждой составляющей его среды, при котором определенная функция будет выполняться наилучшим образом. Физиологические константы постоянны, но это постоянство не абсолютно. Для каждой функции и для совокупности этих функций существует диапазон, в котором проявляется способность адаптации группы или вида. Так, благоприятные условия определяют область расселения, где единообразие человеческих признаков выражает не инерцию, ставшую результатом детерминизма, но стабильность результата, сохраняющегося благодаря коллективному бессознательному усилию [109, 415–416]. Само собой разумеется, что нам приятно наблюдать, как географ обосновывает надежность своих результатов, опираясь на предлагаемую здесь интерпретацию биологических констант. В конкретной группе, которая приписывает им статус нормы, константы, проявляющиеся с определенной частотой, выражаются средними значениями. В то же время подобная норма действительно выражает нормативность. Физиологическая константа – выражение физиологического оптимума в конкретных условиях, которые создает для себя как живое в целом, так и homo faber в частности.
На основе этих заключений мы проинтерпретируем любопытные данные, полученные Палем и Монглондом по уровню гликемии у африканцев, хотя сделаем это несколько иначе, чем сами авторы [92 bis]. Среди 84 коренных жителей Браззавиля гипогликемия наблюдалась у 66%, у 39% из которых эта гипогликемия находилась в промежутке между 0,90 и 0,75 г глюкозы на литр крови, а у 27% – ниже 0,75 г глюкозы на литр крови. Согласно Палю и Монглонду, черный цвет кожи преимущественно свидетельствует о гипогликемии. Так или иначе, темнокожие без явных осложнений (в частности конвульсий и комы) переносят соответствующий уровень гипогликемии, который мог бы тяжело переживаться или быть смертельным для жителя Европы. Причины этой гипогликемии следует искать в хроническом недоедании, малярии, а также хроническом и множественном паразитозе кишечника: «Эти состояния находятся на границе между физиологией и патологией. С точки зрения европейца, это патология, но с точки зрения аборигенов, они столь тесно вплетены в привычное состояние африканцев, что в отсутствие возможного сравнения с белым человеком эти состояния могли бы считаться практически нормальными» [92 bis, 767]. Мы полагаем, что если состояние европейца и может быть взято в качестве нормы, то лишь в силу того, что его образ жизни признается нормативным. Лефру, а вместе с ним Паль и Монглонд, рассматривает вялость африканца как следствие гипогликемии [76 bis, 278; 92 bis, 767]. Эти авторы утверждают, что африканец живет соразмерно своим возможностям. Но разве нельзя сказать, что физиологические возможности африканца соразмерны жизни, которую он ведет?
Относительность некоторых аспектов анатомо-физиологических норм и, как следствие, некоторых патологических расстройств, связанных с образом жизни и способом существования, проявляется не только через сравнения этнических групп и культур, наблюдаемых в настоящий момент, но также благодаря сравнению этих групп с теми, что некогда исчезли. Разумеется, палеопатология всё еще располагает куда более скромной документацией, нежели палеонтология и палеография, однако смелые заключения, которые могут быть выведены из нее, заслуживают освещения.
Паль, который первым во Франции смог обобщить все исследования такого рода, заимствует у Роя Ли Муди [27] определение палеопатологического свидетельства: всякое отклонение от здорового телесного состояния, которое оставило видимый отпечаток на скелете-ископаемом [92, 16]. Если обточенный кремень и человеческое искусство эпохи каменного века снабжают нас сведениями о том, как воевали, работали и мыслили эти люди, то их скелет знакомит нас с историей их страдания [92, 307]. Погружаясь в историю человеческого вида, палеопатология позволяет взглянуть на патологический факт как на результат симбиоза, если мы исследуем инфекционные заболевания, которые затрагивают не только человека, но всякое живое существо, или как на следствие уровня культуры и образа жизни, если изучаются болезни питания. Болезни, которыми страдал доисторический человек, были представлены в совсем ином численном соотношении, нежели сегодня. Анри Валлуа доводит до нашего сведения, что, даже изучая одну французскую доисторию, мы обнаруживаем туберкулез на материале тысяч сохранившихся скелетов [113, 672]. Отсутствие рахита, вызываемого нехваткой витамина D, было нормальным в эпоху, когда человек питался сырыми или слабо обработанными продуктами [Ibid.], а появление зубного кариеса, неизвестного первобытным людям, было вызвано цивилизацией и сопряжено с использованием крахмалопродуктов и приготовлением пищи на огне, разрушающих витамины, необходимые для усвоения кальция [113, 677]. Остеоартрит был куда больше распространен в каменном веке и последующих эпохах, чем сейчас, что было сопряжено с недостаточным питанием, холодным или сырым климатом. Уменьшение числа больных остеоартритом в наши дни связано с улучшением диеты, а также более гигиеничным образом жизни [113, 672].
