Конечно, Кожев не верил в мирный прогресс как путь к единству Бога и Софии. Бессмертие он заменил готовностью к смерти и одухотворением тела – и то и другое должно было быть достигнуто через негативность труда. Кожев прекрасно понимал, как он использовал христианскую традицию. Во «Введении» он пишет, что следует принять христианскую антропологию и отвергнуть христианское богословие[48]. Под христианской антропологией понимается концепция человека как синтеза всеобщего и частного. По мнению Кожева, христианство – религия рабов. Так что христианство видит в мире только частное – частные варианты труда. Всеобщность изгоняется в потустороннее – в иной, духовный мир, в котором Бог – абсолютный господин. Атеистическая реформа христианства означает замену Бога смертью в качестве абсолютного господина. Воображаемый мир христианского всеобщего упраздняется. Теперь всеобщность предстает как каста господ, готовых к битве не на жизнь, а на смерть. Это возвращение господ можно рассматривать как возвращение к греко-римской Античности. Но это лишь частичное возвращение. Постхристианский господин работает, а постхристианский раб готов сражаться. В постхристианском мире христианский синтез всеобщего и частного принимает форму синтеза рабочего и солдата – политического андрогина, появление которого знаменует собой конец истории.

Согласно Кожеву, Наполеон был как раз таким политическим андрогином, который довел до совершенства идеал Французской революции, воплотив его в жизнь. Величайшее достижение Гегеля как философа Кожев усматривал в его решении понять Наполеона:

Из современных же Гегелю философов почти никто этой задачи не ставил. И никто, кроме Гегеля, с ней не справился. Ибо Гегель оказался единственным, кто смог принять и оправдать Наполеона, т. е. «вывести» его существование из первоначал своей философии, из своей антропологии, из своей концепции истории. Прочим пришлось осуждать Наполеона, т. е. осуждать историческую реальность, и историческая реальность – по этой самой причине – вынесла свой приговор их философским системам[49].

Понять Наполеона, вместо того чтобы осуждать его, значило достичь абсолютного Знания. Кожев пишет далее о Гегеле:

Поняв себя посредством понимания антропогенного исторического процесса, который привел к появлению Наполеона и его современников, в его целостности и поняв суть этого процесса через понимание себя, Гегель открыл свое единичное сознание законченному целому реального всемирно-исторического процесса, и оно заполнило его сознание изнутри. Его сознание сделалось, таким образом, столь же целостным, всеобщим, как и тот процесс, который оно постигло, постигая себя самого, и вот это полностью сознающее себя сознание и есть абсолютное Знание[50].