Нетрудно представить, в чем заключается сложность исследования болезней, пластическое или деформирующее воздействие которых не отразилось на ископаемых скелетах, обнаруживаемых при археологических раскопках. В силу этой трудности выводы, сформулированные в рамках подобных исследований, требуют особой осторожности. Но если можно рассуждать о доисторической патологии, то нам следовало бы научиться говорить и о доисторической физиологии точно так же, как мы, не допуская особой погрешности, говорим о доисторической анатомии. И здесь снова прослеживается связь биологических норм с человеческой средой, одновременно играющей роль и причины, и следствия строения и поведения человека. Паль разумно отмечает, что раз Буль смог определить по человеку из Ла-Шапель «классическую» анатомию неандертальцев, то мы – без особой натяжки – могли бы увидеть в нем идеальный пример человеческих останков, используемых в качестве палеопатологического свидетельства: по скелету этого человека видно, что он страдал от альвеолярной пиореи, двустороннего артрита тазобедренного сустава, а также шейного и поясничного спондилёза. И это действительно было бы так, не знай мы о различиях в мировом климате, техническом оснащении и образе жизни, которые [отделяют настоящее от прошлого и] позволяют взглянуть на сегодняшнее ненормальное как на вчерашнее нормальное.
Если и затруднительно оспорить качество приводимых выше наблюдений, то, вероятно, найдутся желающие оспорить выводы, к которым они приводят, а именно, что физиологические константы можно считать результатом жизненных норм, производных от определенных привычек. В ответ на сомнения мы заметим, что эти нормы представляются не продуктом индивидуальных привычек, которые мог бы приобрести или утратить отдельный человек. Хотя мы допускаем функциональную пластичность человека, не следует думать о ней как о полной и мгновенной податливости изменениям или как о чисто индивидуальной гибкости. При учете всех оговорок заявить, что человек обладает физиологическими признаками, связанными с его деятельностью, не означает внушать каждому индивиду, будто тот может изменить уровень своей гликемии или свой основной обмен методом Куэ[18] или переездом. Физиологическое явление, вырабатываемое видом тысячелетиями, нельзя изменить за несколько дней. Фёлькер показал, что основной обмен не меняют, переезжая из Гамбурга в Исландию. Схожую позицию выразил Бенедикт, когда комментировал переселение коренных американцев, двигавшихся с Севера в субтропические регионы. В то же время он установил, что уровень метаболизма китаянок, долгое время живущих в США, ниже американской нормы. Помимо этого, Бенедикт обнаружил, что у австралийских аборигенов (коката) основной обмен ниже, чем у живущих в США белых людей того же веса и возраста; у индейцев майя, напротив, общий обмен выше, несмотря на замедленный пульс и постоянно пониженное артериальное давление. Таким образом, вместе с Кайзером и Дончеффом можно заключить: «Кажется доказанным, что климатические факторы не оказывают прямого воздействия на метаболизм человека. Воздействуя на образ жизни и тем самым способствуя закреплению особых расовых признаков, климатический фактор постепенно воздействует на основной обмен в долгосрочной перспективе» [62, 286].
Иными словами, считать средние значения человеческих физиологических констант выражением коллективных жизненных норм – значит лишь заявить, что, изобретая различные образы жизни, человеческий вид изобретает различные физиологические повадки. Но разве образ жизни – обязанность? Работы французской географической школы показали, что наша география – не рок: среда предлагает человеку лишь потенциальные способы применения техники и коллективной деятельности. И задействование каких-то из них – предмет выбора. Однако следует уточнить, что здесь не имеется в виду явный и сознательный выбор. С того момента, как множество коллективных жизненных норм становятся возможными в конкретной среде, та из них, что принимается и кажется наиболее естественной в силу своей древности, по сути и представляется выбранной.
Тем не менее в отдельных случаях в физиологических повадках можно усмотреть явное влияние выбора. Именно такой урок следует из наблюдений и опытов, связанных с колебаниями температуры у теплокровных животных или с их суточным ритмом.
Работы Кайзера и его коллег по изучению суточного ритма у голубей позволили установить, что дневное и ночное изменение внутренней температуры тела у теплокровного животного – это проявление вегетативной нервной системы в зависимости от ее отношений [со средой]. Ночное замедление обмена [веществ] – следствие подавления световых и звуковых раздражителей. Суточный ритм исчезает у голубя, которого в ходе эксперимента ослепили и изолировали от своих сородичей. В то же время изменение порядка чередования тьмы и света меняет суточный ритм у голубя на противоположный спустя несколько дней. Этот ритм связан с условным рефлексом, который поддерживается благодаря естественной сменяемости дня и ночи. Что же касается механизма [понижения температуры], то его суть не в ночном снижении возбудимости терморегуляционных центров нервной системы, а в выработке дополнительного тепла в течение дня, которое добавляется к теплообразованию, регулируемому одинаково днем и ночью. Это [дополнительное] тепло зависит от возбуждения, исходящего от среды и ее температуры: с наступлением холодов его выделение возрастает. Когда любое выделение тепла в результате мышечной активности исключается, усиливающаяся необходимость поддержания постурального тонуса оказывается единственной причиной, объясняющей ритмичность суточного изменения температуры. Суточный ритм температуры у теплокровных животных связан с изменением отношения всего организма к окружающей среде. Даже пребывая в покое, животное тратит часть энергии на поддержание тонуса, сохранение определенного уровня бдительности и готовности, если среда требует перечисленного, ведь простое бодрствование – это поведение, которое и в отсутствие угрозы энергетически затратно [60; 61; 62; 63].
Эти выводы проливают свет на наблюдения за человеком, результаты которых часто казались противоречивыми. Ни Моссо, ни Бенедикт не сумели доказать, что нормальная температурная кривая зависит от условий окружающей среды. Но в 1907-м Тулуз и Пьерон утверждали, что инверсия жизненных условий (ночная активность, дневной покой) человека приводит к инверсии его суточного температурного ритма. Как объяснить это противоречие? Дело в том, что Бенедикт наблюдал за субъектами, которые были не привычны к ночному образу жизни и даже во время дневного отдыха участвовали в обычной [normale] жизни своей среды. Согласно Кайзеру, пока условия эксперимента не предполагают полной инверсии образа жизни, продемонстрировать зависимость между ритмом и средой невозможно. Эту интерпретацию можно подтвердить следующими фактами: суточный ритм постепенно начинает проявляться у грудных детей по мере их психического развития; спустя неделю жизни разница в дневной и ночной температуре достигает 0,09 градуса, в пять месяцев – 0,37 градуса, между двумя и пятью годами – 0,95. Отдельные авторы, в число которых входят Осборн и Феклер, изучали суточный ритм в ходе длительных путешествий и в итоге констатировали, что он соответствует местному времени [61, 304–306]. Линдхарт привлекает внимание к тому факту, что в ходе датской экспедиции в Гренландию, проходившей в 1906 и 1908 годах, суточный ритм участников соответствовал местному времени; помимо этого, экспедиции удалось сдвинуть как «день» каждого участника команды на 12 часов, так и их температурную кривую. Тем не менее экспедиции не удалось достичь полной инверсии этого ритма в силу устойчивого характера ряда нормальных активностей [28].
Только что мы рассмотрели пример константы, зависящей от условий деятельности, коллективного и даже индивидуального образа жизни. Ее относительный характер выражает нормы человеческого поведения посредством условного рефлекса, запускающегося или нет в зависимости от обстоятельств. Человеческая воля и техника могут трансформировать ночь в день не только в рамках среды, где разворачивается человеческая деятельность, но в самом организме, деятельность которого противостоит среде. Нам неизвестно, в какой степени иные физиологические константы могут быть проанализированы и схожим образом представлены в качестве следствия гибкой адаптации человеческого поведения. Тем не менее нам важно не столько найти предварительное решение проблемы физиологических констант, сколько показать: эта проблема заслуживает того, чтобы быть поставленной. Так или иначе, мы полагаем, что термин «поведение» надлежащим образом используется в вышеприведенном примере. С того момента, как условный рефлекс приводит в действие кору мозга, слово «рефлекс» не следует трактовать в строгом смысле, поскольку в этой ситуации мы имеем дело с глобальным, а вовсе не сегментарным, функциональным явлением.
Итак, мы показали, что следует различать норму и среднее значение: попытки соединить два этих термина в одно целое, пренебрегая особенностями первого, – напрасное занятие. Кажется, что вместо объективного [количественного] определения нормального для физиологии было бы куда важнее осознать идею об изначальной нормативности жизни. Истинная роль этой науки могла бы состоять в строгом определении содержания норм, посредством которых жизнь преуспела в собственной стабилизации; кроме того, выполнение этой роли предполагает отсутствие предрассудков касательно возможности или невозможности вероятной корректировки этих норм. Биша говорит, что животное обитает в мире, тогда как растение – в месте, где оно родилось. Представляется, что это высказывание куда лучше описывает человека, нежели животное. Человек успешно адаптируется к любому климату: это единственное животное (быть может, за исключением пауков), чья зона обитания покрывает всю планету. Кроме того, это единственное животное, которое благодаря технике успешно изменяет окружающую среду, в которой разворачивается его деятельность. Тем самым человек оказывается единственным видом, способным к [контролируемому] изменению [среды]. Абсурдно ли полагать, что в конечном счете естественные органы человека могут выражать влияние искусственных органов, посредством которых он приумножил и всё еще приумножает способности первых? Не будем забывать, что большинство биологов решают проблему наследования приобретенных признаков, давая на нее отрицательный ответ. Мы позволим себе задаться вопросом, не находится ли теория воздействия среды на живые организмы на пороге выхода из длительного периода ее дискредитации? [29]* Разумеется, нам могли бы возразить, что биологические константы выражают воздействие внешних условий на живое существо, в свете чего наше допущение о нормативной ценности самих констант лишено смысла. И это было бы верно, если бы изменчивые биологические признаки выражали изменение среды подобно тому, как ускорение свободного падения связано с широтой. Но мы повторим: биологические функции непостижимы в том виде, в каком их открывает нам наблюдение, если они выражают только состояния материи, которая пассивна перед изменениями среды. О мире всякого живого существа можно заявить то же, что Райнингер говорил о мире человека: «Unser Weltbild ist immer zugleich ein Wertbild» [30] – «Картина мира всегда отражает картину ценностей».